November 17th, 2021

К вопросу об иммунном ответе

Герман ДЬЯКОНОВ *

Время заставляет вновь вернуться к проблемам иммунологии. Разговоры с собеседниками различной степени погруженности в проблему позволяют сделать следующее заключение: в общем коллективный разум населения близок к абсолютно правильному пониманию названных проблем, однако знания эти разбросаны по разным человеческим особям, так что само население весьма далеко от коллективного иммунитета к коронавирусной инфекции.

Полагая себя воинствующим дилетантом, считаю своим долгом «на пальцах» рассмотреть основы устройства и работы нашей системы защиты – иммунной системы. Все-таки я более четверти века обслуживал своими скудными усилиями программиста разные медицинские организации Куйбышева/Самары: Диагностический и ожоговый центры, клинику Ерошевского, Клиники медуниверситета.
Переходим к драме, которую назовем «Иммунный ответ». Завязка такова: нечто мерзкое нападает на жителя нашей планеты. У этого жителя, во-первых, есть подаренные эволюцией средства защиты и, во-вторых, подаренный наукой арсенал антивирусных вакцин.


[Spoiler (click to open)]
Далее, как и во всякой драме, действующие лица и исполнители. Начнем с описания персонажей отрицательных. У них общее имя антигены (не путать с Антигоной). Это любое вещество, которое подвергшийся атаке организм рассматривает как вредоносное. Оговоримся сразу: такие вещества, как железо, сера, простые соли и кислоты антигенами не являются, если… словом, чуть ниже описаны гаптены. В большинстве своем антигены – это белки, однако некоторые простые вещества, даже металлы, бывают антигенами в сочетании с собственными белками организма и их модификациями. К примеру, так называемые гаптены, низкомолекулярные вещества, сами по себе безвредные, прицепившись к определенному белку, несут угрозу.
Особенно паршиво обстоят дела с микроорганизмами-агрессорами. Некоторые работают в межклеточной среде, а некоторые вредят, вторгшись внутрь клетки. Но на борьбу с этой нечистью встают отважные антитела. На каждый хитрый антиген есть свое антитело. Это называется специфичностью иммунной реакции. Как и всякая грамотно выстроенная оборонительная система, наша защита является глубоко эшелонированной. Первый эшелон – наши кожные и слизистые покровы и имеющиеся в различных местах (в крови, в желудке, в слюне, слезах и так далее) различные ферментативные системы, такие как лизоцим, пропердин (звиняйте, дамочки).
Кроме того, у организмов имеется резистентность, не совсем правильно называемая системой врожденного иммунитета. Здесь никакого иммунного ответа в строгом понимании нет, потому что в этот эшелон обороны что ни кинь, всё будет сметено могучим ураганом, невзирая на то, белок это или какая еще субстанция. Здесь крушится всё без разбора. Ведь кожа не пускает ничего, желудочный сок одинаково кислый для всего, что в нем плавает. У иммунной системы, повторяю, ответ всегда вызывается конкретным «вопросом».
Что же это за конкретность, она же специфичность? Для этого вспомним о таком компоненте крови, как лейкоциты, белые кровяные тельца. Ну да, имеются они в крови, это точно, но важно то, что они могут съежиться так, что из мельчайшего кровеносного сосудика могут выйти наружу (внутрь просочиться, естественно, тоже сумеют). Вы будете смеяться, но внутри них на некоторое время образуются нити из белков актина и миозина. Вы не ошиблись, это белки, обеспечивающие работу наших мускулов.
Наиболее важная роль играется лейкоцитами вида лимфоциты. Лимфоциты образуют две популяции: В-клетки и Т-клетки. Это контрразведка нашего тела. Названные клетки распознают врага на ощупь. А иначе-то как же, иначе просто никак в полной-то темноте. Каждая В-клетка эволюцией специально обучена выстраивать на своей поверхности конфигурацию из молекул, по системе «ключ – замок» подходящую к форме поверхности единственного антигена.
Вот она, специфичность в действии. Т-клетки образуют несколько субпопуляций, каждая из которых играет в нашей пьесе собственную роль. Одна из них обслуживает В-клетки, помогая им размножаться, созревать и создавать антитела. Другая взаимодействует с фагоцитами (что означает «пожиратели клеток»), помогая уничтожать проглоченные крошками-проглотами микроорганизмы. Эти два сорта Т-клеток называются хелперами, помощниками, и обозначаются Тх. Иная функция возложена на Т-лимфоциты третьей популяции, которые называются цитотоксическими (Тц), поскольку они уничтожают клетки собственного организма, если внутри них обнаружено заражение.
