September 17th, 2021

Патетическая симфония Александра Мелик-Пашаева

Дмитрий ДЯТЛОВ *

Один из редчайших документов отечественного исполнительского искусства – видеозапись Шестой симфонии П. Чайковского в исполнении Симфонического оркестра Московской филармонии под управлением Александра Шамильевича МЕЛИК-ПАШАЕВА (1905–1964) – сравнительно недавно опубликован в Сети. Запись осуществлена Центральным телевидением СССР в Большом зале Московской консерватории в 1964 году.


[Spoiler (click to open)]
Видеодокумент отражает невероятное качество оркестровой ансамблевой игры, недостижимое, как кажется сегодня, мастерство музыкантов, высокое дирижерское искусство интерпретатора великой музыки Чайковского. Мы уже привыкли к определенному качеству видео- и звукофиксации: съемкам с летающих камер, кадрам, запечатлевшим пылинки над струнами рояля или летящий волос от смычка, который с яростью падает на струны «страдивариуса».
Привычен крупный план с солирующим инструментом в оркестре, отображение рук и плеч, пота и подчас болезненной мимики музыкантов. Ничего этого, разумеется, нет в записи 1964 года. Более того, изображение и звук временами не совпадают. Вся записывающая машинерия прошлого века, как кажется, не способна дать представление о реальном звучании оркестра и, похоже, не может конкурировать с пристальным вниманием современной звукорежиссуры. Но, несмотря на это, запись 1964 года не просто документ, а важнейшее свидетельство последнего творческого взлета выдающегося мастера XX века.
Подлинный меломан, может быть, за редким исключением, всегда предпочтет звук изображению, которое почти всегда отвлекает от музыкального содержания. Да и видеть работу артиста не всегда нужно. Но в данном случае мы имеем редкую возможность наблюдать дирижерское искусство Мелик-Пашаева с воображаемого оркестрового пульта, представлять, будто именно к нам обращается маэстро за необходимым ему звуком.
Характерной особенностью Мелик-Пашаева, по воспоминаниям коллег, была высокая требовательность в работе в сочетании с человеческой деликатностью. Борис Покровский, поставивший с дирижером не один спектакль, говорил: «Очень деликатен, иногда чересчур». От дирижера он никогда не слышал ни одной «ноты» неудовольствия или критики. У Мелик-Пашаева было такое характерное мимическое выражение – «будто муха пролетела», по которому режиссер догадывался о несогласии с той или иной оперной мизансценой. Эти недомолвки, как вспоминал Покровский, были самым дорогим в их отношениях. К оркестру дирижер выходил будто просветлевшим, как к единомышленникам, с которыми ему нужно совершить музыкальное священнодействие. Все видели его улыбку, и каждому казалось, что маэстро смотрит именно на него, заглядывает прямо в душу…
Исповедальность вкупе с высоким трагедийным чувством, скрупулезная отделка вместе с монументальным охватом, чрезвычайно яркая образность с объемным драматургическим мышлением – все качества выдающегося музыканта соединились в интерпретации лебединой песни Чайковского. Исполнение си-минорной симфонии стало эпохальным событием в творческой биографии художника.
***
Александр Мелик-Пашаев известен как оперный дирижер, главный дирижер Большого театра СССР (1953–1962) в пору его расцвета и наивысших достижений. В Большом Мелик-Пашаев прослужил тридцать три года, триумфально дебютировав с вердиевской «Аидой» в 1931 году. За это время он провел более 2 000 оперных спектаклей и к каждому подходил как к премьерному. Знал каждую страницу партитуры, требовал от музыкантов столь же ответственного отношения. Не был лишен и актерского таланта, мог и пошутить.
Оркестранты вспоминают одну из баек о маэстро, связанную с первыми его шагами на сцене Большого. В «Аиде» есть небольшой эпизод, где духовой оркестр на сцене играет марш Тореадора. Дирижер в оркестровой яме вынужден бездействовать. 26-летний дебютант достал платок и стал протирать очки, что длилось ровно двадцать два такта (столько длится сценический эпизод). На двадцать третьем, спрятав платок и неторопливо водрузив на нос очки, он дал вступление оркестру. Старые опытные музыканты, перепугавшись, уже готовы были взять управление на себя. После спектакля, оценив кунштюк маэстро, горячо аплодировали. На втором спектакле финт повторился, на третий все музыканты запаслись большими платками и дружно взялись вытирать кто очки, кто инструменты под марш Тореадора на сцене. Но и тогда, по-доброму пошутив, и впоследствии относились к маэстро с неизменным уважением и теплотой.
