September 24th, 2021

Тряпочки

Сегодня – день рождения Зои Михайловны! Зоя, солнечного настроения! Оптимизма! И много новых текстов – устных и письменных! А пока – публикация в последнем номере «Свежей газеты».

Зоя КОБОЗЕВА *

Дни расплетают тряпочку, сотканную Тобою.
И она скукоживается на глазах, под рукою.
И. Бродский

Когда всё разделилось на высокое и низкое, на глубокое и мелкое, на настоящее и подделку? Это вот, говорят одни менторы, настоящая история, а это не настоящая история. Это, вещают они дальше, настоящее искусство, а это не настоящее искусство. Это, пишут критики, настоящая литература, а это не настоящая литература. Это, подводят итоги моралисты, хороший вкус, а тут у вас, батенька, чистой воды мещанство. Эти люди, строчат сочинения школьники, высоких порывов, а эти так, с мелкой и неказистой душонкой, тряпичники, барахольщики…


[Spoiler (click to open)]
Так получилось, что я начинаю этот текст с грусти. Когда села писать, пришло печальное – вновь, опять, вести с войны – печальное и скорбное известие: не стало чудесного историка Андрея Германовича Удинцева. Для всех тех историков, которые работали и работают в архиве, это большая потеря. Для всех добрых, искренних, чутких людей – это большая потеря. Потому что такое впечатление, что ковид забирает самых хороших, самых добрых, самых талантливых, которые были бы лишними в этой нашей рваческой и какой-то уж совсем не лирической современной повседневности, из которой ушли рыцари, менестрели, прекрасные дамы и поэты.
Последнее, что я получила в личном сообщении от Андрея Германовича 1 августа, перед тем, как он попал в больницу, было объявление из газеты «Коммуна» за 4 августа 1925 года: «Советую всем моим заказчикам, желающим иметь хорошо сшитое мужское и дамское верхнее платье принять к сведению и сообщить своим знакомым, что мастерская закройщика Цирина переведена на Кооперативную ул. (б. Соборная) № 141, к углу Красноармейской. Качество и выполнение вне конкуренции и к уговоренному сроку.
С почтением С. Г. Цирин (окончил Парижскую академию кройки)»
.
Далее в личном сообщении шло: «Для желающих продолжить изучение «модной» темы смотреть: СОГАСПИ: ф. 149 (Самарская губернская контрольная комиссия ВКП(б), оп. 1, д. 981 «Конфликтное дело – Цирин С. Г., 1922 г., на 7 л.».
И, вы думаете, что я написала в ответ? Я написала в ответ: «Спасибо большое!» И оставила на потом. Как и мы в нашем беге оставляем на потом сказать, сделать, подойти, обнять, пожелать, пожалеть, приголубить, дать немного своего тепла и внимания. А видите ли, как сейчас в нашей жизни особенно активно стало происходить: потом может и не быть.
Андрей Германович был очень глубокий историк-архивист. Знал толк в темах. И всё время нашего общения он нет-нет да и присылал мне в личных сообщениях документы не из жизни сословия «мещанство», а из недр нашего такого милого, между прочим, всегда спасающего, между прочим, мещанства и вещизма.
***
Из другого личного сообщения от Андрея Германовича: «В «Коммуне» от 23 июля 1927 года было напечатано сообщение: «Буржуазные нравы: жена – собственность мужа – отстригла волосы супротив запрета мужа на это – получила клеймо «продажной женщины, опозорившей домашний очаг». Муж подал иск в суд о разводе с такой женой – суд встал на сторону мужа».
Вы думаете, что я ответила? «Спасибо большое».
Еще одно, более раннее сообщение от Андрея Германовича: «07 июля 1928 года из столицы Китая г. Пекина на телеграфную ленту поступило сообщение об опубликовании распоряжения, предписывавшего «китайцам-мужчинам отрезать косы, а женщинам – прекратить носить колодки, уродующие ноги». Для выполнения распоряжения установлен месячный срок. За нарушение распоряжения предусматривалось строгое наказание».
Я не заметила этого сообщения и даже не написала «Спасибо».
Перед этим еще одно сообщение: «Зоечка ты сама-то здоро́ва? Корона по размеру не подошла?!»
Я ответила что-то такое дежурное. У меня же уже выросла к этому моменту «корона», которую я называла «чувство ответственности», из-за которой я всё бежала, выступала с лекциями, зарабатывала, а такой теплый человек со мной шутил на тему, которая для него, пережившего инсульт и много других всяких болячек, была достаточно серьезной.
