September 18th, 2021

Бурная жизнь Ильи Эренбурга

Татьяна ЖУРЧЕВА *

Жизнь каждого человека извилиста и сложна, но, когда глядишь на нее с высоты, видишь, что есть в ней своя скрытая прямая линия.
Илья Эренбург. «Люди. Годы. Жизнь»

Есть в жизни каждого читающего человека книги, которые читаются и перечитываются всю жизнь. В моей жизни таких несколько. Одна из них – «Люди. Годы. Жизнь» Ильи ЭРЕНБУРГА.


[Spoiler (click to open)]
Его имя запало мне в память задолго до того, как я начала сама его читать. В 1962–1967 годах издавалось собрание сочинений Ильи Эренбурга в 9 томах. В последних двух была напечатана полностью книга «Люди. Годы. Жизнь», уже нашумевшая, известная по публикациям в «Новом мире», ставшая одним из главных литературных событий этого отнюдь не бедного на события времени.
Книжки в те времена были в дефиците. Раздобыть подписку на собрание сочинений – огромная удача. Отец – великий книгочей – собранием сочинений Эренбурга дорожил чрезвычайно. А последние два тома особенно берег и не раз перечитывал. Я сама прочла и эти тома, и другие существенно позже, но уже тогда осознала, что лаконично оформленные серые книжки – одна из главных ценностей нашей домашней библиотеки.
***
Илья Эренбург, может быть, в большей степени, чем любой из его современников, вместил в себя свою эпоху во всей ее сложности, многогранности и противоречивости. Он родился в 1891 году, когда начинала ломаться русская жизнь и рождался русский модернизм. Отрочество совпало с тревожным началом ХХ века, с разочарованиями и ожиданиями, с ростом революционных настроений.
В гимназии, где учился Эренбург, действовала подпольная большевистская организация, и он был одним из самых деятельных ее участников. Кстати, первый его революционный наставник – Бухарин, с которым у Эренбурга сохранились добрые отношения вплоть до гибели Николая Ивановича в 1938-м и о котором он много и благодарно пишет в своей книге, хотя тогда, в 60-е, Бухарин всё еще оставался «врагом народа» – его реабилитируют только в 1988-м.
Семнадцати лет он оказался в эмиграции, ходил на лекции и собрания, встречался с Лениным и другими большевистскими лидерами, строил планы нелегального возвращения в Россию, чтобы делать революцию. Именно в революции ему виделся единственный способ самореализации и обретения свободы не только для всего человечества, но прежде всего для себя самого. Искусство же таило угрозу этой свободе: «Я боялся всего, что может раздавить человека: меня тянуло к искусству, и я его ненавидел».
Тем не менее, искусство победило. Подавило ли оно его или, напротив, помогло обрести свободу? Наверное, и то, и другое случалось в его долгой жизни. Потому что, даже отойдя от партийной работы, фактически прервав все свои отношения с политической эмиграцией и даже разочаровавшись в ней, он никогда не прятался от реальной жизни.
***
Десять лет эмиграции, скудных, голодных, стали для недоучившегося гимназиста лучшей школой – и жизненной, и художественной. Он изъездил (когда были деньги) и исходил пешком (когда денег не было) чуть не всю Европу. Рядом с ним в бедных комнатках, за столиками в парижских кафе жили, писали стихи и картины Гийом Аполлинер, Макс Жакоб, Пабло Пикассо, Амедео Модильяни, Фернан Леже, Диего Ривера… Список тех, с кем он был знаком, дружил, общался в течение этих десяти лет, можно продолжать и продолжать. Спустя годы, уже в статусе советского писателя, он по-прежнему оставался своим и для Пикассо, и для Риверы, и для многих других. Этим охотно пользовалась власть, и, может быть, это сыграло свою роль в том, что он, вопреки всякой логике, пережил и 20-е, и 30-е, и 40-е и умер все-таки своей смертью в 1967-м.
Там же, в Париже, истоки разнообразия его занятий, его интересов, его, может быть, порой поверхностных (он сам это признавал), но весьма обширных познаний об искусстве, о философии, о людях. Прежде всего – о людях. Недаром именно это слово стоит первым в названии его главной книги.
Для заработка начал заниматься переводами и журналистикой. Писал, главным образом, для московских газет, где его печатали и откуда присылали небольшие гонорары, несмотря на статус политического эмигранта, которого, вернись он на родину, ждала бы тюрьма. Трудно представить что-либо подобное в советское время, да и в постсоветское тоже.
Серьезную журналистскую школу прошел Эренбург в годы Первой мировой войны. Вместе с корреспондентами французских и иностранных изданий он выезжал на фронт и описывал свои впечатления о войне, о жизни и быте воюющей Франции в статьях и заметках для русских газет.
