November 14th, 2021

Щит перед душой

Леонид НЕМЦЕВ *
В тексте использован рисунок Николая КОРОЛЕВА к рассказу Владимира Набокова «Обида»

«Этот мальчишка выхватил пистолет и одним выстрелом уложил всех стариков, в том числе и меня». Так Бунин написал в дневнике незадолго до смерти, а случилась она в 1953 году. Есть версия, что эту фразу привез Лев Любимов, вернувшийся в Россию после Второй мировой. Значит, эти слова могли быть сказаны и задолго до возвращения, когда НАБОКОВ еще действительно был мальчишкой.

По сути, Набоков уложил стариков романом «Защита Лужина» и потом уже никогда по ним не стрелял, а, скорее, брал под защиту. Но его защита предполагает не остановку в развитии, а подталкивание к препятствию, за которым ожидает спасение. И Бунина он до барьера дотолкал прекрасно.


[Spoiler (click to open)]Конечно, Бунин был ледоколом, первооткрывателем и сам немало наломал льдин в русской литературе. Первый синэстет, совмещающий запахи и цвет, первый эротический писатель, которому, скажем так, позволили таковым зваться. Потому как до Бунина уже были Куприн, Арцыбашев и Федор Сологуб. Точнее, так: сначала Лесков с «Леди Макбет…» и «Совместителями».
Но почему-то бунинская эротика перестала смотреться как подспудная контрабанда и баловство. Она стала свидетельством сильного, явного, откровенного голоса. И вдруг «уложенный» Набоковым старик, когда самому Набокову уже за сорок и он обдумывает «Лолиту», распелся во всю мощь своих могучих легких и наваял в «Темных аллеях» такую свежую, ностальгическую и совершенно русскую прозу, что для многих это стало окончательным оправданием уже полученной Нобелевской премии. И львиная доля этого шедевра обязана соревнованию с «прилежным учеником» (так Набоков подписался, отправляя Бунину сборник рассказов «Возвращение Чорба», а адресата величал «великим мастером»).
Набоков сначала думал о себе только как о поэте, и путь был ровно настолько труден, насколько обособлено положение Бунина в поэзии Серебряного века. Чеканные, сюжетные, емкие строки Бунина совсем не вписывались ни в поэтику туманного символизма, ни в авангардное своеволие его преемников. А Набоков – один из многих – выбрал именно бунинский путь.
В 1920 году он клялся: «Безвестен я и молод в мире новом, кощунственном, но светит всё ясней мой строгий путь: ни помыслом, ни словом не согрешу пред музою твоей». А через 30 лет он назовет Бунина «старой тощей черепахой» и откажется выступить на вечере, посвященном его 80-летию. Но кто скажет, что это предательство бунинской музы, которая по линии Тютчева досталась ему от Пушкина? Музу никто не оскорблял.
***
Самый, наверное, яркий подарок Набоков сделал Бунину в рассказе, названном «Обида» (1931, через два года после «Защиты Лужина» и «Жизни Арсеньева»). Рассказ посвящен Бунину и воспоминаниям об усадебной безвольной России, о той ошарашивающей нежности и серовато-лиловом тоне всего окружающего быта. Но при этом Набоков как будто выводит десятилетнего Путю Шишкова из окружения этого условно-манерного и расквашенного на вечные проблемы мира, как полководец выводит из окружения своих солдат.
Защита Путе необходима сразу от всех проблем русской литературы: от одиночества, отчуждения, индивидуализма, непонимания, нелюбви, а также от всего, что в устах нравящейся ему девочки складывается в прозвище «ломака». В наши времена это понятие, восходящее к осуждению чужого жеманства, звучало как «воображала» (тот, кто слишком много о себе возомнил). К Путе оно никакого отношения не имеет: он открыт, вежлив, самостоятелен, галантен, ловок, но характеристика передается через тончайшую цепь переменных мнений, в результате которой взрослые и дети постепенно составляют непробиваемую стену, за которую выставлен некто, достойный остракизма.
На жертвенное изгнание не обрекают абы кого, сама эта греко-римская традиция является вариантом «козла отпущения» – выбора самого красивого и упитанного козла в стаде, на которого возлагаются все грехи социума и которого выставляют за пределы космоса. За этими пределами встречаются кровожадные драконы, то есть мы понимаем, что это, скорее всего, дикие животные. Но в некоторые моменты остракизм оборачивается успешным поединком с чудовищем и возвращением изгнанного назад в статусе бога.