***
Перед этим, когда был февраль и мы все радостно уже ждали весну и научились жить «в ковиде», Андрей Германович писал мне в личном сообщении, вернее, перепечатывал отрывок из «Коммуны» от 5 сентября 1923 года: «1 сентября 1923 года на набережной р. Самарки, близ кирпичных заводов, обнаружен труп мужчины лет 25. На трупе огнестрельная рана. Причины и личность убитого выясняются. 12 февраля 1924 года самарская газета «Коммуна» сообщила о результатах уже судебного рассмотрения убийства на набережной р. Самарки 1 сентября 1923 года. Убийца – 18-летний канцелярист Алексей Кашинцев, убитый – его товарищ Иван Банников. Накануне рокового выстрела приятели повздорили из-за попытки кражи приводных ремней из машинного отделения кирпичного завода. И Кашинцев решил отомстить Банникову, выстрелив в правый висок спящему Банникову. На суде Кашинцев заявил, что Банников «перед этим сам стрелял» в него 2 раза «из-за брюк «клёш», которые, видимо, Кашинцев и отобрал у Банникова за якобы долг с весны 1923 года в 350 миллионов. В итоге, после выслушивания объяснений Кашинцева, суд приговорил его к 8 годам строгой изоляции».
Я опять отвечаю: «Спасибо!» Андрей Германович пишет: «Пожалста!»
28 января 2021 года Удинцев присылает мне статью из «Коммуны» за 28 января 1926 года: «95 лет назад в Турции имело место «антишляпное движение» – контрреволюционные выступления, возглавлявшиеся фанатичными религиозными лидерами, – вызванное декретом о замене тюрбанов и фесок европейскими головными уборами. Турецкое руководство во имя спокойствия было вынуждено изолировать вредные элементы.
В 1828 году султан Махмуд II сделал обязательным ношение фесок всеми военными и чиновниками. После этого фески быстро прижились в Османской империи. Ношение тюрбанов и фесок также имело религиозный аспект, считалось, что они соответствуют требованиям ислама. Европейские же шляпы считались атрибутом «неверных», их ношение осуждалось исламскими религиозными лидерами.
В XVI веке шейх аль-ислам Османской империи Эбуссууд-эфенди выпустил фетву, в которой говорилось: «Те, кто носят шляпы, подобные иностранным, совершают куфр». В популярном исламском катехизисе Mızraklı İlmihal европейские шляпы также осуждались, их ношение приравнивалось к ношению христианского креста.
В 1925 году в Турецкой республике был принят «закон о шляпах», в соответствии с которым всё мужское население Турции было обязано отказаться от ношения фесок и тюрбанов в пользу европейских шляп. Нарушители карались штрафом либо тюремным арестом на срок вплоть до шести месяцев. Среди всех реформ Ататюрка именно «закон о шляпах» вызвал наибольшее неприятие в обществе. По всей Турции против отказа от тюрбанов и фесок прошли акции протеста, которые подавлялись силой. Для подавления протестов в городе Ризе правительству даже пришлось отдать приказ об обстреле города орудиями крейсера «Хамидие». Кроме того, 57 противников реформы, отказавшихся снимать тюрбаны, были повешены.
Одним из наиболее ярых противников нового закона был исламский активист Искилипли Атыф Ходжа, который в своём памфлете «Имитация Запада и шляпа» высмеял «закон о шляпах». В декабре 1925 года Искилипли был арестован, после этого он предстал перед трибуналом, который через два дня признал Искилипли виновным в работе на Британию и приговорил к казни через повешение.
Жесткие меры, применявшиеся к нарушителям «закона о шляпах», привели к постоянному высокому спросу на шляпы, именно благодаря торговле шляпами сумел разбогатеть Виталий Хакко, основатель торговой марки Vakko. В 2004 году во время посещения Турции Еврокомиссией ее члены осудили «закон о шляпах». На тот момент он ещё действовал, хотя практически не применялся. Наказание за нарушение закона о шляпах было отменено лишь в 2014 году».
Андрей Германович прекрасно понимал, что мир вещей – это не порицаемое мещанство, это мир, в который человек может спрятаться от всех бурь большой истории. А большая история, как ищейка, порой суёт свой нос, лезет в это святая святых, в ту рубашку, которая ближе всего к телу, потому что это своя рубашка, хранящая наше тепло, уютная рубашка частной жизни.