***
«Стихи я начал писать неожиданно для себя». Спустя более полувека старый, опытный человек безжалостно оценивает подражательные и беспомощные первые свои стихотворные опыты. Но 18-летний мальчик в стихах искал спасения от одиночества и сомнений, от раздирающих душу противоречий и тоски по дому.
Первая попытка напечатать стихи провалилась: редактор журнала «Аполлон» известный критик Сергей Маковский посоветовал автору выбрать другую профессию. И он было смирился с этим суровым приговором. Однако «вдруг почувствовал, что стихи поселились во мне, их не выгонишь, и я продолжал писать».
В 1916 году он издал свою первую книжку – «Стихи о канунах», на которую откликнулся Валерий Брюсов. И не только упомянул в обзоре, а написал личное письмо, признав в молодом поэте пусть младшего, но собрата. После «Канунов» были и другие книги, о которых критика отзывалась в основном благосклонно.
Обратившись к прозе, Эренбург не расстается со стихами. Хотя, по его собственному признанию, был большой перерыв с 1924-го по 1937-й год. И лишь в Испании, во время войны, вдруг «неожиданно, как некогда, начал шевелить губами и сочинять стихи <…> потому, что нужно было сказать о настоящем». Потому что «стихами можно сказать то, чего не скажешь прозой».
Вот только одна цитата:
Будет день, и прорастет она –
Из костей, как всходят семена, –
От сетей, где севера треска,
До Сахары праздного песка,
Всколосятся руки и штыки,
Зашагают мертвые полки,
Зашагают ноги без сапог,
Зашагают сапоги без ног,
Зашагают горя города.
Выплывут утопшие суда,
И на вахту встанет без часов
Тень товарища и облаков…
О войне написано много стихов – пронзительных, трагических, может быть, более совершенных, чем эти строчки, но в них поражает предчувствие, предвидение того, о чем тогда, в 1940 году, еще никто не думал: каждая война имеет свое начало, ни одна война не имеет конца.
***
«Эренбург – поэт пророческих видений, поэт гневного сарказма, циничный и стыдливый, грубый и нежный, жестокий и жалостливый, в своих религиозных исканиях всегда находящийся на грани разрыва с искусством вообще и только против воли остающийся в границах поэзии, которые всегда стремится переступить, почти презирая себя за то, что он еще поэт. Он наделен безжалостно четким ви́дением действительности, которая постоянно прорывается и разверзается под его взглядом, он реалист и мистик подобно испанским поэтам – монахам средневековья». Так Максимилиан Волошин писал в 1919 году об Эренбурге, недавно вернувшемся из эмиграции, мучительно переживавшем хаос революции и гражданской войны. Прозорливый критик и внимательный читатель Волошин увидел всю противоречивость натуры Эренбурга, отразившуюся в его поэзии. А через два года появился первый роман – «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников».
В 20-е годы он пишет одну книжку за другой, очень быстро и, как кажется, легко. Но если вчитаться, за легкостью стиля, отточенностью фразы, за иронией и экспериментами с формой – мучительные размышления, осознание необходимости сделать, наконец, выбор.
Он не забыл своей большевистской юности, но пришедших к власти большевиков долго принять не мог. Хотя в конце концов смирился, потому что другие показались еще хуже. Разрушенная, искалеченная мировой войной Европа переживала свой закат (первый том «Заката Европы» Освальда Шпенглера вышел в 1918 году), но и Россия виделась ему скорее «во мгле», как Герберту Уэллсу. «Хулио Хуренито» как раз об этом и о том, что случится дальше: Эренбург раньше, чем кто бы то ни было, предсказал появление германского фашизма и Холокост.
Странно, но книга понравилась Ленину. То ли сыграли свою роль сентиментальные воспоминания о восторженном мальчике, увлеченном революцией, то ли он, уже не совсем здоровый к тому времени, не всё понял, а может, наоборот, понял слишком много – кто сейчас это знает. Да и была ли эта история на самом деле или это один из многочисленных мифов?
Так или иначе, книга вышла и имела успех. Ее, правда, изрядно ругали – и за идеологическую невыдержанность, и за художественные промахи. Юрий Тынянов увидел в Эренбурге эпигона Андрея Белого. Более благожелателен был Виктор Шкловский. Кстати, именно Шкловский назвал его «Павел Савлович», имея в виду евангельского Савла, который, уверовав в Христа, стал его апостолом по имени Павел. Шкловский, как до него Волошин, тоже увидел внутренние противоречия, мучившие Эренбурга.