Но вернемся к дихотомии «врожденный/приобретенный иммунитет». У неспецифического, примордиального инструмента защиты есть инструкция – «убей чужака», которая выполняется, невзирая на личностные характеристики последнего. Это оружие начало создаваться в процессе филогенеза, то есть эволюционно, и окончательно формируется в процессе онтогенеза, то есть во время внутриутробного нашего жития. Совершенно ясно, что возможности такого арсенала ограничены, поскольку они очерчены только теми конфигурациями вражеских агентов, которые сформированы механизмом наследственности. Ему уже примерно полтора миллиарда лет, и он до сих пор эффективен при защите первичноротых (разные червячки-паучки) и даже низших вторичноротых (мы с вами тоже вторичноротые, но, будучи читателями «Свежей газеты», уж никак не низшие) многоклеточных животных, а в несколько иной форме – и растений. С тех пор эволюция «наградила» мир огромным количеством бактерий, вирусов, прочих мерзавцев, угрожающих нам, но которые не учитываются нашей наследственностью.
Так что та же самая эволюция, наша прапрапраматерь, подарила нам настоящий иммунитет, обладающий возможностью, во-первых, знать в лицо каждый отдельно взятый антиген (как вид), во-вторых, формировать оружие целенаправленное, в-третьих, запоминать образ врага, порой навек. Это пример адаптивной системы, как говорят кибернетики. Продолжая кибернетическую линию, заметим себе, что в нашем случае активно и эффективно работает система распознавания образов (по-умному – паттернов). Паттерны патогенности образуются как молекулярные картинки, которые отсутствуют среди таких картинок в организме хозяина и поэтому устойчиво связаны с сигналом тревоги.
Конечно, и во врожденной системе нечто подобное имеется, но фототека вражьих агентов не изменяется. Кстати, если некий антигенный предмет будет употреблен нами в пищу, что происходит сплошь и рядом, никакой иммунной реакции быть не должно. Да, не должно, однако бывает. Аллергии на апельсины, к примеру. Но это сбой нормальной работы нашей защитницы.
Теперь посмотрим, откуда что берется. Благодетелем тут служит наш костный мозг, работающий всегда, а не после долгих размышлений, как его головной собрат. Процесс гемопоэза, сиречь кроветворения, после генерации кроветворных стволовых (sic!) клеток распадается на две ветви.
Первая называется миелопоэз и порождает клетки, обеспечивающие в основном неспецифическую защиту (врожденный иммунитет). Эти клетки суть базофилы, эозинофилы, нейтрофилы и моноциты двух типов: макрофаги и дендритные клетки. Тут же образуются и так называемые тучные клетки.
Вторая ветвь носит название лимфопоэза и порождает клетки, работающие, опять-таки, в основном на адаптивный иммунитет: В- и Т-клетки, а также особые клетки, так называемые естественные киллеры (на – да, клетки-убийцы). Помимо костного мозга, очевидно, свою важную роль играет тимус (он же вилочковая железа, по виду как крошечные легкие, расположенная за серединкой грудинной кости). Именно там созревают и обучаются Т-клетки; потому они так называются.
А потом все эти маленькие герои начинают свое путешествие по нашему организму, переносимые кровью и лимфой. Так-то они люди мирные, но стоит врагу нарушить рубежи нашего организма, как все они бросаются в бой. Поле боя заметно почти сразу: это воспаление. Но мы чуть не забыли, что всё это воинство образует не просто абы какую свалку, нет, в деле участвуют антитела. Пару слов о них. Это сывороточные белки. Насчитывается их более десяти тысяч. Международные ученые называют их иммуноглобулинами и пишут Ig. Точнее, их пять типов: IgM, IgG, IgA, IgE и IgD.
Но всё не так просто. Они очень волатильны. Допустим, вы вакцинировались. Так вот антитела в вашем организме появляются обычно в указанном порядке, а не кучей. Есть гипотеза, что эта последовательность иллюстрирует онтогенетический порядок филогенетического развития живого. Каждое антитело способно прицепить к себе две молекулы антигена, что в конечном итоге приводит к образованию конгломератов комплекса антиген-антитело. Правда, если один из компонентов присутствует в избыточном количестве, крупные «комки» возникнуть, естественно, не могут по понятной причине: местов нету!

