September 21st, 2021

Кухня как место доверия

Михаил ФАЕРМАН **

Служила кухня нам гостиной,
И танцплощадкой, и столовой,
Из коммуналки путь был длинный
К квартире новой.
В ней много комнат и простора,
И мебель мягкая уютней.
Но только нет в ней разговоров,
Которые велись на кухне.
«Не в метраже, мой ангел, дело, –
Ты говоришь мне без укора, –
Душою сильно постарели,
Пока дождались мы простора…»
Пуста огромная квартира,
Хотя отделана отлично,
Вновь кухня всех гостей вместила;
Им там уютней и привычней.

Это стихотворение Марка Яковлева «Фаерманам, на кухне которых прошли наши лучшие годы жизни». Год 1999-й.
***
Кухня – главное пространство нашего дома. Как-то подсчитал, сколько же времени продолжалась эта наша кухонная эпопея. Оказалось, недолго: лет, наверное, 20. Началось всё в разлитом социализме, а закончилось в конце 90-х произошедшими в стране переменами, свободой, как мы тогда ее себе представляли.


[Spoiler (click to open)]
Тогда кухней стала вся страна. «Что не запрещено – разрешено». Все бросились зарабатывать, времени на свободное общение, праздность не хватало ни у кого. Казалось, что собственным трудом, самоотдачей можно построить новую прекрасную жизнь пусть не завтра, но уж послезавтра наверняка. У некоторых отдельно взятых людей получилось, у страны не вышло. Мы вновь запираемся на замки, терпим, ноем и канючим, но уже индивидуально, без группы товарищей и единомышленников. Вновь боимся. Вновь ожидаем худшие времена. Заколдованная временная петля: весь мир развивается по спирали, и лишь мы бегаем по кругу.
***
Праздники в нашей семейной жизни, конечно, случались. Одним из таких праздников был триумф обладания всей двухкомнатной квартирой на Первомайской. Первое, что на тот момент наша трехлетняя дочь спросила: «Мама, можно я побегаю?» – «Давай», – сказали мы с Олей в один голос, и Аня побежала и побежала кругами по пустому пространству, и счастье брызгало во все стороны.
Наш праздник обретения собственного пространства всегда стремились разделить наши друзья – конечно, с детьми. Вот одна история.
Как-то Саша и Люба Вырыпаевы пришли к нам с трехлетним сыном Алексеем в гости. Надо сказать, Саша с сыном говорил только на английском, Люба – ангел-хранитель, принимавшая роды у многих наших, работала в Пироговке, говорила с сыном по-русски, бабушка сюсюкала. Леша в три с лишним года не сказал ни слова. Мы, взрослые, расположились на кухне. Конечно, выпиваем, разговариваем. Дети Аня и Алексей в большой комнате носятся друг за другом, мы встали посмотреть, что там происходит. Леша прижал нашу дочь к подоконнику и говорит на прекрасном русском языке: «Ты думаешь, я разговаривать не умею? Я с ними не хочу». Точка. Саша с Любой выпадают в осадок. Настоящее потрясение. Вот такие они, дети. Праздник!
Именно тогда начала закладываться и обретать свой смысл наша своя собственная, без всяких соседей, наша любимая кухня. Место наших прекрасных и, как говорят, волнительных встреч. Сколько народа на ней перебывало – несметное количество. Сколько невероятных историй рассказано. Сколько песен спето. Кухня стала местом притяжения и устройства многих судеб, знакомства до этого никогда не встречавшихся в жизни людей, а затем долгой и верной дружбы между ними.
***
Глубокой осенью 84-го из Оренбурга, где они были с концертами, почти ночью поездом приехала потрясающая вокальная грузинская группа Валерия Ломсадзе «Волшебные дороги». Привез их мой друг Юлий Малакянц. Заскочили они через Куйбышев только потому, что из Оренбурга самолеты на Москву не летали, рано утром они должны были улетать
Ночью я отправился в гостиницу «Волга» на встречу с другом. Встретились, поговорили, перезнакомились. Надо сказать, что Куйбышев поставлял в Москву не только министров и футболистов, но во многом был славен конфетами фабрики «Россия», «главной взяткой» того времени. Юлику необходимо было прямо сейчас достать некоторое количество этих коробок. К ужасу, в ресторане не нашлось ни одной. И тогда я вспомнил, что дома точно что-то есть, запасливая Оля всегда держала их для нужного случая. Решили: тронемся в аэропорт и заскочим.
Тронулись в 4 утра. Во двор заезжает рафик, из него выходят шестеро красавцев грузин и мы с Юликом. Благо первый этаж, дом не разбудим, стучим. Заспанная Оля, ничего не понимая, открывает дверь. Вваливается группа мужиков, хватают мою несчастную жену, поднимают ее на табуретку на кухне, встают вокруг на одно колено. Валера открывает шампанское, наливает бокал, подает его стоящей посередине кухни Оле, и они начинают петь. Потрясающее грузинское многоголосье, песня на рождение сына, мурашки по телу с кулак, Ольга в оцепенении. Спели, поцеловали Оле руки и вышли. О том, что хотели взять конфеты, вспомнил только в машине, вернулись, уехали в аэропорт.