Вся его проза 20-х годов – о необходимости и трагической невозможности выбора, о близкой смерти. Замыкает этот ряд «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» (1927), история о бедном гомельском портном, который по нелепой случайности попадает из страны в страну, из тюрьмы в тюрьму. Несчастный простак, он вынужден становиться плутом, чтобы хоть как-то выжить. И только мудрые притчи, которых он знает великое множество, как-то скрашивают его горестную жизнь, хотя и не спасают от несчастий. И нет ему места нигде, даже в земле обетованной, где он, наконец, умирает. «Спи спокойно, бедный Ройтшванец! Больше ты не будешь мечтать ни о великой справедливости, ни о маленьком ломтике колбасы», – завершает автор свое повествование.
Это единственный роман Эренбурга, который никогда вплоть до 1989 года не печатался в Советском Союзе. Забавную историю поведал в комментарии к роману Яков Фрезинский. В 1934 году на одном из неофициальных правительственных приемов на даче Максима Горького к Эренбургу по очереди подходили члены Политбюро и высказывали свое мнение о «Лазике». Ворошилов и Калинин хвалили, но упрекнули за антисемитизм. Каганович хвалил, но тоже упрекнул – за еврейский национализм. Поистине – книги имеют свою судьбу.
***
Эренбург – один из очень немногих, для кого в железном занавесе были оставлены персональные маленькие щелочки. Его назначили образцово-показательным советским писателем-интеллигентом-евреем (три в одном), который должен был представлять за рубежом советскую культуру, демонстрировать добрую волю, гуманизм и интернационализм советской власти.
Не сразу, но он смирился с такой ролью, принял правила игры. Бенедикт Сарнов объясняет этот компромисс так. К концу 20-х годов в Италии, а затем и в Германии активно развивается и обретает все большую силу фашизм. Хорошо знавший Европу и европейских политиков Эренбург не верил (и, как оказалось, был прав), что в Европе найдутся силы, способные фашизму противостоять. Выбирая между Гитлером и Сталиным, он выбрал последнего. И потом до конца жизни выполнял принятые на себя обязательства лояльного гражданина и советского писателя.
К началу 30-х годов он, судя по всему, утратил всякие иллюзии и окончательно простился с образом интеллигента в романе «День второй» (1931), посвященном Кузнецкстрою – грандиозной стройке первой пятилетки. Центральный герой Володя Сафонов, интеллигентный, рефлексирующий юноша, от отчаяния, от осознания невозможности стать частью трудовой массы, полноправным строителем нового мира кончает жизнь самоубийством.
Примерно в то же время и, по сути, о том же Юрий Олеша написал свою «Зависть».
И Пастернак:
И разве я не мерюсь пятилеткой,
Не падаю, не подымаюсь с ней?
Но как мне быть с моей грудною клеткой
И с тем, что всякой косности косней?
В общем, «сдача и гибель советского интеллигента» (название книги Аркадия Белинкова об Олеше) состоялись, на смену ему пришли совсем другие люди. Не обязательно худшие, просто другие. А Эренбург написал еще несколько вполне соцреалистических, умело сделанных, но совершенно неинтересных романов. Все они прочно забыты, кроме последнего – «Оттепель» (1956), давшего название короткой, но прекрасной эпохе.
Главным делом второй половины его жизни стала публицистика, поистине блестящая, активная общественная деятельность и стихи для себя.
***
Последние десять лет Эренбург посвятил своей главной книге, в которой воплотил и талант прозаика, и общественный темперамент, и внутренние противоречия, и стремление понять себя, свое время, своих современников. «Мы слишком часто бывали в размолвке с нашим прошлым, чтобы о нем хорошенько подумать», – так он написал в первой вступительной главе. И дальше: «Когда очевидцы молчат, рождаются легенды». Он взял на себя нелегкий труд очевидца, осознавая всю меру субъективности своих воспоминаний и своих суждений. Избежать субъективности нельзя, ее можно компенсировать только честностью. И он честен в этой книге, насколько это позволила ему внешняя и внутренняя цензура. Он вернул из небытия десятки имен, снял хрестоматийный глянец с классиков, оживил и приблизил к нам далекую историю, пытался, сколько мог, донести правду о репрессиях, о Холокосте, о советском антисемитизме. Но и о радости жизни, об искусстве, о дружбе и любви.
Как знать, может быть, именно в этом и есть весь смысл и главный сюжет его непростой, действительно бурной и полной опасностей жизни: быть очевидцем, способным размышлять над прошлым, чтобы понять настоящее и не страшиться будущего.