* Специалист по теории информатики.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 11 ноября 2021 года, № 21 (218)

Ходили мы походами в далекие края

Рубрика: Воспоминания в эпоху ковида

Татьяна ПЕТРОВА *
Фото автора

Впервые за границей мне довелось побывать в 1979 году, когда на хранительской стажировке в ГТГ нас повезли в Армению: Звартноц, Гегард, Гарни, озеро Севан… Какая же заграница – это страна СССР, которой сейчас уже нет на карте! Но воспринималась она именно заграницей, не только из-за своих уникальных древностей, широты природных пространств, но и из-за совершенно особенного духа, обычаев, настроя – к примеру, потрясало то, что в газетном киоске тебе не давали сдачу с рубля и приходилось напоминать и долго дожидаться этой сдачи (а рубль тогда для нас был весьма крупной купюрой).

Самарские искусствоведы в Венеции

[Spoiler (click to open)]
Настоящим же первым выездом за границу стала поездка в Индию в конце 1985 года – вместе с реставратором из Москвы мы привезли в Нью-Дели, в Музей современного искусства, выставку картин конца ХIХ – 1-й половины ХХ века из собрания нашего музея, ее также разбавили советскими работами из собрания ГТГ.
Директор музея, не обращая на меня никакого внимания, хотя я была и руководителем делегации, и куратором выставки, развесил картины в мое отсутствие: Шишкин, Крамской, Самохвалов и Кончаловский были поданы скопом, экспозиция строилась по цветовым пятнам, мне удалось лишь после вмешательства сотрудника нашего посольства устранить некоторые ляпы. Это, кстати, было время борьбы с алкоголизмом, мы встречали новый, 1986 год в советском посольстве, разливая спиртное под столом под новогоднюю речь Горбачева, и предвкушали новые невиданные горизонты впереди. И они таки наступили.
Но Индия – это Индия. В компании студенток из МГУ, проходящих языковую практику в Дели, мы свободно передвигались по городу (запрещалось лишь посещать Старый город), ездили в автобусах в толще простого индийского народа, много ходили пешком. Кутб-Минар, гробница Хумаюна, Туглакабад, Железная колонна, Красный форт в Старом городе… Побывали в Агре. Оставив обувь у входа, блуждали по террасе Тадж-Махала, очарованные мраморным чудом уникального памятника человеческой любви, и вдруг заметили вдали стаю грифов, сгрудившихся на отмели Джамуны над телом очередного отпущенного на волю волн покойника. Потом – Раджастхан, дворец Амбер; поднимались к нему на слоне, всякий раз основательно подпрыгивая на деревянном сиденье, когда он переваливался с ноги на ногу. И еще была поездка в Лакхнау, центр шиитской культуры, где мы посетили реставрационный центр.
40 дней в Индии при почти полной свободе (куратор из советского посольства нами особенно не интересовался). Это невероятное, радостное, до сих пор живое воспоминание. К сожалению, все окончилось не совсем приятно. Настало время возвращаться домой, нас с реставратором благополучно переправили в Москву, заверив, что следом вернется и наша выставка, однако этого не произошло: вернувшись, мы еще неделю ждали ее в Шереметьеве, мне пришлось побывать на ковре в министерстве культуры СССР и наслушаться самых нелицеприятных высказываний. Оказывается, наш замечательный «Аэрофлот» в должное время отложил погрузку выставки, так как необходимо было срочно отправить в Москву скоропортящийся груз (кажется, куриные тушки), ну, а картины не портятся, могут и подождать. Начался период муссонных дождей, ящики стояли под открытым небом довольно долго; наконец, их вернули в Москву. Удивительно, но ущерб был не слишком велик: пострадали некоторые рамы, до картин вода не добралась. Но для меня все это стало настоящим шоком. Вот так закончилась поездка в Индию.