И я не понимаю, почему показывать объективные исторические процессы, окружать исследовательской любовью великих реформаторов или основателей заводов, газет, пароходов почетнее, чем изучать, к примеру, как копошился самарский рынок, кто чем торговал, кто кого обзывал за ношение необычных брюк или странных причесок, как ссорились, лукавили, модничали, украшали свой дом, покупали на барахолке всякие шарманные штучки наши с вами соседи-горожане, соседи по веку, по десятилетию, по улице, по нравам и обычаям. Только сегодня, когда будете читать этот мой текст, не забудьте, пожалуйста, не просто чиркнуть «спасибо» своему соседу, другу, знакомому, а что-то очень теплое приписать; может, даже сложить в конвертик, приклеить марку и отправить по почте.
***
Я в воскресенье зашла на Главпочтамт. Был такой светлый, теплый, прохладный осенний денек. Так мило, когда стало прохладно. Можно снова гулять, а не маяться под вентилятором. Я только что выступила с лекцией в Струковском саду, прождала своего опаздывающего визави около бронзового Шостаковича, поплакала от досады, поругалась, а потом мы пошли на Главпочтамт.
Нет такого самарца, который не обожал бы Ленинградскую. И Главпочтамт. Объяснить не можем, просто там кто-то живет. В этих эркерах, в этом глобусе, в этих подворотнях, увитых виноградом и хмелем. В виднеющихся древних лестницах гулких дворов. Там живут, наверное, все те, с кем мы дружили, кого любили, кто ушел на время из сообщений во «ВКонтакте», но остался на скрипучих вторых этажах легким скрипом. Остался на балкончиках с геранью вялыми осенними бабочками. В закатах за Волгой остался и в перышках ее прощальных облаков.
Зачем мы пошли на Главпочтамт? Даже не знаю. Посмотреть марки на конвертах. Потом скользнули вниз по Ленинградской. А там – божественный магазинчик-подвальчик-барахольчик-старьевщик. Спускаешься в этот мирок – там старые пластинки и всякий «милый хлам барских усадеб». Только, конечно, не барских, а советских. Клипсы, кофты, кассеты, пластинки, значки, брошки. Прям Питер-Питер по ощущениям. Я, конечно, купила перстень за неприлично большие деньги – 250 рублей. Но как греет! Я б купила и зонт какой-нибудь фрекен, или фрау, или мадам. И лису на воротник, съеденную молью. Знаете, почему? Потому что в этом во всём очень тепло жить, без великих порывов и буревестников.
Точно! Я – пингвин, который прячет тело жирное в утесах, пока буревестник взывает к революции. Мне даже в комментариях моего эфира на «Эхе» кто-то так и написал, типа, как вам не стыдно быть такой милой и доброй и так радостно звенеть о мещанском прошлом Самары, надо же бороться с несправедливостью. А кто вам всем сказал вообще, что пингвин не бросится защищать свой мирок, своих близких, если возникнет угроза его любимым?
Мир мещанский и вещизм – это теплая мамина кофта и бабулины рейтузы с начесом, это деревянная ложка для штопки шерстяных носков и старенькая цигейковая шубка с кушачком. Когда закончилась эпоха лозунгов, знамен, парадов и решений пленумов, на Куйбышевской открылся ресторанчик «Жили-были». Там висела клетка с канарейкой. На окнах – милые занавески. Стульчики с облупившейся краской, дизайнерские, конечно, но ностальгические. В меню: грибочки, осетрочки, водочка, наливочка. Уменьшительно-ласкательные суффиксы.
Всем захотелось вот этих самых мещанских ценностей, все до одурения соскучились именно по вещизму, по тряпочкам, в том числе по таким же, как в фильмах французских из 1970-х с Бельмондо, Пьером Ришаром, Луи де Фюнесом, которые мы не могли достать в эпоху демонстраций, а просто очень, ну очень хотелось узкие вельветовые штаны и пиджак с заплатками на локтях, да и батник, и да, сапоги чешские. Еще кто-то, кто долго судил на партсобраниях моральный облик строителя, пытался и после перестройки судить низкое, ненастоящее, наносное, чуждое. Но вы же понимаете, что в этом мирке просто уютно и тепло.
Мы бежим. Я сбежала недавно с одного музыкального действа. Оно как раз было о мирке, об одесском мирке. И я не поверила и сбежала. Зато буфет, вернее буфетчица в этом заведении – просто невероятная, шикарная. Я бежала не одна, а со своими бывшими студентами. Так весело сбежали, как с пары. В Самаре теперь такая Европа! Гуляли, заходили в ресторанчики, пили вино, с улиц раздавался джаз. А я так и не успела написать теплый ответ замечательному человеку, который прекрасно всё понимал про жизнь. Спасибо, дорогой Андрей Германович!
– Пожалста!..
Зеленая нитка, следом за голубою,
становится серой, коричневой, никакою.
Уж и краешек, вроде, виден того батиста.
Ни один живописец не напишет конец аллеи.
Знать, от стирки платье невесты быстрей садится,
да и тело не делается белее.