* Кандидат филологических наук, литературовед, театральный критик, доцент Самарского университета, член Союза театральных деятелей и Союза журналистов России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Рильке и Бруно Шульц

Анна СИНИЦКАЯ *

Поэтическая осень под знаком Райнера Марии Рильке продолжается. Международная исследовательская лаборатория чтения, понимания и перевода Р. М. Рильке приглашает на онлайн-площадку Самарской муниципальной информационно-библиотечной системы.


[Spoiler (click to open)]Австро-Венгрия. Австро-Венгерская империя – удивительный культурный коктейль, в котором взболтаны, смешаны сотни оттенков, образов, языков и культур. Точка на карте, которая вся – на границе. Она сама – граница, которая проходит, как трещина, через сердце поэта, если вспомнить строчку Гейне.
Стоит ли удивляться, что именно здесь между двумя мировыми войнами появились удивительные фигуры, родились странные сюжеты. Чего стоит один Кафка. Или Фрейд.
Рильке – одна из таких фигур. Казалось бы, трудно найти кого-то, кто сопоставим с ним по масштабу и по славе. Но надо ли искать именно славу и известность? Оказывается, здесь требуется другая оптика, другое сравнение: и малое, и великое, известное и забытое может быть сопряжено и объединено.
Другой автор (к сожалению, малоизвестный у нас, в России, но не менее значимый и удивительный по силе своей образности), имя которого навсегда связано с захолустьем Австро-Венгерской империи, маленьким галицийским городком Дрогобыч, и который тоже жил (и погиб), балансируя на пределе, – Бруно Шульц. С Рильке они похожи и не похожи одновременно.


Казалось, целые поколения дней летних (словно терпеливые штукатурщики, оббивающие фасады от плесени штукатурки) скалывали лживую глазурь, ото дня ко дню отчетливее выявляя подлинное обличье домов, физиономию судьбы и жизни.
Бруно Шульц. Коричные лавки

И – вот: «В эти дни все вокруг нас легко, прозрачно, едва прихвачено яркостью воздуха и, однако, отчетливо. Близь вбирает цвета дали, льнет к ней и сама ею прикидывается. И все, что рвется в простор: река, мосты, безоглядно себя расточающая площадь, – как рисунок на шелку, закреплено на этом просторе. И уже не разобрать, что обернется светло-зеленой каретой на Pont-neuf, красной неуемной вспышкой или просто плакатом на брандмауэре жемчужно-серого дома» (Р. М. Рильке. Записки Мальте Лауридса Бригге).
Литература лишь потому и возможна, читали мы где-то, что мир находится пока в незавершенном состоянии. Этот метафизический ужас перед завершенностью, желание прорваться к живому принадлежат и Рильке, и Шульцу.
В письме Шульца Романе Гальперн (1936) читаем: «Немного лихорадит, лежу, в школу не пошел. За окном – холодный день, жесткий, негостеприимный, полный суровости и прозы. Но вокруг кушетки – добрые духи, рядом – два выпрошенных тома Рильке. Время от времени на минуту заглядываю в его трудный, напряженный мир, под его многосводчатые небеса, и снова возвращаюсь к себе. Не знаю, читали ли Вы Рильке. Для меня его вершина – «Новые стихотворения». То, что он писал потом – «Дуинские элегии», «Сонеты к Орфею», – по-моему, слишком утонченно, эзотерично. А еще рядом лежат мои рисунки, и порой мне даже чудится, что они не так плохи и что я, пожалуй, мог бы сделать и лучше».
«Трудный, напряженный мир» на границах, захолустье, которое становится центром, средоточием европейской культуры. Это и есть основа метафизической комедии и Рильке, и Шульца. Таков результат австро-венгерской алхимии, магической микстуры.

* Кандидат филологических наук, главный библиограф СМИБС.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 9 сентября 2021 года, № 17 (214)

Культура и Поток. Архаические элементы в когнитивных гаджетах великих ученых

Вадим РЯБИКОВ *
Рисунок Сергея САВИНА

Продолжение. Начало в «Свежей газете. Культуре» № 24 за 2020 год и № 1–2, 4–5, 7, 9, 11, 13 за 2021 год.