Особенной любовью встречали дирижера оперные певцы. Это и понятно: с детских лет оперное пение, сама магия человеческого голоса были стихией Мелик-Пашаева. Все, с кем ему приходилось работать, вспоминают особенное чувство, будто дирижер их берет и несет на крыльях через весь спектакль. После выступления с блистательным Марио Дель Монако в «Кармен» Жоржа Бизе на сцене Большого театра в 1959 году Мелик-Пашаев стал получать приглашения из-за рубежа. Искусству дирижера рукоплескали оперные сцены Праги, Будапешта, Лондона. Помимо отечественных наград, Александр Эмильевич стал лауреатом французской и американской премий за записи опер «Князь Игорь» А. Бородина, «Война и мир» С. Прокофьева, «Борис Годунов» М. Мусоргского.
Начиная с театра в родном Тифлисе, где маленький музыкант-самоучка осваивал азы ремесла музыканта, пианиста-аккомпаниатора, хорового дирижера и даже суфлера, Мелик-Пашаев не знал, казалось, провалов и неудач. Репутация самого знаменитого дирижера в Закавказье – и это в двадцать пять лет!
Знаменитый пианист Эгон Петри оставил юному тифлисскому дирижеру, с которым он играл «Императорский» концерт Бетховена, фотографию с надписью: «Моему коллеге, маэстро Мелик-Пашаеву, за лучшее в СССР сопровождение».
Ленинградская консерватория. Наставники – Николай Малько и Александр Гаук. Блестящие сокурсники, из которых выросла целая плеяда выдающихся дирижеров. Встреча на концертах с великими дирижерами, такими как Отто Клемперер или Бруно Вальтер. И, наконец, Большой театр с великими певцами, где была возможность исполнять любимую отечественную и западноевропейскую оперную классику.
Откуда знание трагической сути бытия, откуда столь острая исповедальность характеров, бездонная глубина драматического? Не только ведь в процессе вслушивания, вживания в авторский текст музыкант получал это знание. Послушайте «Пиковую даму» Чайковского! Уже интродукция к опере задает такую силу выразительности, что оторваться просто невозможно, невольно подпадаешь под магию воли дирижера, живо ощущаешь невероятную образную емкость каждого персонажа музыкальной драмы.
Сохранилась запись Всесоюзного радио 1950 года, где главные партии поют Георгий Нэлепп (Герман), Андрей Иванов (Томский), Павел Лисициан (Елецкий). Страстность, с которой дирижер относился к каждому произведению, ни одно исполнение которых не могло быть проходным или рядовым, чуткость к певцам и оркестрантам, каждый из которых ощущал себя партнером в великом священнодействии оперы или симфонии, уникальный талант музыкального провидца, проникающего к самому сердцу произведения, – все это сформировало музыканта, принадлежащего к редкому типу посредника, проводника музыкальных энергий, не оставляющего ничего для себя, а все отдающего вовне.
***
Исполнение последней симфонии Чайковского стало и для Мелик-Пашаева лебединой песней. Он долго не соглашался на съемку, опасаясь, что какая-нибудь лампа, лопнув, помешает работе. Но затем увлекся и забыл обо всем. Под руками дирижера симфония словно нехотя просыпается, будто чуя под собой первобытные шевеления сущего. Каждый голос, сопряжения звуковых линий дают впечатление оперных мизансцен. Драма вступает в свои права.
В пятидольном вальсе второй части кантиленная природа музыки выходит на первый план, кажется, что мы слышим пение оперного ансамбля или хора, видим сцену, наполненную главными и второстепенными персонажами театрального спектакля. Зловещий характер третьей части, его инфернальную злобность ощущаем в до предела обостренных штрихах и ритме. В финале-реквиеме перед хоралом меди вдруг раздается одинокий и жуткий удар тамтама, который в других исполнениях тонет в звучании медных. Чайковский будто дотягивается своей мыслью и чувством до нас через века и пространство. Мы живо ощущаем, что о себе печалится композитор, о себе поет и маэстро, принимаем эту трагедию и отзываемся своим потрясением.
Да, звук некачественный, сильно уступает современным записям. Да, изображение мутное, лиц музыкантов почти не различить, да и дирижера едва угадываешь. Но сила художественной правды, запечатленная в этом документе, увлекает и покоряет. И сегодня, спустя полвека, мы можем встретиться с поразительным искусством художника, услышать исповедь артиста, увидеть его руки и глаза, под магией дирижерского жеста включиться в исполнение Патетической симфонии.