В «Обиде» Путя встречает самую явную фольклорную линию: некая старуха, думая, что разбирается в правилах игры в прятки, берет его за руку и уводит в самый дальний конец дома, где оставляет его за дверью. Конечно, это не простая пожилая родственница именинника, к которому привезли Путю, чтобы Путина старшая сестра, уже разведенная, могла бы внезапно повеселеть и найти себе нового мужа. Это Баба-яга, спутник в процессе инициации. По правилам мужской инициации мальчик не должен ее слушаться, но Путя слишком вежлив и погружается в глубокую мифологическую тьму, из которой ему трудно будет вырваться. Поношение (в данном случае понятие «ломака») тоже сопровождает процесс перехода.
Когда Путю забыли по окончании игры и, как он подумал, уехали на пикник, мальчик замечает «странную кругом неотзывчивость» («единственное более или менее приятное обещание этого дня, – приятно было, что взрослые не поедут, приятно было думать о печеном на костре картофеле, ватрушках с черникой, холодном чае в бутылках…»). Пикник отняли, но с этим лишением можно было примириться. Главное было в другом: он «переглотнул и неуверенно направился к дому… стараясь сдержать слезы».
Путя еще не совершенный художник, он, возможно, сам будущий автор, и его обида закономерна, как человека еще маленького, не способного самостоятельно – в результате осознания своей силы – отчуждаться от неподлинного мира ради своей собственной реальности. Но Путин протест выражается ярко и ясно. «Он обошел дом с другой стороны, смутно думая о том, что там где-то должен быть пруд, и можно оставить на берегу платок с меткой и свисток на белом шнурке, а самому незаметно отправиться домой…»
Речь идет о возможности инсценировать самоубийство, которое заставило бы заметить Путино существование. Во всей структуре художественной реальности самоубийство – совершенно закономерный выход из положения (именно так ведет себя Лужин, таким же значением исполнена смерть Цинцинната). Но Путя только думает о нем, как о гениальном средстве отмщения и презрения. О потере собственной реальности и знания даже не заходит речь, они ценны и существенны. Мысль об инсценированном самоубийстве и отказ этой мысли следовать полностью завершают инициацию Пути в его переходе в подлинную художественную реальность своего сознания и обретении подлинного дара.
***
Но в «Защите Лужина» всё еще не так счастливо. Книга пишется параллельно с «Жизнью Арсеньева» (Бунин начал публиковать главы из своего романа в 1927 году). И тут Набоков изобретает слишком много нетрадиционных стратегий, которые классическую русскую литературу не могли не покоробить.
Во-первых, это отсутствие внятного повествователя. Прекрасную историю шахматного гения доверили какому-то высокомерному прощелыге, похожему на Валентинова (лужинского тренера-антрепренера). Повествователь – это всегда литературная маска, но обычно она сделана по образцу маски трагической, с характерными морщинами совестливости и заплаканными глазами. У Гоголя похожее папье-маше, но там бездна самоиронии и комедийной игры, при этом слишком явный водораздел с величественными лирическими отступлениями (то есть повествователей как минимум два). У Набокова повествователь флоберовского толка: ничего не буду подсказывать, думайте сами, мозги есть. То есть подскажу немного, но это будет частью условия шахматной задачи со множеством обманных возможностей. Другое дело, что повествователь – не автор, а об этом обычный читатель думать не любит. Автор же как раз составлен из черт, похожих на те, которыми наделяет человека социум, когда человек побеждает чудовище.
Во-вторых, мы видим явное издевательство над героем. Он юный вундеркинд, то есть искалеченный гений. Хоть кому-то его должно быть жалко. И за Лужина заступаются разные персонажи, такие как отец и жена, но они при этом только усугубляют проблему и их почти насильная помощь оказывает обратное действие.
«Больше всего его поразило то, что с понедельника его будут звать Лужиным». Первая фраза романа сразу ставит нас перед сложнейшим в истории литературы дебютом. Некто, долгое время не названный, не будет Лужиным, а будет так называться по аналогии с его отцом, настоящим Лужиным, Лужиным, пишущим книги (между прочим, о мальчике Антоше, чей творческий путь должен послужить примером для маленького Лужина).