Наверное, прежде чем продолжить разговор о великих ученых, необходимо еще раз вкратце обозначить обсуждаемую в этой рубрике тему. Что обуславливает состояния сознания, и прежде всего неординарные? Природа или воспитание? Nature or Nurture?

Поскольку потоковые (а также медитативно-созерцательные, экстатические, психоделические и т. п.) состояния сопровождаются переживанием блаженства и счастья, которое никак не может обойтись без соответствующей нейрохимии (нейромедиаторы, их рецепторы и пр.), мы должны признать, что оперирующая молекулами этих чудесных веществ биологическая, а следовательно, генетически обусловленная система внутреннего поощрения (reward system) запрограммирована так, чтобы подкреплять удовольствием активность, направленную на поиск неординарных когнитивных режимов, обеспечивающих возможность знать то, что не может восприниматься органами чувств.


[Spoiler (click to open)]
В этих поисках человек делается особенно подверженным действию архетипических, упорядочивающих сил коллективного бессознательного. А там, в океане изначального хаоса, действуют упорядочивающие, то есть космические силы, без помощи которых человек оказывается беззащитным перед собственной судьбой.
Безграничность и мощность этих сил исключают всякую возможность человеческого контроля над ними. Открываясь их воздействию, человек рискует сделаться безвольной игрушкой в их руках. Однако без их помощи он обесточивается, теряет энергию. Она и есть нечто, что он о себе не знает, а значит, и не имеет возможности как-то с этим справляться. Стало быть, при столкновении с судьбой он вынужден вольно или невольно обращаться к этим силам, надеясь на помощь того, что не может вместиться в узилище его сознания.
В обычном состоянии сознание человека оперирует небольшим количеством (7 +/- 2) понятных и простых пространственно-временных форм. Привязанность к конкретной форме и низкая частота обработки информации (всего 126 бит в сек.) делают его весьма ограниченным и уязвимым в условиях нарастающей сложности. Существует множество аргументов в пользу того, что за границами сознания психика оперирует не пространственно-временной информацией, а внепространственными, вневременными смыслами. Основой психики является континуум смыслов, который расположен в бесконечномерном пространстве (гильбертовом), не нуждающемся во времени. Эти аргументы блестяще представлены в работах самарского психолога А. Агафонова «Основы смысловой теории сознания».
Смысл, в отличие от информации, нелокален в пространстве и времени и воспринимается не органами чувств, а всем существом. В состояниях повышенного уровня внимания человек начинает отчетливее воспринимать смысловое измерение реальности, возрастает интеграция между сознанием и бессознательным и возникают феномены осведомленности о том, что не может восприниматься органами чувств. Эти состояния сопровождаются переживанием вдохновения, восторга и счастья.
Вопрос, кем и зачем система внутреннего поощрения запрограммирована подкреплять нетипичные состояния сознания – природой, эволюцией, инопланетянами или Творцом, – не имеет общепринятого решения и остается открытым. Мы можем и должны об этом рассуждать, поскольку эти рассуждения приближают нас к пониманию того, кто мы и зачем мы здесь.
***
Сознание в обычном состоянии, если оно не дремлет, заполнено жаждой чувственных удовольствий, тревогами, волнениями, страхами и мечтательными попытками скомпенсировать разного рода фрустрации. Попробуйте полностью сосредоточиться на чем-либо в течение 5 минут и исследуйте отвлекающие блуждания вашего ума. На что будет отвлекаться ваш ум в то время, пока состояние сознания остается обычным? Желания, тревоги и фрустрации или лень, апатия, дремота.
Заметьте, если вам удастся стабилизировать внимание и промежутки времени непрерывной и полной сосредоточенности достигнут всего лишь 4 секунд, то состояние сознания спонтанно изменится. Вы обнаружите себя в состоянии ясности и покоя, которое захочется длить. Контроль над элементами ума вдруг начнет приносить удовольствие и будет осуществляться относительно легко. Это и есть пред-дхьяна, то есть уже нетипичное состояние сознания. Обычное же состояние – это блуждание ума и вызванное инстинктами беспокойство.
И вот что странно: если человеку удалось достичь глубокого сосредоточения, система внутреннего поощрения начинает вести себя парадоксально. Ее функция – помогать существу ориентироваться в собственных потребностях, инстинктах и сигналить ему удовольствием/неудовольствием, что в его поведении соответствует их предписаниям, а что нет. Когда попытки достичь произвольной концентрации внимания становятся успешными, внутренняя система поощрения начинает подкреплять необычным переживанием блаженства активность, направленную на отсечение тревог (вопреки инстинкту самосохранения), стремлений к чувственным наслаждениям (вопреки инстинкту продолжения рода). Она помогает сознанию освободиться от обусловленных природой привязанностей и перейти в нетипичное состояние, в котором меняется ход времени (субъективно ли?) и открывается возможность для необычных форм осведомленности и взаимодействия с особыми измерениями реальности:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