Шло время. Приближался 1987 год, я вместе с московской бригадой готовил елочные представления во Дворце спорта. Человек триста участников, большие динамические декорации, цирк, фигуристы – море всего. Начало наших представлений – 5 января: два детских представления в день, тысячи на три зрителей, и вечернее музыкальное шоу-представление для молодежи, которое, по сути, экономически и вытаскивало весь этот проект. Кто только не работал у нас на вечерних программах – весь цвет на тот момент советской эстрады и молодые интересные исполнители! Кто-то приезжал на один концерт, кто-то работал два-три дня, мы делали программу каждый день и стремились показать лучшее в стране.
В этих программах работали и «Волшебные дороги». Валера Ломсадзе попросил пригласить жену на концерт. Мы с Олей сели в гостевом секторе. Тушится верхний и почти весь сценический свет, световая пушка скользит по людям в зале, Валера на сцене рассказывает нашу историю и в конце говорит: «Эта женщина-мать сегодня в зале, и мы хотели спеть сегодня для нее и, конечно, для вас, дорогие зрители, эту старинную песню, которую знает каждый грузин, – на рождение Сына». В этот момент луч освещает Ольгу, а другая пушка – исполнителей. Звучит песня. Оля рыдает в голос. В зале гром аплодисментов. Ух, она на них и ругалась!
***
Однажды вечером раздался стук в окно кухни, я выглянул: там стоял и улыбался знакомый мне по Москве, сразу скажу – «чудик» (по определению Шукшина), поэт Михаил Файнерман, почти полный тезка. Оказывается, он, не имея ни копейки в кармане, отправился где-то пешком, где-то зайцем на электричках добираться до Самары: в Москве познакомился с девушкой из Чапаевска и хотел ее найти.
Попросился на ночлег. Приютила кухня, я предлагал постелить в комнате – наотрез отказался и, единственное, попросил бумагу и ручку. Я нашел Анютин альбом для рисования, выдал ему. Утром он, не попрощавшись, исчез, оставив на столе полностью записанный стихами детский альбом.
Появился через два дня: зашел попрощаться, еле-еле уговорили и дали денег на поезд, иначе ушел бы опять пешком. Больше я никогда его не видел. Много лет спустя большой ученый-филолог Юрий Орлицкий познакомил меня с творчеством выдающегося поэта, пишущего верлибром, известного не только профессионалам, но и многим нашим и зарубежным любителям поэзии. Когда я ему показал стихи, подаренные нам Михаилом и написанные у нас на кухне, у Юрия Борисовича тряслись руки: «Ты не понимаешь, это сегодня очень дорого стоит: такой автограф в таком количестве… Надо срочно опубликовать». Я не решился это сделать только потому, что это было очень личное высказывание – подарок пусть сегодня признанного миром поэта, подарок нам и только нам. Может быть, я ошибался.
***
Наша кухня собирала и собирала людей и на праздники, и на решение сложных вопросов бытия, здесь женились и разводились, здесь создавались юридические и не очень документы, да бог знает, что только не творилось на нашей кухне. Наша подруга Вера Холмянская утверждала, что когда бы она ни пришла к нам – в любой день, не только по праздникам, – всегда встречала в череде знакомых лиц тех, с кем знакомилась в этот день впервые, а все вокруг утверждали: «Да что ты, мы его тысячу лет знаем…»
Жили, как говорится, на ветру, открыто, ничего не остерегались. Такой портал во вселенную братства и любви к ближнему. Иногда, конечно, портал давал ненужные сбои. Кое-кто внимательно вслушивался в наши размышления и рассуждения и докладывал куда следует со всеми подробностями и даже точными цитатами.
Кухня не только для еды. Это самое теплое место в доме – не только потому, что горит «вечный огонь»: плита не выключалась никогда. Пространство небольшое, ограниченное, глаза в глаза. Неправ поэт: здесь большое виделось на расстоянии протянутой руки.
Мы всегда жили открыто. Каково было нашим близким от наших посиделок до глубокой ночи, почти ежедневных! Но мы-то решали вопросы мироздания, мы постигали мир и строили планы на будущее! Мы были молоды и горячи. Всё пытались попробовать и пощупать руками. Честно говоря, жили в небольшом достатке, срываясь и хватаясь за любые предложения.
Ну, например. Знакомые художники расписывали храм. При этом лепные гипсовые детали уже не делали, а выливали полиуретановые формы. Эти элементы декора затем необходимо было покрывать специальным золотом с помощью кисточки и клея. И мы много часов за символические деньги сидели на кухне втроем – Оля, я и Анечка (иногда) – зарабатывали деньги на жизнь.