Ненастоящий Лужин – мальчик, который отказался принимать навязанное имя, который остался самим собой, – больше предметом чтения не будет. В тексте всегда будет зиять тучная дыра на месте подлинного человека, так как повествователь старается бережно собирать сведения о Лужине, а не о том, кто им так и не стал. Отличная стратегия!
Набоков потом всегда будет использовать этот приём: содержанием его романов больше не будет буквальный и очевидный смысл, им будет подтекст, символическая целостность, роскошь зеркального искажения, которая не размывает объект, а, наоборот, собирает его в полноценный образ. Что-то вроде портретов Пикассо, к которым нужно подобрать ключ, чтобы облик человека всплывал не в очевидно увиденном, а в памяти, да еще не просто облик, а его глубочайшая психологическая характеристика, такая глубина, о которой сам человек, может быть, и не догадывается. Так описываются «нетки» в «Приглашении на казнь»: «Всякие такие бесформенные, пестрые, в дырках, в пятнах, рябые, шишковатые штуки, вроде каких-то ископаемых, но зеркало, которое обыкновенные предметы абсолютно искажало, теперь, значит, получало настоящую пищу, то есть, когда вы такой непонятный и уродливый предмет ставили так, что он отражался в непонятном и уродливом зеркале, получалось замечательно». Нелепый предмет приобретает смысл только в искаженном отражении.
Лужин – такая же «нетка», хотя он мог бы стать одним из любимых романтических героев, расскажи о нем Набоков без искажений. Но рассказывать так – значит всего лишь утверждать человеческую нелепость и рождать к ней жалость без какой-либо возможности исправить ситуацию. В самом деле, сострадательная русская литература часто даже не дорастает до романтизма, она топчется в прихожей сентиментализма в ожидании, когда ее убогих героев примут и сразу возвысят, что, конечно, героев не спасает и не придает им статус богов. Но Набоков не следует заведомо ущербной тенденции отменять предшественников более современной, молодцеватой, еще более хамоватой манерой и новой цепкостью. Он бы не только не стал сбрасывать Пушкина с корабля современности, но сам бы на такой корабль не попал, потому что любой корабль современности устаревает в следующую секунду и найти его не удастся ни с какой бермудской триангуляцией. Набоков бы не сбрасывал ни Державина, ни Клапштока, ни Шатобриана, ни Френсиса Бэкона, ни Апулея, ни Архилоха.
Мальчишка, выхвативший пистолет (не цитировал ли Бунин в этом случае Геббельса?), одной пулей уложил один только сентиментализм, сюсюкающий с униженными людьми. Кант назвал сострадание инстинктом, который пристало скрывать, как прочие животные проявления. От сострадания хорошо бывает только тому, кто сострадает. Настоящая помощь несчастному состоит из прямых практических действий.
Другое дело – помощь в виде мистерии. Не герой, которого никогда не было (как сказано в последней фразе «Защиты Лужина»), должен спастись, а читатель, и его спасение прежде всего в том, чтобы он не зря провел время. Вот поле деятельности, следите за фактами и постоянно проверяйте их, ведь наше восприятие само любит обманываться. Помимо сентиментализма, в нас еще столько неуложенных «неток», столько чудовищ, с которыми придется сразиться.
***
А Лужин – ребенок, который до начала романа вполне мог походить на Путю. Но это герой, который в результате нечеловеческой математической мощи придумывал для себя мир, в котором он бы остался тем, кем был изначально, и не был бы Лужиным. Представьте себе гимназиста, который сидит, горбатенький, нахохленный, на поленнице в то время, как его одноклассники играют в снежки и катаются друг на друге. И его станет всего лишь жалко.
Когда рыцарь виртуозно обманывает себя и старается избежать встречи с самыми глубокими своими страхами, он сам превращается в чудовище. Но где-то параллельно, совсем рядом, в нас самих разыгрывается другая партия с иными возможностями поведения. И чудовище здесь же – и ждет, когда мы посмотрим прямо в его глаза. И если следовать логике мистерии, то в его глазах засияет свет. И станет очевидно, что это мудрец выхватил пистолет и напугал всех мальчишек, в том числе и Бунина, слишком занятого соревнованием и проверкой сил, как и подобает мальчишке.

