September 9th, 2021

Испытание сентябрем

В давние времена, когда мы всей страной регулярно смотрели в телевизор, мой старший товарищ – лучший на куйбышевском телевидении всех времен – на занудный вопрос: «Когда вы, наконец, начнете снимать передачи для меня?» совершенно честно отвечал: «Никогда». А я, не веря столь пессимистическому исходу, продолжал и продолжал спрашивать.
Я давно не смотрю телепрограммы и уверился в абсолютной безысходности полученного когда-то ответа. И вдруг мне предлагают побывать на фестивале, который практически целиком – для меня. И не где-то, а в Самаре, и не когда-то, а в текущем сентябре. Я имею в виду фестиваль искусств имени Дмитрия Шостаковича. «Заработало?» Неужели?
Музыка, которую я слышал практически только в цифре. С исполнителями сложнее, однако нужно признать, что обошлись без Паваротти, но через одного – Доминги. Я не хотел никого обидеть и с равным пиететом отношусь к обоим, но всё-таки первый – Бог, а второй – Мастер.
И вдруг как обухом по голове: цены на билеты в моем любимом театре одним махом снизили на 70 %. Это прекрасно, что снизили: залы должны быть наполнены до предела, установленного высшей человеческой инстанцией – Роспотребнадзором, но почему цены были задраны изначально?

[Spoiler (click to open)]
Я никогда не был сторонником простенького: «Ну и дураки вы тут все» (потому меня частенько поругивали за любовь к конспирологии – «всё куда проще, старик»). Видимо, этот прекрасный фестиваль еще и испытание для Самары. Неконсерваторской Самары. Почти наверное, организаторы фестиваля ориентировались на опыт городов, в которых есть питательная прослойка профессиональных музыкантов, будущих профессиональных музыкантов и профессиональных любителей музыки (да чего там – искусств в целом). Та, которая есть в Саратове, Нижнем, Казани. В Самаре ее нет – взяться неоткуда. А жить хочется содержательно.
И как бороться за эту содержательность? Филармонические реалисты, понимая, что для борьбы в условиях сложившегося набора культурно-музыкальных институций нужны немалые ресурсы и недюжинная политическая воля, ежегодно предлагают ограничиться набором «редко исполняемых на р-р-родине» сочинений Чайковского, Рахманинова и Прокофьева. А что они могут сделать одни?
И вот 22 концерта/спектакля за 16 дней в двух тугоухих городах – Самаре и Тольятти. Выдержим ли мы этот марафон? И хватит ли энергии 200–300 музыкальных фанатов для того, чтобы Власть сделала из итогов фестиваля мудрые выводы?
Почему я начал до окончания фестиваля? Потому что уверен: основные ошибки уже сделаны и если о них написать заранее, то не удастся свалить вину на неожиданные обстоятельства.
22 за 16 – много. Если с непривычки пять раз в день есть белужью икру – испортишь желудок. Это раз.
Фестиваль всегда – итог длительной каждодневной работы по формированию музыкального вкуса. Работы, которой в требуемом масштабе никто не занимается. А тут – сложнейшие тексты середины и второй половины ХХ века. Это два.
Парадоксально без устали подчеркивать близость Шостаковича и Самары, но при этом минимизировать участие местных музыкантов в фестивале. Даже концерт к 80-летию создания Шостаковичем Союза российских композиторов в Самаре не включен в программу, хотя и проходит в фестивальные дни. Этот парадокс со знаком «минус» способствует профессиональному размежеванию на «своих» и «чужих». Это три.
И четвертое. Уверен, что никто не ожидал, что фестиваль станет способствовать превращению академического театра оперы и балета в посмешище. Это оплеуха всем: и театральным людям, и верным зрителям, осознавшим и степень пофигизма начальников, и уровень беспомощности действующих структур. Но только ли театр в его нынешнем состоянии виноват в конфузе? Неужели учредители не догадывались о том, что театр, не занимающийся организацией концертной деятельности (которая совсем не прокатная для театра-дома), не сдюжит в главной роли организатора фестиваля? А ведь первый звонок прозвучал уже в начале августа, когда стало ясно, что огромное число проблем еще и не начинало решаться.
Похоже, первый тайм мы уже проиграли. Всухую. Но, надеюсь, опыт 52-го года не повторится. Забыли? Напомню. После поражения на Олимпиаде советских футболистов от «злобных» югославов «лучший друг физкультурников» распорядился распустить сборную. «Из сердца вон и с глаз долой».
***
За всё сказанное – я в ответе. Вернемся к разбору полетов 27-го, когда фестиваль завершится. А пока – ловите момент и до встречи в зрительном зале.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 9 сентября 2021 года, № 17 (214)

Галесник, в которого верит Бог

Вопросы задавала Светлана ВНУКОВА *

Окончание.