***
1990-е – вот тут уже простор и свобода! Прорвало железный занавес, и в Европу, Азию, Австралию и Америку устремился поток авангардных выставок, в которых в разной степени принимали участие те провинциальные музеи, в собраниях которых сохранился русский авангард. У нас было что показать. Вещи незадолго перед этим были отправлены в Москву на реставрацию, и прямо оттуда некоторые вошли в состав «Великой Утопии» (проект Музея Гуггенхайма и наших российских кураторов). «Великая Утопия» (русский и советский авангард 1915–1932) побывала в Голландии (Амстердам), Германии (Франкфурт), а потом добралась и до Нью-Йорка.
Амстердам, 1992 год. Перед королевским дворцом на площади играет музыка, мне кажется – я в сказке, в стране «Золотого ключика», и вот сейчас откроется представление с Карабасом-Барабасом, Пьеро, Мальвиной и Буратино! Никто на улице не обращает на тебя внимания; каналы, каналы (совсем как в Петербурге!), цветочные рынки погонными метрами вдоль каналов. Со встретившими нас нидерландскими дамами пытаюсь поговорить по-немецки, ощущаю их сдержанное недоумение – но какой восторг: я впервые в Европе! Stedelijk Museum (Городской музей), где разместилась наша «Великая Утопия», Rijksmuseum (Национальный музей Нидерландов) с рембрандтовским «Ночным дозором», наконец, Музей Винсента ван Гога!!! Но не будем задерживаться, еще многое впереди.
1993-й. Выставка авангарда в Эдинбурге. Сначала – перелет в Лондон в компании директоров российских музеев. Экскурсия по городу. Лондонский Тауэр, мост Тауэра, Вестминстерское аббатство, Букингемский дворец, собор Святого Павла… Далее из Лондона на поезде в Эдинбург. Среди зеленых полей, пасущихся белых овечек наконец въезжаем в знаменитый местный туман. Прибываем в Эдинбург рано утром и узнаем, что можем спать в поезде сколько угодно, он так и будет стоять на пути.
Национальная галерея, Музей современного искусства, где развернута выставка авангарда из музеев российской провинции. Город темно-серый, какой-то отрешенный: Эдинбургский замок на холме, дворец Холируд, неоготический монумент Вальтера Скотта – и всё имеет какой-то мрачный оттенок, всё как бы осенено витающими духами Р.-Л. Стивенсона и убиенной Марии Стюарт. Прием делегации в особняке лорда Розебери «Долмени-хаус» в 10 км от Эдинбурга, где хранятся коллекции английской живописи ХVIII века, картоны Гойи для гобеленовой мануфактуры и находится «комната Наполеона» с его личными вещами. Конечно же, шотландцы в юбочках и шотландский же скотч.
***
Но впереди Австралия! 1996 год. Выставка авангарда в Перте, столице штата Западная Австралия, расположенном на юго-западе материка на берегу Индийского океана! Три перелета: Дели, Сингапур и потом уже – Перт. В последнем интервале летели с местными жителями, бабушками и детьми, все, похоже, знали друг друга и оживленно общались, как веселая компания в какой-нибудь местной электричке. Как только ступила на австралийскую землю, первым делом – голову вверх, ведь в Южном полушарии должна быть особенная Луна, с перевернутым вверх ногами «человеком с мешком»! Так и есть!