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, главный библиотекарь СМИБС, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 11 ноября 2021 года, № 21 (218)

Знаки, символы и мифы

Светлана ШАТУНОВА *

Выставка «ЗНАКИ, СИМВОЛЫ И МИФЫ», организованная центром культуры и творчества «Новое пространство» и краеведческим отделом Самарской областной научной библиотеки, продолжает выставочный проект «Пространство Самарского времени», который стартовал в прошлом году. Кураторская группа проекта: Дмитрий МАНТРОВ, Павел ПАШКИН, Наталья СТРЕБКОВА, Александр ЗАВАЛЬНЫЙ, Дмитрий ВЫРЫПАЕВ.

Участникам были предложены темы, связанные с историей Самарского края: «Куйбышев – «запасная столица», «Первое исполнение Ленинградской симфонии Шостаковича», «Александровский железнодорожный мост», «Первая в России кумысолечебница», «Тольятти – центр автомобилестроения»...
Принять участие могли все желающие вне зависимости от принадлежности к тем или иным творческим организациям. Допускались работы, выполненные в разных жанрах и техниках. В проект отобрали 160 произведений живописи, графики и декоративно-прикладного искусства 70 художников из Самары, Тольятти и Московской области.


[Spoiler (click to open)]
Дмитрий Мантров, куратор:
Инициатором проекта этого года выступил самарский Союз художников, тем не менее, участниками могли стать разные авторы, работающие в современных направлениях стрит-арта, поп-арта и др., подключить их к участию была заслуга второго куратора, Павла Пашкина. Мы хотели увидеть полноценный срез художественной жизни Самары, а также выявить отличие нашего региона от других, определить свою идентичность и позиционировать Союз художников как объединяющую силу. Важную роль сыграл и руководитель галереи «Новое пространство» Дмитрий Вырыпаев, в результате выставка получилась и публика приняла ее благосклонно.