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 23 сентября 2021 года, № 18 (215)

Роза, она сама – служение театру

Валерий БОНДАРЕНКО *

В девяностые, когда Роза ХАЙРУЛЛИНА работала в СамАрте, мы с ней, конечно, были знакомы. То ли Саня Марушев нас представил, то ли Федя Греков, а может, мы и сами с ней как-то познакомились. Она слушала мои передачи, а я ходил на ее спектакли.

Роза всегда говорила, что когда она сама пребывает в роли зрителя – она как ребенок, для нее самое главное – это удивление. И она сама у всех людей, кого я знаю, у меня в том числе, всегда вызывала это удивление, переходящее в изумление. По всем ритмическим законам это изумление должно было превратиться в привычку, потом даже в некоторое разочарование, и потом, как это бывает в жизни, – человек уходит, и мы опять изумляемся: надо же, мы ведь так привыкли… Вот же, это было среди нас... А теперь?

Роза Хайруллина
[Spoiler (click to open)]
Это изумление – какая-то немыслимая глубина, которая исходит от нее. Как в колодец всё время смотришь, когда видишь Хайруллину в жизни или на сцене. При том, что она разная. Одно время она казалась мне такой русско-татарской или татарско-русской Джульеттой Мазиной. Такая клоунесса с очень мощным трагическим началом. Но про себя я думал: Роза круче. Не хочется обидеть ни Федерико Феллини, ни Джульетту Мазину, но Роза круче. При полном присутствии чувства юмора, остроумия, клоунады.
В свое время Алла Волынкина делала передачу, куда нас с Розой пригласили. Мы сели во дворике, и нам предложили вспомнить фураг, как мы жили среди них в детстве. Мы с ней распевали фуражские песни, делились воспоминаниями, дурачились – вряд ли кто-нибудь мог опознать в нас киноведа-культуролога и выдающуюся актрису.
Но Роза – всегда этот колодец. Она – словно штучное изделие в мире серийного производства. Кругом люди похожи друг на друга, и вдруг резкой краской, мгновенным переходом – человек из другого мира. Она немножечко из другой реальности. И она тебя всегда перемещает в эту другую реальность. С этим изумлением я и живу.
Что бы она ни играла – какую-нибудь комическую бабушку в «Ольге», или авторитарную маму в «Психе», или совершенно замечательного персонажа в «Орде» Андрея Прошкина, или любую из своих сценических ролей – она всё время как бы подспудно оплакивает мир серийного производства, вот этот мир, в котором всё расчеловечено. Мир, в котором всё механистично, где что-то крайне важное, очень человечное превращается в ничто, в серийную игрушку.
***
По мере того, как шла жизнь, попадались мне интервью Розы, в которых она всё время вспоминает про ТЮЗ, про детей, про детство, про то, как она играла Буратино, Пеппи Длинныйчулок. И то, как она вспоминает, – само по себе театральное действо. Помните, как Черепаха Тортилла рассказывает Буратино, что из ее родственников сделали гребенки? Вот это судьба человека – из тебя сделают «гребенку». Или утка, которая обращалась в зрительный зал здесь, в Самаре, – она знала, что ее съедят, и говорила: «Ну что, встретимся в пятницу?» Пятничный ужин, когда режут утку. Тебя съедят, из тебя сделают гребенку, тебя растопчут, ты потеряешь всё самое ценное, как в фильме «Орда». Надо исходить из этого в оценке любого явления, в том числе и театра.