Или. Только-только появилась цветная множительная техника, случилась работа, которую не брала ни одна типография из-за малого тиража. Партия коробок – упаковок дыхательного прибора «Самоздрав» для какой-то медицинской выставки. Тираж 500 экземпляров. Я договорился в типографии о высечке из картона этих коробок, товарищ на «Минольте» отпечатал 550 экземпляров цветной самоклейки с изображением и рекламой.
Нужно приклеить на картон самоклейку, отрезать лишнее, собрать готовую коробку. На все про все 3 дня. На тот момент сулили неплохой приработок. Мы с Олей взялись. Никогда бы не подумал, что это так сложно. Трое суток безостановочной работы! В итоге наша самая большая комната была полностью набита сложенными коробками, которые в итоге вывезли «Газелью». А мы с Олей на несколько дней выпали в осадок.
Так что не все, что было на нашей кухне, – это об искусстве и культуре. Во многом – об искусстве жить и выживать в нашей стране. Это и взросление, и возмужание, и попытки обрести почву под ногами в любых ситуациях и сферах деятельности. А главное – верный и любимый человек рядом, который с тобой заодно. И все твои закидоны и все свои закидоны разделяет с тобой поровну, не третируя и не обвиняя в идиотизме и прочих измах. Это дорогого стоит.
***
Подружившись с Олей, народная артистка России Надежда Бабкина стремилась попасть на нашу кухню. Ольга ей отказывала, говорила – посадить не на что. Но в году, наверное, 2003-м после выступления на площади Надежда Георгиевна обнаружила Олю за сценой и бросилась к ней со словами: «Табуретки купила? Поехали к тебе». Я начал уговаривать: сначала к боссам в оперный театр, к накрытым столам. Надежда сказала: «Всегда успеем, машину найдешь?» Что ее туда так тянуло, не знаю. Машину нашел, уехали.
А через какое-то время мы собирались встречать Новый год вместе с Александром Розенбаумом и Надеждой Бабкиной, другими артистами, работавшими в программах Дворца спорта, в гостинице горисполкома.
На тот момент с творчеством Александра Яковлевича знакомы не были, знали – есть такой автор-исполнитель. Тут появился Виктор Долонько с магнитофоном и кассетами с записями известных – назовем их «дворовыми» – песен автора. И мы с Ольгой ознакомились с его творчеством прямо на нашей кухне. Вечером за нами пришла машина, и мы, оставив детей с тещей, отправились на всю ночь на вечеринку.
Возможно, открою какой-то секрет, но любая артистическая тусовка, а прошел я их множество, – дело унылое. Работая над настроением зрителя, внутри собственного цеха эти люди во многом тоскливо проводят свой досуг, и вечно русское «Ты меня уважаешь?» – единственное, что движет сюжет праздника к кульминации. Вот в этот разгар уважения друг к другу Розенбаум решил спросить мою жену, как она относится к его творчеству. Надо знать Олю, которая в любых обстоятельствах, даже за дружеской выпивкой, не кривила душой, что было – то и говорила: «А что может нравиться – похабщина да блатнень, я такого во дворе собственном вволю наслушалась».
Артист задумался. Бабкина в голос начала не просто смеяться – ржать взахлеб. Компания, получив новый сюжет развития праздника, оживилась. Александр Яковлевич вдруг поднялся из-за стола и куда-то исчез на короткое время. Вернулся с гитарой и начал петь «Вальс-бостон», другие песни. Надежда Георгиевна Бабкина стала петь с ним дуэтом, затем они вместе пели казачьи песни, подтянулись грузины – и это было так здорово! Как не могло быть ни на одном концерте. Вечер перестал быть томным. Праздник получился.
***
На нашей кухне рождались пьесы, писались сценарии, стихи. Всегда происходило что-то, от чего захватывало дух, и громадье планов обретало свое воплощение. Всегда здесь ютились взрослые, когда мы устраивали детские праздники и дети оккупировали остальное пространство квартиры. Так получилось, что именно на кухне, не в комнате, мы ждали главных вестей нашей жизни, вестей о рождении наших внучек Маши и Сони. Ну и как не обозначить это пространство главным пространством Вселенной!
Так что же такое кухня в планетарном смысле, что это за явление такое в культурном или бытовом определении, что это за костер, к которому тянулись и тянулись люди? Думаю, все проще простого: дело в отсутствии в стране долгие годы площадок обсуждения жизни и процессов, двигающих эту жизнь. Бросало людей в эту форму человеческого общения: понять и узнать мнение, найти единомышленников, проверив теорию выживания на близком по духу и социальному статусу человеке. А где еще – на кухне, в закрытом клубе, открытом для своих, месте доверия.
Это крайне важно – доверие. Поэтому феномен «советская кухня» отсутствует сейчас напрочь. Запертые двери, запертые души. Победил прогресс: достаточно крикнуть в вечность Интернета, эфира любую ерунду – получишь миллион советов от постороннего. Глаза в глаза уже не нужны. Не нужно тепло кухни. Печально.