… и в Австралии

В музее Перта можно увидеть искусство аборигенов, самих же коренных жителей мне практически увидеть не довелось. Наиболее яркие впечатления – конечно же, природа, эвкалипты, которых тут невероятное число видов, цветут какими-то неземными цветами! Кстати, им периодически полагается гореть, иначе при более низкой температуре их семена не прорастут.
И сказочная красота огороженных зеленых пастбищ с белыми райскими стадами овечек, которые видят людей лишь тогда, когда те приезжают их стричь, и невероятная широта Индийского океана (омыла в нем ноги), и, если поглядеть в сторону юга, то там совсем недалеко – Антарктида! В заказнике на самом юге материка довелось кормить кенгуру, страусов и верблюдов. Первые вежливо ели с руки, верблюд пытался укусить. Там же, на самом юге, побывали на винограднике по приглашению владельца его – молодого человека с замечательной фамилией Кillerby, где отведали чудесного красного вина.
***
А дальше меня ждала Германия. В 1998-м по протекции коллекционеров Якоба и Кенды Бар-Гера состоялась выставка русской графики из собрания нашего музея в Доме культуры компании «Байер» в Леверкузене. Аннэта Яковлевна Басс отвезла ее в Леверкузен, мне предстояло забирать ее через некоторое время. И вот с температурой под 38 (умудрилась простыть в поезде, когда ездила в Саратов за визой) прибываю в аэропорт Кёльн-Бонн в январе 1999-го. С встречающей пытаюсь говорить по-немецки, она меня не понимает. Но, слава Богу, можно позвонить Якобу. И вот несколько дней я обитаю в Леверкузене и езжу оттуда в Кёльн и в Дюссельдорф, хожу без карты по улицам и каким-то десятым чувством нахожу Кунстмузеум в Дюссельдорфе, ну а в Кёльне живут Бар-Геры, тут я почти как дома.
Но это была репетиция. В 2001-м немецкие друзья приглашают на стажировку в Штутгарт на три месяца. До меня и после там побывали многие самарские художники, в основном исповедующие contemporary art. Как-то в их среду затесалась и я. Итак: три месяца почти полной свободы в Штутгарте, живу в «Кунстштифтунге» (типа галерея и отель для художников) в отельном номере. Хожу пешком, езжу на трамвае, обхожу музеи и галереи, изучаю графику экспрессионистов в фондах Staatsgalerie (Государственной галереи). Об этом прекрасном времени опубликовала материал «Белая коза и черная кобылица. Стажировка в Штутгарте» в своей книге «Из пригоршни упругих знаков… Художники, выставки, путешествия».
Но главное, главное! По субботам и воскресеньям там действовал «билет выходного дня», можно было заранее приобрести недорогой билет на электричку, заполучить распечатку маршрута и отправиться в путешествие по Германии, пересаживаясь с одного поезда на другой. И таким образом я проехала почти всю Германию с юга на север, посетила Гейдельберг и Ульм (конечно же, залезала на Ульмский собор); в Кёльне останавливалась в апартаментах Бар-Гера, в Дюссельдорфе несколько дней жила в доме у Елены Яковлевны Бурлиной, за что до сих пор премного благодарна. Далее я проехала в Гамбург, а оттуда – в Любек. Кроме того, мы из Штутгарта с Оксаной Стоговой в составе русскоязычной группы ездили в Париж на три дня, а потом я таким же образом посетила Италию – Верону и Венецию. И в какую-то субботу, в базарный день, выбралась я одна в Страсбург, блуждала по нему в поисках собора, наконец нашла и потом уехала назад в Германию.
***
2006 год. Выставка в Китае. Музей принимает участие. Летим в Шанхай, где сразу же поразили грандиозный аэропорт и сами китайцы – сдержанные, подтянутые, целеустремленные. Гуанчжоу с многоэтажными громадами домов и нависающими друг над другом эстакадами (кажется, у нас таких тогда не было даже в Москве). При этом такая экзотика! Тепло, влажно, необычные растения, храмы в изразцах, драконы в изваяниях, рисунках, на тканях. В лавках на рынке продают «древности» вперемежку со статуэтками Мао Дзэдуна.
Это была последняя музейная поездка с выставкой. С 2007 года начинаются мои туристические путешествия – Греция, Израиль, Италия, Испания, – поездки к Кате Тыркасовой, нашему бывшему музейному сотруднику, в Любляну, где она основала свое туристическое бюро, откуда мы совершали удивительные поездки по стране и в Италию, Австрию и Хорватию.

Альпы – любовь самарских искусствоведов

Но, главное, я впервые побывала в Альпах, Юлийских Альпах. И во всех своих поездках мне, прежде всего, хотелось вернуться в Альпы, проехать по уже знакомым маршрутам и вновь приобщиться к этому потрясающему горному миру, дышать этим воздухом. «А как же любимое Ширяево?» – спросите вы. Ширяево где-то у сердца, оно как бы уже внутри меня, а Альпы снаружи, как недосягаемые горные вершины, на которые хочется долго смотреть, на которые я уже не смогу подняться.
И вот настало время ковида. Сидим мы по домам и мечтаем, что настанет прекрасное завтра, «оковы тяжкие падут», и мир вновь нам откроется, и полетим мы в дальние края, куда зовет тебя душа…