* Пианист, музыковед. Доктор искусствоведения, профессор СГИК. Член Союза композиторов и Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 9 сентября 2021 года, № 17 (214)

Много музыки из ничего

Константин ПОЗДНЯКОВ *

Раньше книги про поп-музыку ХХ века выходили редко, сейчас их полно. Дурно переведенные, изданные на плохой бумаге с минимальным количеством иллюстраций – таких опусов, к сожалению, очень много. Книга Саймона Рейнольдса **, известного британского журналиста, на этом фоне смотрится каким-то исключением. Честь и хвала и переводчику Илье Миллеру, и издательству «Шум», не поленившемуся снабдить каждую главу QR-кодами. Код отправляет читателя прямиком на YouTube к подборкам треков. Так что можно одновременно слушать те группы, о которых читаешь.

Книгу Рейнольдса сложно отнести к какому-то жанру. Это не биография и не история направления, не энциклопедия постпанка. Я бы окрестил «Всё порви, начни сначала» романом ХХI века. Колоритные герои Рейнольдса, прямая речь которых сплошным потоком звучит в паре глав, музыканты, звукорежиссеры, продюсеры, заняты поиском нового высказывания, и этот поиск смотрится как настоящее приключение.
Неслучайно первыми персонажами, появляющимися на страницах книги, становятся Джон Лайдон и Говард Девото – люди, ответственные за феномен британского панк-рока. Лайдон успел поиграть бунтаря в составе Sex Pistols, а Девото на пару с Питом Шелли изобрел английскую версию поп-панка в Buzzcocks. И Джон, и Говард забросили свои вполне успешные проекты, чтобы делать новую музыку в полном смысле этого слова. Ту, что будет по-настоящему свежей, революционной. И многочисленные герои других глав заняты тем же самым. Все эти умники быстро поняли, что панк – лишь очередная реинкарнация обычного рок-н-ролла, поэтому нужно придумывать иные формы, наполняя их непростым содержанием.
Рейнольдс не ограничивается старушкой Англией, красочно описывая деятельность американских героев постпанка Devo и Pere Ubu, ноу-вейва (Лидия Ланч) и даже хардкора (глава о лейбле SST Records). Автор не утомляет читателя разбором тональностей или ритмических размеров, так что людям, не разбирающимся во всяких музыкальных тонкостях, книги бояться не стоит. Саймон Рейнольдс показывает, как увлекательно и красочно писать не только о песнях, но и о сути того или иного поп-артиста. Перформансы, оформление обложек синглов и альбомов, имидж группы – от взгляда повествователя ничто не ускользает. Книга отлично работает как машина времени, перенося нас в странное время как забавных, так и откровенно безумных экспериментов.
Отдельная линия повествования – это сложные отношения артистов с индустрией. Некоторые группы проходят сложный путь от нонконформизма до попытки разрушить поп-музыку изнутри (Scritti Politti), другие откровенно нацеливаются на покорение чартов (The Human League), третьи и вовсе предстают марионетками, ведомыми продюсерами – МакЛареном (Bow Wow Wow) и The Art of Noise (Frankie Goes to Hollywood).
Финал заигрываний с шоу-бизнесом оптимизма не внушает: все так или иначе оказываются либо поглощенными, либо перемолотыми этой махиной. Проигрывают не только отдельные группы или артисты, проигрывает сам жанр, поэтому, по мнению Рейнольдса, в 1984-м постпанк в его лучших новаторских проявлениях приказал долго жить. Что до возрождения в нулевых, то и здесь автор справедливо замечает: «Но всё равно не очень понятно, почему эти новые постпанк-группы разозлены примерно одинаково: в плане вокала они весьма воинственны, в плане текстов песен всё довольно расплывчато». Бунтарские настроения подлинного постпанка заменены иронией или молчанием, нежеланием высказываться по поводу действительно значимых проблем.
Для меня большой плюс книги Рейнольдса не только в прекрасном тексте и всеохватности (автор не забывает ни о готике, ни о волне 2tone ска, ни об industrial). Я не люблю читать про музыкантов, чьи песни не люблю. Но начав «Всё порви, начни сначала», понял, что оторваться от книги нельзя. Саймон Рейнольдс настолько любит постпанк, что увлекает за собой, противостоять обаянию этого текста решительно невозможно. Поэтому вместо того, чтобы ознакомиться с двумя-тремя главами про интересующие меня группы, я с большим удовольствием прочитал всё. А еще по этой книжке можно учиться начинающим рецензентам: вот как нужно писать про любимую музыку, чтобы после прочтения появлялось желание послушать песню или альбом.