В развитие темы. Один филолог как-то сказал мне, что ценность художественного произведения – всегда вопрос конвенции. Или кто-то кого-то тупо продвигает. Деньги многое решают. Объективного мало. И в самом деле, одни гремят, а читаешь и думаешь: и чего там нашли? А другой интересен, но чего-то не идут у него в этом смысле дела.
Света, вы знаете, и да, и нет. Действительно, много бездарных авторов, которые очень популярны, поскольку смогли задействовать какие-то рычаги популярности. И много авторов талантливых, которые так и не пробились. Конечно, зависит и от того, какое тысячелетие на дворе, и что вдруг выходит на поверхность, а что уходит в забвение. Так было всегда. Но я верю, что талантливые произведения имеют намного больше шансов пробиться, чем произведения неталантливые, и если в моих силах посодействовать этому процессу... За годы активной издательской работы мы выпустили довольно много книг, несколькими из которых я горжусь. Например, книгой Ренаты Мухи.

«Бесэдер?» – единственное зарубежное издание, получившее профессиональную премию «Золотой Остап» на фестивале сатиры и юмора в Санкт-Петербурге, 1994. Фото Михаила Сударикова

[Spoiler (click to open)]
Обожаю!
25 лет назад она была никому не известным автором. Я увидел ее стихи и влюбился в них. «Ну дела, – подумал Лось. – Не хотелось, а пришлось». Мне так понравилось, что я решил во что бы то ни стало их издать.

Я через Никитиных с Мухой познакомилась. Песенка у них есть про Гиппопотама. А это же ее стишок – Мухи! Как выяснилось.
Первая книга Ренаты так и называлась: «Гиппопопоэма». Книга вышла 23 года назад. На презентации Муха сказала своим тихим-тихим голосом: «Я 40 лет пишу стихи. И все мне говорили: «Какие хорошие стихи вы пишете! Какие хорошие стихи!» А Галесник взял и издал». Всю свою жизнь буду помнить эти слова и гордиться тем, что Ренату Муху первым издал я.

Встреча с читателями. Слева направо: Марк Галесник, Анатолий Алексин, Рената Муха; Израиль, 2011

И спасибо вам большое за это. Вернуться хочу. К вашим учителям в Литинституте. Что за человек был Розов?
Он был человек необыкновенно глубокий, умный, как это понятно по его пьесам. И независимый. Вы знаете, как-то принято считать, что при советской власти, чтобы остаться на плаву, нужно было идти на какие-то компромиссы, временами не самые приятные. И в этой связи я хочу вспомнить историю, которую Виктор Сергеевич рассказал нам как-то. После ХХ съезда, в 1956 году, ему позвонили из издательства и попросили: «У нас тут ваша книга готовится к печати. Мы вас очень просим посмотреть гранки и убрать все упоминания о Сталине». Он сказал: «В моих пьесах нет упоминаний о Сталине». Ему говорят: «Да ладно, не может быть». – «И тем не менее». Редактор не поверил: «Как, в таком случае, книга попала в печать? Я посмотрю». – «Посмотрите», – сказал Розов. Посмотрели. Книга вышла без поправок. Розов был человеком честным – с самим собой в первую очередь. В моих фельетонах, кстати, тоже не было ни одного упоминания о товарище Брежневе, ни одной его цитаты, хотя писал я фельетоны и во времена «Малой земли», «Возрождения» и «Целины». Не удержался – похвастался.