Роза Хайруллина в заглавной роли в спектакле «Мамаша Кураж» театра «СамАрт»
***
Роза рассказывает, что каждый год, когда она видит выброшенные после встречи Нового года елки, ей хочется сыграть эту выброшенную елку. И это Роза Хайруллина на 100 %.
Она хочет сыграть стиральную машину, драму, если не трагедию, стиральной машины. Нравится ли стиральной машине, что ее чистят средством от накипи? Как она вообще чувствует себя? Это вещь, которую не спросили, чего она хочет, что она любит. Она живет с грязью, и она эту грязь отбеливает. Какие внутренние монологи происходят внутри нее?
В этом актерском размышлении есть, безусловно, традиция великих сказочников, которые умели жить внутренней жизнью любого предмета.
Выброшенная елка. Сердце Розы обливается кровью, когда она видит это. Ей не хочется сыграть елку, которая стоит на площади в огнях и гирляндах. Это лишь эпизод. А за этим эпизодом ее уберут и выбросят на помойку.
Культурологи пишут: современный человек не способен на трагедию. Ну, это в ком, интересно, из наших современников, как в «Гамлете», сейчас распадется связь времен, вообще связь всего со всем? В «Гамлете» не просто связь времен распадается, распадается ренессансная связь всех вещей друг с другом. Я себе это сложно представляю. Сегодня человек является героем трагедии, но скрывает это от себя и всем говорит: я из водевиля, там очень хороший конец, знаете; там будут пунш, шампанское, цветы, главные герои поженятся...
Мы живем в обществе потребления, где властвует неписаный закон: потребление прекрасно. Потребление не должно приносить никаких трагических результатов, но судьба человека при этом все равно трагична. И всё сейчас делается для того, чтобы выйти за пределы этой судьбы. Человек даже 100 лет назад был в этом смысле более открыт к жизни. Он тоже ее боялся, но жил гораздо более отважно. Трагедия возвышала душу, она была некой алхимической колбой, в которой формировалась благородная субстанция человека.
У Розы Хайруллиной есть какая-то немыслимая отвага совершенно ничего не скрывать и открывать перед зрителем глубину его души. Она каждый раз берет ноту какого-то очень высокого человеческого существования. И мы изумляемся, потому что мы сами так не можем. К счастью, у Розы удивительная судьба: после Казани и Самары были «Табакерка», МХТ, работы с лучшими режиссерами Москвы, кино, сериалы…
В ней есть какое-то древнее архаическое, магнетическое начало. Она всё время как бы гипнотизирует тебя началом мира; тем, что было всегда; тем, что было при библейских пророках; тем, что есть у шаманов. Вместе с Розой к нам как будто бы всё время заглядывают какие-то иные времена, иные эпохи. Отсюда и острота рисунка ее комических ролей: в них все равно есть потрясающая наполненность, удивительное разнообразие переходов от трагического к комическому и обратно. Этим она меня изумляет.
***
Роза говорит, что когда выходит на сцену, по состоянию зала всегда чувствует, состоится спектакль или будет провал. Тонкое чувство. Потому что ни один спектакль, конечно, не может состояться без зрителя. Зрители способны развернуть спектакль, способны сделать его шедевром, некой симфонией. И способны его схлопнуть.
Алла Сергеевна Демидова когда-то потрясающе рассказывала, как, с ее точки зрения, закончилась «Таганка». Все считают, что 70-е годы – это ее расцвет: Любимов шедевры ставит, приглашает ставить Эфроса, а Демидова говорит, что по состоянию зала почувствовала, как спектакли стали сплющиваться. Как гармошка. Кто раньше был в зале? Шостакович, Вознесенский, Капица, Эрдман… И вдруг театр стал модным, стали приходить директора магазинов, заведующие складами и стали своим сознанием эти спектакли сокращать, сплющивать.