* Искусствовед, заместитель директора по научной деятельности Самарского художественного музея, кандидат искусствоведения, член Союза художников России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 11 ноября 2021 года, № 21 (218)

Этюды солнца и ночного дождя

Рубрика: В поисках языка

Анна СИНИЦКАЯ *

«Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу. Тень со светом перемешалась совершенно, и, казалось, самые предметы перемешалися тоже. Пестрый шлагбаум принял какой-то неопределенный цвет; усы у стоявшего на часах солдата казались на лбу и гораздо выше глаз, а носа как будто не было вовсе. Гром и прыжки дали заметить, что бричка взъехала на мостовую. Фонари еще не зажигались, кое-где только начинались освещаться окна домов».

Клод Моне. Впечатление. Восходящее солнце. 1874

Эти строчки – из «Мертвых душ» Николая Гоголя, но мало кто их помнит. Пожалуй, если бы не слово «бричка», то фрагмент этот без указания автора был бы и вовсе неопознаваем, хотя и принадлежит хрестоматийному тексту.
Вчитайтесь внимательно в этот отрывок. Контуры предметов колеблются и наплывают друг на друга. Чем не импрессионизм?
Долгое время нам внушали мысль, что Гоголь (если не считать всяких историй про чертей да вурдалаков из ранних произведений) – добротный реалист. На самом деле, конечно, ничего подобного, и автор «Петербургских повестей» и «Мертвых душ» нарушает бытовое правдоподобие на каждом шагу. Фантасмагория Гоголя проступает и сквозь описание ослепительных мертвенных площадей Петербурга, и сквозь серость провинции. А нечистая сила может выставить свою харю из любого замызганного угла.
Но здесь дело не в мистике как таковой, а в том, что призрачность мира рождается как зрительный эффект, как бесконечная серия отражений от множества поверхностей и материалов. Так видится мир через оконное стекло, которое залито дождевыми потоками. Так мы смотрим, когда у нас на реснице повисает радужная капля.
Гоголь вообще невероятно чуток к дроблению зрительных впечатлений, что позволит Владимиру Набокову признать в авторе ХIХ века своего литературного родственника и написать в своих лекциях, что гоголевское зрение – не человеческая сетчатка, а фасеточный глаз стрекозы, в котором все дробится на тысячи фрагментов, целостного образа нет, есть невероятная крупность деталей.
Поэма Гоголя «Мертвые души» выходит из печати в 1842 году. В 1843-м, то есть через год после появления «Мертвых душ», когда всё российское читающее общество бурно обсуждало правдоподобность социальных типов, обрисованных гоголевской кистью, английский живописец Уильям Тёрнер создает одно из своих поздних и самых знаменитых полотен «Свет и цвет. Утро после всемирного потопа (к теории Гете)». Эта картина полностью переворачивает представление о том, как наблюдатель может видеть мир.
Солнце взрывается брызгами, оно ослепляет и одновременно озаряет, точка зрения наблюдателя слита с образом наблюдаемого. Структура картины – круговая, словно повторяющая зрачок и сетчатку, на которой отпечатывается образ солнца. Это в каком-то смысле автопортрет самого наблюдателя, который предается безрассудству созерцания и ослепления.
И Гоголь, и Тёрнер создают свои оптические эффекты задолго до официального появления модернистской живописи, до импрессионизма, до экспонирования на парижской выставке картины Клода Моне «Впечатление. Восходящее солнце» в 1874 году.
У Поля Верлена, признанного импрессиониста в стихотворстве, – целая коллекция галлюцинаций:
Ночь. Дождь. Вдали неясный очерк выбит:
В дождливом небе старый город зыбит
Разводы крыш и башенных зубцов.
«Ночное зрелище», 1866 (пер. Б. Пастернака)
Это новое видение, новый опыт зрения, которое становится буквально частью тела наблюдателя, колебание света и воздуха, световые пятна ночного города – любимый сюжет поэтов-урбанистов – у Гоголя появляется до Тёрнера и задолго до Верлена и Моне.
Так видел и творил ХIХ век, по словам Мартина Хайдеггера, «до сих пор самый темный из всех веков Нового времени».

* Кандидат филологических наук, доцент кафедры филологии и массовых коммуникаций Самарского филиала МГПУ.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 11 ноября 2021 года, № 21 (218)