А я, признаюсь, Ленина частенько цитировала, когда в «Свете коммунизма» работала. Даже и в фельетонах. Как-то кстати всегда приходился. Получала, конечно, от свободомыслящих читателей в приватных беседах, но ничего не могла с собой поделать. В большой любви в ВИЛу меня воспитали. Я его даже к Крупской ревновала. Про Арманд тогда же не говорили. Но возвращаемся к Розову. Семинар в Литинституте – это как?
Раз в неделю по вторникам – творческий день. Занятий никаких, все собираются на своих семинарах и читают товарищам по семинарам свои новые произведения. Ну а потом обсуждают. В конце мастер излагает свои соображения. Виктор Сергеевич был очень немногословен и, когда оценивал работу, старался и не задеть самолюбия автора, и при этом все-таки самое главное сказать. Тактично, очень деликатно. И одно такое замечание я до сих пор помню. Розов сказал: «Ребята, вы пишете пьесы, их будут ставить театры, на спектакль придут 600 человек и два часа должны будут сидеть в зале. Пожалуйста, хорошенько подумайте, что вы хотите сказать в эти два часа, и скажите это так, чтобы у зрителей не возникло желания встать во время спектакля и уйти из зала». Конечно, и режиссер, и актеры, и сценографы в ответе за то, чтобы зрители не разбежались, но начинается все с драматурга. И я не просто помню эти слова Виктора Сергеевича, я пытаюсь этой его рекомендации следовать. И не только, когда работаю над пьесами, а всегда – над чем бы ни работал. В том числе над газетой. Читаю текст на 100 слов и смотрю, нельзя ли 90 из них убрать, чтобы человек не захотел бросить чтение на 10-м слове.

Даже и не мечтайте! Тут каждая новелла на миллион долларов. Но продолжим. Про тех, с кем учились, расскажите.
Сейчас расскажу, но хочу еще кое-что сказать о Розове. Иногда на семинарах... не каждый же раз мы приносили на них свои работы, иногда Виктор Сергеевич читал нам свою только что написанную пьесу. Или чужую, но поразившую его. Однажды, например, он прочел нам свое «Гнездо глухаря». И после чтения было откровенное обсуждение.
Не потому, что Виктор Сергеевич хотел продемонстрировать, какой он демократ. А потому, что для него это было важно. Как говорил руководитель другого семинара, поэт Евгений Винокуров: «Учитель, воспитай ученика, чтоб было у кого потом учиться».
Из уст Розова же на его семинаре я впервые услышал блистательную пьесу Томаса Стоппарда «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», все действие которой происходит за кулисами текста шекспировского «Гамлета». Он просто принес свежий перевод и прочитал нам вслух, не скрывая удовольствия.
А вопрос про моих однокурсников как раз о том, можно ли научить писательству. В те времена, по крайней мере, половина выпускников Литинститута уходила в другие профессии, но вторая половина становилась литераторами, более или менее успешными. И вот из этой второй половины могу назвать несколько довольно известных. Ну, например, Нина Садур, Владимир Малягин, Теодор Крижка – сегодня он классик словацкой литературы.
Несколько лет назад мы с Теодором встретились. Я знал, что он живет в Братиславе, и когда собирался в Вену, это неподалеку, нашел его в Интернете, связался. Он очень обрадовался и говорит: «Обязательно заезжай!» И вот мы с моим однокашником гуляем по Братиславе, и все, кого встречаем, с Теодором раскланиваются, а в каждой витрине книжного магазина – его портрет. Приятно же! А тут еще в церковь заходим. Причем я предложил: очень мне архитектура понравилась. Говорю: зайдем, а Теодор мнется. Зашли все-таки. И тут я понял, почему он замялся. В вестибюле церкви висит фотография, на которой три человека о чем-то беседуют. Один из них – президент Словакии, другой – Папа римский, а третий – вы уже догадались. Я говорю: «Тедди, тебя уже причислили к лику святых?» Он смутился. «Да просто, – говорит, – работал советником президента по культуре и, когда приезжал Папа, кто-то из местных вот эту фотографию сделал».

Скромняга.
Да-да, очень скромный человек, хотя поэт блистательный. И фотограф изумительный. Я просто не знаю никого, кто бы так потрясающе снимал природу. Ну и еще несколько моих однокурсников стали классиками. Леонид Дранько-Майсюк, например, в Белоруссии очень известный автор. Мария Арбатова тоже училась у Розова, курсом младше была.

Яркая женщина.
Очень. И всегда была такой. Конечно, литературе научить нельзя. Если нет данных. А если есть – о-го-го!


После посещения экспозиции Казимира Малевича Марк Галесник и Вениамин Смехов строят из себя «Черный квадрат». Витебск, 2013

Если судить по количеству текстов в соцсетях, литераторов у нас как грязи. Ощущение такое, что народ не сеет и не жнет, а только и делает, что пишет посты и комменты к ним.
Света, я и к этому отношусь очень хорошо. В историческом разрезе. Весь тот мусор, который пишется в «Фейсбуке», читать, конечно, невозможно. Но, «навозну кучу разрывая», порой натыкаешься на такие жемчужины, у которых, может, не было бы и шанса появиться, если бы не Интернет. Вот сейчас, между прочим, у меня проект начался... Видели, возможно, в «Фейсбуке»: я объявил сбор средств на издание второй книги Ренаты Мухи, и уже вышла эта книжка. Но есть еще один человек, которого я очень хочу издать. Человек, который знать не знал, что он литератор.