Наиболее широко оказался представлен городской пейзаж. В ряде работ город виден с высоты самарских крыш: «Улица Панская» Максима Рассказова, «Солнце над Самарой» Виктории Зубковой. Город Михаила Шульпина словно размыт дождем, в характерном осеннем колорите, между тем абсолютно узнаваем («Утро», «Осеннее настроение»). Игорь Доний изобразил особняк Клодта и костел в декоративном ключе. В традициях пленэрной живописи пишут город Владимир Башкиров и Ольга Абраменкова. Дмитрий Тяпков и Алена Медведева создали мозаичное панно, посвященное самарскому модерну. Пейзажи Елены Малыгиной написаны условным языком как городские формулы.
В аллегории «Дух города» Валилий Ничипорук по-филоновски соединил узнаваемые символы: деревянные дома старой Самары, вальяжных котов, самарскую козу, пиво, ставшее брендом (ему, кстати, посвящены два натюрморта: «Волжский гедонизм» Яны Арбузовой и «Натюрморт с пивом и раками» Виктории Цациной).
Елена Столярова и Елена Махова вдохновились мостами. Вертикальная композиция триптиха Столяровой «Александровский мост» создает четкий ритм сложной конструкции моста. Зритель как будто проезжает по нему в очках дополненной реальности на скорости сквозь время. Акварельные монотипии Е. Маховой, помимо творческой составляющей, несут документальную нагрузку.
Воспоминания из детства Вадима Тюкина о строительстве новых микрорайонов привели к созданию арт-объектов из серии «Детские игрушки». Радостно рисует город художник Владимир Ясинский. Его картины «Самара театральная» и «Самара-городок» – прекрасные образцы наивного искусства. Закатный свет окутывает город и всех любителей театральных действий. Нарядные фигуры дам и кавалеров в котелках провинциально чинны. Сказочный городок с каруселями и пряничными домиками, с одинаковыми плывущими по синему небу облачками дарит праздничное настроение.
Николай Шишин – художник-любитель, известный мастер городского пейзажа. Здесь можно увидеть две его картины: «По улице Галактионовской» и «Вечерняя улица Чапаевская». Мягкая, пушистая живопись Шишина словно ватой окутывает нарядные дома, в его городе хочется жить, там тепло и уютно.
Дополняют наивную линию выставки работы Андрея Данилова. Птица рассвета распростерла свои сказочные крыла над городом, защищая его от напастей, а огромная рыба – символ Волги – хранит природные богатства реки.
***
Природа Заволжья – Жигули, Винновка, Бахилова Поляна – традиционная тема в творчестве самарских художников. На основе натурных этюдов Николай Ельцов создал большое яркое полотно «Осенним утром», своим декоративным, плоскостным решением напоминающее гобелен.
Берега Волги, осокори – любимые мотивы художников ХХ века от Головкина до Пурыгина, эти традиции продолжают Сергей Чернухин («Осень на Красной Глинке») и Фаина Ольшевская («За Самаркой», «Волга в декабре»).
Портретный зал представлен несколькими именами. Тольяттинский художник Николай Кузнецов предложил на выставком портреты трех выдающихся деятелей: купца, мецената, краеведа, художника-любителя Константина Головкина; известного в нашем городе основателя пивоваренного завода и коллекционера Альфреда фон Вакано; художника, уроженца Ставрополя Константина Горбатова. В целом они оказалась частью серии из 9 работ, которую дополняют две скульптуры деятелей ВАЗа – Ю. Целикова и А. Ясинского.
Мария Пешкова создала серию «Миры», посвятив ее известным в Самаре художникам и педагогам. Они предстают в органичной для них среде: Геннадий Тибушкин – под небесным куполом Гур-Эмира, Юрий Филиппов – на фоне волжского простора, Валентин Пурыгин – с персонажами своей мифологии, а Вадим Свешников – в подводных мирах Атлантиды. Портрет доктора культурологии Владимира Ивановича Ионесова «На границе миров» соединил в цветовом и смысловом решении Восток и Запад.
Алексей Колесов написал своего учителя Юрия Александровича Андреева среди так любимых художником кустодиевских образов и самоваров на фоне Волги. Краеведы отметили портрет К. К. Грота, который отражает основные направления деятельности губернатора, его вклад в развитие Самарского края.
Несколько участников написали свои варианты портрета Д. Шостаковича. На выставку вошел портрет Павла Пашкина, решенный плакатно: выразительное лицо на фоне афиши первого исполнения Седьмой симфонии.
Символическая линия прослеживается в работах Евгения Чертыковцева, Дмитрия Мантрова, Алексея Давыдова.
«Построивший дом на камне» – полотно Мантрова создано на основе натурных зарисовок камней. Отталкиваясь от этих природных форм, возникло постапокалиптическое видение. После гибели городов, на огромном камне-острове сохранилась одна семья в маленькой хижине. Устоял дом тех, кто жил по вере и заветам, сохраняя общечеловеческие ценности.
Специально для этой выставки Алексей Давыдов создал триптих Metamorphosis. Разрабатывал идею целый год, от эскиза до воплощения. На трехчастном полотне изображен огромный шар, из него извергается огненная лава, превращаясь в символ одной из самых выдающихся построек конструктивизма в Самаре – Фабрику-кухню в виде серпа и молота, здание которой так долго пребывало в забвении и обветшании. По словам автора, «это метафизическая трансформация Фабрики-кухни в самарский филиал Третьяковской галереи, некое мифическое действо, когда храм для яств трансформируется в храм искусства».
Мифологическая тема нашла отражение в графике Елены Солодовник и Сергея Цедилова, керамике Юрия Малыгина, эмалях Дины Богусоновой, ассамбляже Александра Бондаренко, живописи Нурхатима Бикулова и Евгения Штырова.
Яркий представитель совриска художник и куратор Анастасия Альбокринова расширила границы выставки еще одним видом искусства – видеоартом. Ее проект «Войлок» посвящен национальной мифологии и идентичности. Натирая щеки свеклой и углем рисуя брови, персонаж становится похожим на Марфушечку из известной сказки про Морозко: «Меня заинтересовали те глубокие и сокровенные образы русского мировосприятия, которые существуют на периферии сознания, где-то на границе с бестелесностью и абстрактными силами природы и духами. В частности то, во что воплощается тоска серым зимним вечером, то, как выглядел бы вой от безысходности собственной маленькой жизни».