Вероятно, система внутреннего поощрения так настроена не у всех. Но для наследственного закрепления этого признака в генофонде вида и передачи его из поколения в поколение это и не обязательно. Таким образом, способность к переживанию особых состояний сознания предусмотрена самой природой, и иногда мы отчетливо видим ее спонтанное, порывистое стремление к экстазу, а порой – плавное сползание в состояние гипнотической завороженности. Культура же далеко не всегда доброжелательна к этим порывам, как и к природе вообще.
***
Религиозные сообщества, церкви, организации, движения по-разному описывают, интерпретируют и оценивают конкретные случаи подобных состояний, их вариантов и модификаций. Отношение к ним варьируется в крайне широком диапазоне – от резко негативного (эти состояния понимаются как то, с чем следует бороться или что следует предотвращать) до вполне позитивного (то, что приветствуется, что поощряют и используют). Так, «одержимость бесами» в христианстве или «шайтанами» в исламе может быть противопоставлена практике «призвания духов» в шаманстве или пробуждения божеств в субгималайской религиозной культуре.
Этнограф и фольклорист О. Христофорова отмечает, что авраамические религии почти полностью отторгают способность человека к диссоциации к феномену измененного состояния сознания, отказываются преобразовывать его в эго-синтонное, полезное для личности и культуры; любая форма одержимости в этих религиях требует экзорцизма шедим/бесов/дэвов/шай-танов. Однако положительно могут оцениваться такие феномены, как харизма, пророки, охваченность божественным началом (например, Святым Духом в христианстве). В христианстве известна категория «блаженных», девиантное поведение которых интерпретируют в позитивном ключе и к которым относятся с трепетным вниманием и почтением.
Иногда культура угнетает способность своих носителей к вхождению в нетипичные состояния сознания, иногда поддерживает. Эти установки возникают не случайно. История знает немало случаев, когда сдвиг сознания в нетипичное состояние приводил людей, иногда целыми селениями, в патологические, как называли психиатры конца XIX века, истеродемонические состояния, характеризующиеся одержимостью и мучительными компульсиями.
Современность, якобы освободившая человека от «тьмы религиозных предрассудков», с одной стороны, создала коллективный иммунитет против определенных форм психических инфекций, распространение которых ранее вызывало эпидемии истеродемонических состояний (меряченья, кликушества), с другой стороны, открыла доступ к исследованию измененных состояний сознания, к развитию практик и технологий их индуцирования, в том числе и с применением различных инструментов – типа «шлем Бога» Майкла Персингера или фармпрепаратов.
Психические эпидемии случаются и в современном мире. Но они уже не носят, по крайней мере, пока не носят, истеродемонического характера, хотя сопровождаются состояниями, похожими на одержимость, но уже не духами, а идеями, или коллективными аффектами.
***
Смена эпох случается тогда, когда получает распространение новая когнитивная технология, способная обслуживать новый общественный, политический, экономический уклад, и предполагает новые критерии верности суждений, новые когнитивные приспособления, или, как их называет автор книги «Когнитивные приспособления: культурная эволюция мышления» Сесилия Хейес из Оксфордского университета, когнитивные гаджеты.
Хейес утверждает, что не биология и не когнитивные инстинкты ответственны за то, как работает наш мозг, а культура и воспитанные ею когнитивные приспособления (гаджеты). В ее лице мы имеем дело с мнением, что наша природа, наш мозг, наш разум очень пластичны и способны в ответ на требования культурных, социальных, технологических, экономических контекстов менять свою конфигурацию, обеспечивая работу новых, отвечающих требованиям времени когнитивных гаджетов, то есть приспособлений ума.
Однако факты упрямая вещь. Известно, что из приблизительно 100 000 генов в человеческом геноме 50–70 тысяч генов имеют отношение к формированию и функционированию мозга.
Между примерно 100 миллиардами нейронов, с которыми мы рождаемся, при рождении уже существует около 50 триллионов связей (синапсов). Это говорит о том, что до того, как мы окажемся под влиянием среды и воспитательных воздействий, наш мозг уже определенным образом организован, и в нем есть 50 триллионов связей, которые в значительной степени предопределяют наше развитие.