** Режиссер, педагог.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Кухня как дух времени

Я – из того поколения, что мешалось между родительских ног, когда они на кухнях вели бесконечные разговоры о вечном и сиюминутном со своими бессчетными гостями. Понимать я тогда был в состоянии ничтожную малость услышанного, но когда я всё-таки выцыганил у Миши ФАЕРМАНА книжку его воспоминаний, фрагменты, посвященные Кухонным сидениям, всколыхнули воспоминания, и я попросил свою коллегу по кафедре Ирину КОЛЯКОВУ порассуждать о феномене «советская кухня». Без ее заметок Мишины мемуары – очень личные и очень эмоциональные – будут, как мне показалось, не до конца поняты. Ирина согласилась – и вашему вниманию ее эссе и фрагменты из книги воспоминаний Михаила (я вывесил их в Сети сегодня утром).

Ирина КОЛЯКОВА *
Рисунок Сергея САВИНА

Цифровизация жизни совершила революцию коммуникаций, породила новые повседневные практики и ритуалы, втолкнула человека в иное культурное, информационное пространство. Поколение цифровых кочевников иначе воспринимает информацию, меняя и логику критического мышления. Новые реалии изменили представление о местах и пространствах, на понимании которых строилась история. В этих условиях остается уповать на память о событиях, ритуалах и значимых местах.