* Доктор филологических наук, профессор кафедры журналистики СГСПУ.
** Рейнольдс С. Всё порви, начни сначала. Пост-панк 1978–1984 гг. – М.: Шум, 2021. – 736 с.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 9 сентября 2021 года, № 17 (214)

Устный гоблинский

Рубрика: Наталья Эскина. Неопубликованное

С понедельника по субботу я работала с утра до вечера. В воскресенье педагогическая инерция еще не выдыхалась, и почему-то она уходила в курсы лекций по операм Моцарта и сонатам Скарлатти. Сейчас уже не вспомнить причину столь странного выбора. Видимо, обнаружила белые пятна в музлитературном образовании ребятишек и со всем пылом молодости кинулась эти пробелы ликвидировать.
Сейчас-то думаю – всё равно, кто и что преподает. Важно что-то совсем другое. Алексей Васильевич Фере добавочно давал мне уроки у себя дома и преподнес курсы по «Парсифалю» Вагнера и по вокальному циклу Хиндемита «Житие Марии». В лекциях по истории изобразительных искусств в Гнесинке рассказывали о художественном времени у Пушкина. Евдокимова ни про диплом мой, ни про диссертацию слова мне не сказала. Я просто жила рядом, под крылышком, под тенью и под сенью. Слушала ее рассуждения о мессах Палестрины, любовных победах и мистических историях ее жизни. Иногда она меня кормила. А иногда я ей приносила мандарины и бананы. Мир ее праху!