В еще одном исследовании, проведенном в Университете Вирджинии с участием 30 тысяч близнецов, было обнаружено, что «религиозные взгляды и практики в некоторой степени определяются генетическими факторами» и «генетические факторы играют свою роль в индивидуальных различиях некоторых религиозных особенностей».
Тем не менее, концепция когнитивных гаджетов оказывается очень продуктивной, и эти факты ее не обезоруживают. Компромисс находится легко, достаточно согласиться, что тот или иной когнитивный гаджет является продуктом как природных сил, так и культуры.
Если это так, то в когнитивном гаджете современника мы можем обнаруживать элементы, отвечающие требованиям современности, и элементы, соответствующие изначальной природе, то есть глубокой архаике. Те природные элементы, которые в архаике поддерживали различные формы экстатических состояний или одержимости, в когнитивных гаджетах современников поддерживают состояния творческого вдохновения, а элементы когнитивного гаджета, отвечающие требованиям современности, проходят путь отладки и настройки в процессе развития мышления, который был описан Ж. Пиаже, Л. Выготским и другими.
От характерного для ребенка синкретического мышления, эгоцентризма, трансдукции, неспособности к синтезу и соположению, нечувствительности к противоречию – к мышлению комплексами, действенному, наглядному мышлению и далее, к высшим формам понятийного и абстрактного мышления. Есть основания полагать, что подверженность истеродемоническим состояниям в архаике или средневековье является результатом некой детскости мышления, свойственной большинству людей из этих эпох.
Неразвитость высших, понятийных форм мышления, слабость и размытость как понятийных, так и личностных границ делает человека подверженным различным формам одержимости в случае активизации контактов со сферой бессознательного.
При этом любая культура, и в особенности современная, при наличии единых для ее носителей мировоззренческих конструктов, ценностных и когнитивных установок должна предполагать необходимое для развития разнообразие когнитивных гаджетов. Их должно быть много в сообществе, они должны быть разными и в идеале дополнять и компенсировать друг друга.
***
Спор, случившийся между философом Анри Бергсоном и физиком Альбертом Эйнштейном в 1922 году, продолжает оказывать влияние на развитие представлений о времени.
Считается, что Анри Бергсон в этом споре проиграл. Не то чтобы он согласился с точкой зрения Эйнштейна. Нет, напротив, после этого спора он пишет книгу «Длительность и одновременность (по поводу теории Эйнштейна)», которая уже в 1923-м была переведена на русский и издана в Петербурге.
Научная общественность того времени признала позицию Эйнштейна более аргументированной, что не умаляет ценности работ Бергсона. Они до сих пор помогают формировать новое понимание времени, особенно если прочитываются в контексте спора с Эйнштейном и в дополнение к его концепции: дуальность времени могла обнаружиться только при столкновении позиций людей, обладающих по-разному устроенными когнитивными гаджетами.
Время Эйнштейна – лишь одна из вечных координат, своеобразная координата четырехмерного камня Вселенной, block universe, подчиненного совершенным законам. Время Бергсона – подлинное и живое, время непрекращающегося появления нового, не бывшего нигде и никак, подобное росту цветка или раскрытию музыкальной темы. Бергсон не отрицал физический аспект времени, но утверждал, что он вспомогателен, поверхностен, вторичен. Суть же времени по Бергсону – творческая эволюция, как и была названа его знаменитая книга 1907 года. Эйнштейн не отрицал бергсоновские аспекты времени, но видел в них нечто всего лишь психологическое, иллюзорное и тоже вторичное.
Кажется странным, что они почти не услышали друг друга: у Бергсона и Эйнштейна было много общего – они оба были мистиками. Им были свойственны пиковые переживания, нетипичные состояния сознания использовались ими во время научного творчества. Они оба были пикерами. Для обоих много значила музыка, каждый из них был сильным математиком и при этом продвинутым гуманистом, оба были лауреатами Нобелевской премии. Однако что-то мешало им слышать и понимать друг друга. Каждый из них был прав, и истина, которой они служили, в очередной раз обнаружила дуальность и нужду в дополнительности, как квантовые координаты и импульс, как корпускулярная и волновая природа света, как субъективизм и объективность.
Используя понятия, предложенные Сесилией Хейес, можно сказать, что у Бергсона и Эйнштейна при принадлежности одной культуре были различные когнитивные гаджеты.
Когнитивные гаджеты Бергсона были оснащены «датчиками движения» и, подобно локаторам, настроены на восприятие творческих, преобразующихся потоков жизни. Он угадывал в потоках времени эволюцию и ее цель.