То же самое когда-то изумило меня в средневековом трактате по актерскому мастерству «Предание о цветке стиля». Есть такое знаменитое произведение, где в качестве необходимых, как сегодня бы сказали, актерских компетенций предполагается это знание пространства зрительного зала, в том числе в тот момент, когда надо определить, будет спектакль или нет. Если актер смотрит в зал, он видит там признаки, по которым может определить, что сегодня спектакля не будет. То есть спектакль будет – не будет произведения. Нечто, условно, не будет произведено. Не будет созидания. Думаю, это чутье объединяет больших актеров, они все находятся где-то в одном времени.
Безусловно, у Розы Хайруллиной эта сверхчувственная интуиция была и есть. В том же трактате «Предание о цветке стиля» есть мое любимое описание, которое к Розе имеет самое прямое отношение. В Японии устраивались актерские состязания, два актера выходили на сцену и показывали примерно одно и то же. Побеждал тот, кто превращал другого в зрителя. Это абсолютно гениально.
***
Роза играла короля Лира. А могла бы сыграть Гамлета, и царя Эдипа, и всё что угодно, мне кажется. При этом она сотрудничает с Богомоловым, у которого очень много остранения, стилевой игры, какого-то расколдовывания старых знаков и превращения их в новые. Поразительно, что она себя там нашла и, более того, предпочитает работать с режиссерами новой волны, условно говоря.
Она никогда не пыталась уйти в какое-то гетто последней трагической актрисы. Ну, где были бы Сара Бернар, Алиса Коонен и Роза Хайруллина. Она всё время пытается схватить эту современность, будучи человеком совершенно несовременным. Роза – не знаю как сейчас – много лет не пользовалась никакими гаджетами. У нее древнейший мобильный телефон, кнопочный, наверное, с Самары еще. Она вообще не взаимодействует с компьютером, с техникой, но ей абсолютно интересно состояние человека и состояние ремесла, состояние актерской интонации.
Мне приходится слышать и читать, что служение театру – устаревшая вещь. Сегодняшние актеры и режиссеры параллельно хотят ездить на курорты, бывать на тусовках – жить полной жизнью в представлении современного человека. А служение... Это, например, Константин Райкин – ну, сумасшедший же: ему надо, чтобы люди всю жизнь сидели в его театре, никто не выходил, в идеале – вообще никогда, разрешались бы свидания раз в год с родственниками, но не более двух часов. Райкин и еще несколько таких же психов…
Честно говоря, я в Самаре этим наслаждался, потому что Роза – это самое служение, которое так старомодно. Она вся – удивительный парадокс: техникой не интересуется, служит театру, как ему служили 100 лет назад, и все самые модные, самые современные режиссеры хотят с ней работать.
Я ее очень люблю. Потому что штучных людей мало. Мое представление элементарно: нужно радоваться, что они есть, и за всеми ними наблюдать. Когда они исчезнут, у нас останется только серийность, этот жизненный механизм. В некотором смысле само существование Розы Хайруллиной является опровержением нашей цивилизации. Хотя она этой цивилизации служит – ровно настолько, насколько ей служит театр. Роза гениальна.

Записала Юлия АВДЕЕВА

* Киновед, культуролог, литературовед, член Союза кинематографистов.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 23 сентября 2021 года, № 18 (215)