[Spoiler (click to open)]
Для трапезного российского менталитета это особенно характерно. Интересным и во многом знаковым пространством, иллюстрирующим многие исторические, культурные и идеологические изменения ХХ века, была кухня.
Намек на сложность и глубину понимания культурного пространства кухни встречаем еще в словаре. У Ожегова читаем: «Кухня – 1. Отдельное помещение (в доме, квартире) с печью, плитой для приготовления пищи… 4. перен. Скрытая сторона какой-н. деятельности, чьих-н. действий: «Посвятить кого-н. в свою кухню».
На протяжении ХХ века отношение к этому пространству и его функции часто менялись. До 1917 года кухня – это утилитарное пространство, связанное в основном с приготовлением пищи, скрытое от глаз посторонних. Послереволюционный коммунальный быт новой коллективной повседневности изменил вид и конструкцию этого помещения: в коммунальных квартирах кухня стала общим пространством, в котором и готовят, и стирают, и умываются, и сушат белье, конфликтуют, подслушивают, выводят на чистую воду тех, кто съел чужие щи, и делятся последними запасами. В 1930–1940-е гг. кухня – важное пространство коммуникаций для советского человека. «Мы с тобой на кухне посидим, сладко пахнет белый керосин», – писал Осип Мандельштам в 1931 году.
Советская кухня не просто утилитарное помещение, это пространство фиксации и передачи культурной памяти. Теория культурной памяти Я. Ассмана описывает культурную память как непрерывный процесс, в котором социум формирует и поддерживает свою идентичность посредством реконструкции собственного прошлого, в котором «прошлое сворачивается в символические фигуры, к которым прикрепляется воспоминание»; таким коллективным воспоминаниям-идентичностям «присуща торжественность, приподнятость над уровнем повседневности».
Социокультурное значение кухни как пространства, отражающего развитие идей, ценностей и ритуалов, находит объяснение и в концепции «мест памяти» Пьера Нора. По его мнению, «местами памяти» могут быть не только географические точки, но также события, люди, здания, традиции, которые окружены особой символической аурой, выполняют символическую роль напоминания о прошлом, придающего смысл жизни в настоящем.
«Места памяти» возникают как сопротивление угрозе разрушения памяти, поддерживая чувство продолжения истории. Отсюда такое большое значение придавалось и придается образам, связанным с «местом»: например, у Евгения Евтушенко: «В нашенской квартире коммунальной кухонька была исповедальней».
Изменение представления о кухне как «месте памяти» стало следствием исторических коллизий, которые переживало советское общество во второй половине ХХ века.
ХХ съезд партии, речь Хрущёва «О культе личности и его последствиях» привели к тому, что в сознании интеллигенции сложилось представление о готовности власти к диалогу с обществом. Декларировав отказ от тоталитаризма, подтвердив политической реабилитацией граждан намерение оздоровить ситуацию в стране, партийное руководство вдохновляло граждан с оптимизмом ждать перемен, основанных на новых ценностях толерантности, уважения иной, отличной от собственной точки зрения, ответственности за судьбу страны, готовности к жертвенному служению правде. «Совесть, Благородство и Достоинство – вот оно, святое наше воинство», – провозгласил лозунг надежд Б. Окуджава.
Роль самого деятельного субъекта диалога взяла на себя литературная общественность: критики, поэты, писатели, которые воспринимали свою эпоху как эру нравственного возрождения. Время стремилось к самоидентификации и находило самоопределения: «оттепель» (И. Эренбург) – для эпохи, «пятидесятники» (В. Иоффе) и «шестидесятники» (Ст. Рассадин) – для поколения.
Кухня в жизни советского человека, несмотря на начало реализации жилищной программы, – всё еще пространство коммунальное и в большей степени утилитарное. Надежды на диалог с властью, свое право на высказывание советский чело-век вполне реализовывал в форме открытых писем, студенческих диспутов и, конечно, публичных чтений, начало которым было положено в 1958-м на открытии памятника Маяковскому в Москве.
В событийном плане начальный период «оттепели» напоминал качели: от репрессий (травля Пастернака, разгром выставки художников в Манеже, «воспитательные меры» в отношении Вознесенского, Аксёнова) до поддержки (открытие «Современника», «Таганки», появление журнала «Юность»). «Оттепель» оказалась совсем не «весной свободы», на открытый диалог власти и общества надеяться перестали.
В повседневной культуре это породило феномен интеллигентских кухонь, соединивших черты литературного салона и политического диспута. Кухня становится пространством, где реализуется потребность советского человека высказаться и быть услышанным, не привлекая ненужное внимание системы.
Для такой социокультурной трансформации пространства кухни уже имелись и инфраструктурные возможности: кухня как место для посиделок и разговоров появляется вместе с «маленковками» и «хрущевками», когда начинается расселение коммуналок. Теперь на кухне не умываются – для этого есть ванная, но размеры типовой «хрущевской» кухни невелики, и это усиливает камерность и даже сакральность кухонных диспутов.
Людмила Алексеева вспоминала об этом так: «Людей как прорвало, они стали говорить друг с другом, даже со встречными на улице – такой был отложенный спрос на общение. Именно тогда начались эти безумные московские компании: те, кто жил в это время, помнят, мы только и делали, что ходили из компании в компанию. Моя университетская подружка сказала тогда: мы не сопьемся, мы стреплемся. Потому что пили мало (на большую компанию одна бутылка на вечер), а разговоры были чуть не до утра. Говорили, говорили, говорили, говорили».
Несостоявшийся диалог власти и общества сместился внутрь своей среды – в пространство единомышленников.
В 1970-х постулат, предложенный ЦК КПСС обществу, – построение развитого «зрелого» социализма, который нуждается лишь в «совершенствовании», – не получил у трудящихся искреннего отклика и понимания. В конце 1970-х обозначился рост критических, негативных настроений в отношении политики партии, номенклатуры и советских чиновников.
Именно отсутствие открытого общественного обсуждения политических и социальных вопросов привело к тому, что «советский человек, боясь сказать что-то лишнее, был приучен обсуждать насущные проблемы через слухи, сплетни, кухонные разговоры, политические анекдоты». И кухня становится удобным и понятным местом рефлексии. Кухня как чувство места, формирующее отношение человека к пространству, где происходит идентификация человека с близкой ему интеллектуальной и ценностной средой. Чувство места определяется не столько физическими параметрами, воспринимаемыми человеком, сколько уверенностью в том, что у каждого места есть своя особая, только ему присущая, локальная ценность, определяемая часто как дух места.
По мере того, как этот дух места набирал силу, пространство кухонь становилось тесным, и в 1980-е разговоры на интеллигентских кухнях превращаются в квартирники, посиделки в художественных мастерских, котельных. Они совсем не обязательно про политику: темой их становятся альтернативная музыка, новая иностранная литература, кинематограф, дефицитные вещи. Но можно сказать, что отечественный андеграунд родился на советской интеллигентской кухне 1960–70-х.