В книге «Два источника морали и религии», вышедшей десятью годами позже дебатов с Эйнштейном, Бергсон пишет, что «вершиной и смыслом творчества Создателя является сотворение тех, кого он мог бы любить, как подобных себе – сотворение творцов, ибо в своей глубине творчество и любовь есть одно». Ради этого и сотворена Вселенная, как машина для растущих богов или мистиков, что в терминологии Бергсона одно и то же.
Когнитивные гаджеты Эйнштейна позволяли ему совершать путешествие в неподвижную, неизменную, а значит, атемпоральную (то есть безвременную) основу мироздания.
Необходимость во времени возникает только тогда, когда наличествуют изменения. Зачем время, если ничего не меняется? Как вообще можно узнать, что время есть, если никаких изменений не происходит? Зачем время неменяющейся основе мироздания, проявленной в том числе и в виде физических законов и констант?
Бог Эйнштейна – это Сверхразум, ответственный за постоянство и неизменность гармонии Вселенной, которая может быть описана элегантными, статичными, неизменными математическими формулами. Это Бог пифагорейцев, первой главы Книги Бытия, Бог Спинозы, Вольтера и деистов. Эйнштейн при помощи своих когнитивных гаджетов мог путешествовать в этой атемпоральной основе Вселенной, освещая лучами сознания ее неизменный, неподвижный ландшафт.
Открывающиеся во время этих путешествий картины запечатлевались в сознании великого физика в виде теории, которая отливалась в изящные, компактные математические формулы. Но доступ к ней открывался через сосредоточенное созерцание эмпирически наблюдаемых, то есть подверженных времени явлений и фактов.
При этом идеи Эйнштейна об относительности пространства-времени оказались на удивление созвучны архаичным представлениям об устройстве мира.
***
В работе «Эйнштейн и религия. Применение принципа относительности к исследованию религиозных явлений», изданной в 1923 году, всемирно известный российский этнограф, исследователь шаманизма В. Тан-Богораз писал: «Изучая работы Эйнштейна, Минковского, Маха, Умова и некоторых других, особенно в их популярном изложении, рассчитанном на психологию читателей, я с удивлением увидел ряд совпадений с другими материалами, вначале довольно необъяснимых. Когда эти ученые пытались превратить свои отвлеченные формулы в конкретные психические образы, они неизменно давали картины, комбинации деталей, подобные рассказам и легендам фантастического или полуфантастического характера, распространенным среди первобытных шаманистических племен и также среди более культурных народов».
Тан-Богораз утверждал, что теория относительности дает возможность применить измерительный метод к религиозным явлениям, ибо она устанавливает как основной принцип, что каждая система, каждая область явлений имеет собственное пространство, собственное время, и только с этой точки зрения можно исследовать измерительные данные в религиозной области.
Можно было бы сказать, что идеи современных ученых-физиков и математиков, воплощенные в конкретные образы, имеют вообще шаманистический, легендарный характер.
Когнитивный гаджет гения, поддерживая системное мышление, не может обойтись без архаических элементов. Роберт Дилтс, автор книг «Стратегии гениев», анализируя когнитивные стратегии выдающихся личностей, начиная от Моцарта, Леонардо да Винчи и заканчивая Фрейдом и Эйнштейном, утверждает, что «практически все гении, включенные в исследование, признавали значимость бессознательных процессов для своей работы» и «развивали особые состояния и стратегии доступа к бессознательным процессам». Обеспечить контакт с глубинным бессознательным, которое открыто предшествующим воображению, фундаментальным упорядочивающим силам, могут только архаические элементы в когнитивном гаджете.
Поэтому неожиданное сходство между пояснительными образами к специальной теории относительности и рассказами шаманов о путешествиях в шаманских мирах вполне объяснимо.
Поток, который мог бы привести архаического человека в состояние одержимости или экстаза, в когнитивном гаджете ученого конвертируется в творческое озарение. И это происходит благодаря включенным в него кристаллам сознания, которые поляризуют и раскладывают в спектр изначально синкретический потенциал души. Эти кристаллы проходят огранку в результате многолетнего решения интеллектуальных задач. Именно они и обеспечивают способность к системному мышлению. Но само творческое вдохновение, безусловно, питается обращением к изначальному синкретизму и бесконечномерной не нуждающейся во времени смысловой бездне.

Продолжение следует

* Психолог, путешественник, музыкант. Директор Института Развития Личности «Синхронисити 8».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)