[Spoiler (click to open)]
Да, так о неприятностях. Моцарт и Скарлатти по воскресеньям. Наша воскресная школа была рассекречена. Кто-то проговорился кураторше группы. Она устроила скандал им и мне. Их дело – по клавишам пальцами дубасить, они пианисты, и спросится при поступлении в консерваторию первым делом специальность. А до коллоквиума еще надо продержаться, не вылететь с первого же экзамена.
В чем-то она была права. Вот так и запустили конвейер по выпуску пустоголовых исполнителей.
Эльфы так и порхали вокруг меня в Самарском музучилище. Ангельскими голосами пели, себе на челестах и цитрах аккомпанировали. А анонсированные в заглавии гоблины? А как же, бывали и гоблины. Я складывала их экзаменационные ответы в сусеки.
Экзамен по гармонии. Надо отдать должное гоблину: у него прекрасный слух, может сыграть все что угодно. Но есть и устная часть ответа. Что бы его спросить полегче?
«Волдемор-р-р-р, – говорю ему на гоблинском, – что такое доминантсептаккор-р-р-д?» Гоблин озадачен. Облегчаю ему задачу: «На какой ступени строится септаккор-р-р-д второй ступени?»
Гоблин делает неуловимо гоблинский жест. Молчит. «На второй. Ну-ка постройте! В до мажоре!»
Броня крепка, и танки наши быстры. Где в его броне ахиллесова пята?
«Вот гамма до мажор. Где в ней первая ступень?»
Юноша пожимает плечами. «Вот первая ступень: до. Где вторая?» – «?» – «Ну вот первая ступенечка лестницы. Вторая по соседству». Молодой гоблин тычет в си. Тоже, конечно, по соседству. Ничего, я полна терпения. «На лестнице первая ступень вот. А вторая где? Выше или ниже?»
Тут еще вопрос: пользуются ли гоблины лестницами?
Есть ответы и покороче. Молодая гоблинчиха лицом кругла, красна. Никогда ее не видела. Ну, мало ли… Она ведь заочница и мои четыре лекции в сессию пропустила. Что бы ее попроще спросить? «Сочинял ли Шопен вальсы?» Сама незаметно головой киваю. Девушка молчит. Может, по-гоблински «шопен» – то, что покупается на шопингах?
Ну хорошо. «Кто такой Моцарт?» Размышляет. В мозгах что-то брезжит. «Композитор?» Угадала…
Задаю вопрос уже из чистого любопытства. «Ну а вы кто такая?» Девушка оживляется: «Я повар! Очень хороший! Высокой квалификации! Вернулась из кулинарного техникума в родную деревню, а там во мне так нуждались! Но вакансия у них была только завклубом. Взяли и послали за высшим образованием!» Их жизнь… Обычаи и нравы гоблинов. Угадайте, в кастрюлю меня гоблины сунули, на сковородочке поджарили или сырьем съели.
***
В общей сложности я преподавала лет 50. Устного гоблинского наслушалась! (А письменного у них и нет.)
Поначалу всё шло гладко. На первый год работы в музучилище нагрузили меня как безотказного начинающего осла тринадцатью предметами. Коллеги с наслаждением скинули с себя, что заставляло чесать в затылке.
Я ввязалась в педпроцесс ретиво, не взбрыкивая. По неопытности взялась за гуж, не соизмеряя свои силы, не учитывая возможности-максимум и возможности-минимум ученика, игнорируя некоторую разницу в гнесинских методиках и реальной жизни. Наверное, я их любила, этих педагогически неприсмотренных и неухоженных детишек. Может, даже уважала. Пришла, осмотрелась – крупные какие экземпляры! Красивые! На голову выше меня! Им меня хоть видно-слышно? Объекты советского профессионального и идеологического насилия вздохнули и стали расправлять смятые лепестки.
Система многоэтажна. На нижнем этаже, подо мной, учащиеся пасутся. Теперь их стали называть «студенты» – и прекрасно! Звучит солидно и поднимает статус!
Я на втором этаже? Этому не бывать! Малодушно ныряю в студенческое море. Насилие, контроль, избиения палкой, наказания – увы. Не умею. В педагогических статьях рекомендуют: обязательно наказывать студентов! А накопилось в душе что негативное – немедленно скандал закатывайте! То же самое советуют и психологи, консультируя пап-мам. Берет такой устрашающего вида Папмам большой тамтам. Берет палку-колотушку. Надо спросить у дочери – я ее хоть раз наказывала?
Коллеги (кроме любимого и великого Ахматова) брезгливо кривились. Третий этаж – старшие товарищи и наставники – присматривали за мной, злорадно потирали ручки, ожидая провала, позора, падения престижа – что там еще на букву «п» есть? Перераспределение!
***
На экзамены по русской музлитературе пришла, в роли надзирательницы и Карающей Руки, завуч наша. Назовем ее ГП. Она обладала рядом больших достоинств: прекрасно импровизировала, сочиняла очень неплохую музыку. Только преподавать не умела. Текст, мысли всякие, сам процесс говорения – это было не ее стихией. Проецируя свои худшие качества на меня (свои лучшие оставляла себе), ГП вошла в класс. Сейчас устроит погром!
Сдавали вокалисты. Гнесинские методики предупреждали: вокалисты – инвалиды умственного труда. Обсевки музыкального сообщества. С ними попримитивнее надо! «Обсевки» мои букетами класс завалили – пионы, сирень. Обилие цветов усиливало подозрительность ГП. Подхалимаж какой!
Жара в Самаре в это время стояла обычная майская, сиренево-пионная, но ребятишки пришли в парадных концертных костюмах. Модные пиджаки – кажется, даже галстук-бабочку надели: они будущие солисты, им надо себя к сцене готовить. И вот выходит первый мальчик отвечать. Увы, забыла фамилию. Очень красивый – это у вокалистов профессиональное качество. Огромные серые глаза. Билет ему достался – «Четвертая симфония Танеева». ГП напряглась. «Сейчас его удрючу! Провал неминуем! Что Н. Э. в Танееве понимает, с ее-то Бахом да Бетховеном?!» Напрасно ждала: я понимала всё. В учебнике о Танееве мало, но ноты у нас были, я на учебник не опиралась, сама рассказывала.
Мальчик очень подробно и грамотно пустился пересказывать мою лекцию. (Вокалист – профессиональная хорошая память!) ГП в нетерпении рыла копытом землю. Ну, сколько можно теории! Музыку-то, небось, не знает?! «Хватит говорить. Темки поиграйте». – «А я вокалист! Я фортепиано не владею!» ГП когти выпустила и воспарила. Студент продолжил: «Я вам лучше спою». Спел все темы симфонии. Разочарованная ГП покинула класс. Певец тоже покинул, с пятеркой в зачетке.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)
и 9 сентября 2021 года, № 17 (214)