* Кандидат исторических наук, доцент кафедры социологии и культурологии Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Самара в их жизни. Василий Константинович Блюхер (1890–1938)

Александр ЗАВАЛЬНЫЙ *

Был такой знаменитый прусский генерал-фельдмаршал Гебхард Леберехт Блюхер фон Вальштатт. Благодаря ему в 1815 г. удалось одержать победу над Наполеоном в битве при Ватерлоо. Бравый военачальник пользовался чрезвычайной популярностью в России. И неудивительно, что ярославский помещик Кожин дал своему крестьянину, вернувшемуся после военной службы с медалями и крестами, прозвище Блюхер. Оно стало фамилией, которая по наследству досталась и правнуку – будущему советскому маршалу.

В биографии молодого В. К. Блюхера больше вопросов, чем ответов. Но достоверно известно, что он был ранен во время мировой войны и комиссован. Вероятно, в 1916-м вступил в партию большевиков, в мае 1917-го оказался в Самаре, где пытался устроиться на Трубочный завод. Но местные товарищи поручили ему вступить добровольцем в 102-й запасной полк для ведения революционной пропаганды, и вскоре солдат Блюхер стал заместителем председателя полкового комитета, членом Самарского Совета солдатских депутатов, заместителем председателя военной секции Совета. После октябрьского переворота он уже член Самарского военревкома, помощник комиссара гарнизона и начальник охраны революционного порядка.
В ноябре 1917 года нашего героя направили комиссаром отряда в Челябинск, там его избрали председателем ревкома и Совета рабочих и солдатских депутатов. В 1918-м Блюхер возглавил партизанскую Уральскую армию, за 1500-километровый рейд по тылам противника получил орден Красного Знамени под номером 1. В дальнейшем командовал дивизиями, отличился при форсировании Сиваша и штурме Перекопа. В 1921–1922 гг. был военным министром и главкомом Народно-революционной армии Дальневосточной Народной Республики. Три года состоял главным военным советником при китайском революционном правительстве. С 1929 г. – командующий Особой Дальневосточной армией, за разгром китайских агрессоров получает орден Красной Звезды, и тоже – первым в стране. А вот Хасанскую операцию 1938 года Блюхер провалил. Сказались отсутствие военного образования, бардак в управлении войсками, затяжные запои.
В 1937 г. ему довелось в составе Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР судить и приговорить к смертной казни Тухачевского и других видных командиров Красной Армии. В ноябре 1938 г. арестовали самого Блюхера. За 18 дней его допрашивали 21 раз, семь из них – лично Берия. Умер в Лефортовской тюрьме после избиений и пыток. В 1939 г. Блюхер был посмертно приговорен к смертной казни за «шпионаж в пользу Японии». Реабилитировали его в 1956 г. 11 мая 1967 г. улицу Симферопольскую в Куйбышеве переименовали в улицу Блюхера. В тот же день была переименована и улица Пулеметная. Она получила фамилию Тухачевского. Вот так они снова и встретились. Через 30 лет.

* Краевед, главный библиограф Самарской областной универсальной научной библиотеки, заслуженный работник культуры России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 9 сентября 2021 года, № 17 (214)