Павел Пашкин, куратор проекта:
Портрет, пейзаж, натюрморт – эти жанры традиционно воспринимаются (и ценятся), как правило, когда выполнены в реалистическом стиле. Мы к этому привыкли, но именно на этой выставке нам хотелось показать, насколько современно могут звучать портрет и пейзаж. Идея уникальна: исторические факты, прочитанные разными художниками в сотрудничестве с краеведами. Однако молодых художников, работающих в современных направлениях, создающих ассамбляжи, реди-мейды, привлечь к такого рода выставке можно было, только расширив планку визуальных требований. И, как показало время, нам удалось органично и очень свежо объединить наших художников из Союза и творческую молодежь. И еще одним отличием проекта этого года стало расширение географии выставки до нескольких городов: из Самары она поедет в Тольятти, Сызрань, потом дальше. Возможно, следующая выставка получит еще более активное развитие и ее можно будет показать в разных уголках России.

Художник стрит-арта, таинственный Клаус, – тоже участник выставки. На его ироничном полотне – изображение грустного Карла Маркса, сидящего на мотоцикле и пребывающего в долгом ожидании: когда же достроят проспект его имени?!
Выставка объединила самых разных по возрасту и уровню образования художников, выявив новые имена, которые в чем-то продолжают традиции самарской живописи, в чем-то выступают новаторами.
Несмотря на то, что случился локдаун и все культурные институции в городе оказались закрыты, 2 и 3 ноября состоялся предпоказ выставки, которую можно было посетить, предварительно вакцинировавшись от COVID-19. В областной библиотеке развернулся мобильный прививочный пункт, желающие могли заглянуть в галерею «Новое пространство», сделав еще и «прививку искусством».
После окончания экспонирования в Самаре выставка начнет путешествовать по губернии: с 17 декабря – в Тольятти, с 5 февраля – в Сызрани, с 10 марта – в Новокуйбышевске.

* Член Ассоциации искусствоведов России, заведующая научным отделом Самарского художественного музея.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 11 ноября 2021 года, № 21 (218)