А он – литератор?
Он пишет двустишия. На мой взгляд, блестящие: глубокие, остроумные, неожиданные. Пишет в соцсетях под псевдонимом bazzlan. Там я его и нашел. И написал ему. Написал, что хочу выпустить книжкой эти его двустишия. Он говорит: «Да ладно, бросьте! Какая книжка?» – «Нет, – говорю, – я серьезно, давайте обсудим условия». Он: «Ну какие условия? Книжку подарите». Вот такой человек. Пишет себе и пишет.

Как дышит.
Как дышит. Хотите пару его двустиший прочту?

Читайте немедленно!
Вот, на память:
Кто за рулем не матерится,
тот за дорогой не следит.

Она в постели ненасытна,
всю ночь тайком чего-то жрет.

Пока приехал переводчик,
китаец бедный утонул.

Она ругнулась так, что дворник
в блокнотик что-то записал.

«Я заказать хотел бы столик». –
«Хоть два – вы позвонили в морг».

А депутатов били молча,
чтоб невзначай не оскорбить.

Две строчки – и целая картина перед глазами.
Целый мир! Вот такого человека я нашел и очень надеюсь, что соберу денег и двустишия его издам книжкой. Он из Питера. На днях планирую объявить о начале этого проекта. Для тех ваших читателей, кто заинтересовался, вся информация, как подписаться на книгу, будет на сайте, вот здесь: http://beseder.ru/stikhi/bazzlan/. Я уже и художника нашел, который эту книжку проиллюстрирует.

Вася Ложкин, поди.
Не Вася, но близко по стилю. Игорь Лукьянченко из Киева.

Буду ждать. Кстати, хорошо, что мы о Питере заговорили, потому как я и про Питер вас хочу порасспросить. Про ваш Питер. Точнее, про Ленинград. Он же обратно Санкт-Петербургом в 91-м стал, а вы...
А я в 90-м уже перебрался в Иерусалим, который как был Иерусалимом, так уже 3 000 лет и остается. Но все 80-е жил в Ленинграде.

С президентом Израиля Шимоном Пересом. Тель-Авив, 2011. Сбоку – Фото Бориса Беленкина

То есть тамошняя перестройка на ваших глазах разворачивалась.
Не просто на моих глазах, а даже при моем участии. Один из моих самых скандальных фельетонов, опубликованный в «Вечернем Ленинграде», даже назывался «Перестрой-ка». Рассказывать?

Могли бы уже и не спрашивать.
Чисто машинально. Дело было в 86-м. Ранняя такая перестройка, тогда Горбачев объявил, если помните, борьбу с алкоголизмом и пьянством. Даже, по-моему, еще Андропов это дело начал, и в институте имени Бехтерева решено было создать кафедру наркологии. Борьбы, так сказать, с алкоголизмом и пьянством. Проблема была в том, что главный кандидат на должность заведующего...

Сам, поди, злоупотреблял.
Мягко выражаясь.

Уже смешно.
А второй кандидат – блестящий молодой ученый, в свои тридцать лет опубликовавший нескольких десятков работ в научных журналах. Но вот фамилия у него была для заведования кафедрой в таком институте совсем не подходящая – Эткинд. Ефима Григорьевича Эткинда вы, конечно, знаете?

Доктор филологии, профессор и не просто переводчик европейской поэзии, а создатель школы поэтического перевода. В 70-х из-за хранения копии «Архипелага ГУЛАГа», открытой поддержки Бродского и Сахарова был уволен из пединститута, где до этого 25 лет преподавал французскую литературу, исключен из Союза писателей, лишен научной степени, звания и должности и, не имея возможности устроиться на работу, принял решение выехать из СССР. В результате книги Эткинда из магазинов и библиотек изъяли, а самого лишили гражданства СССР. И в 86-м гражданства ему еще не вернули.
Так вот, молодой человек, который работал в институте Бехтерева, был ко всему прочему еще и племянником лишенного гражданства Эткинда. Ну и, соответственно, племянника, как бы сейчас сказали, забанили. О чем я и написал фельетон. Вы не представляете, что началось! Ситуация осложнялась еще и тем, что в этом институте лечились от алкоголизма старые большевики и обкомовские работники. Ну какие тут могут быть фельетоны?

В самом деле.
По институту прошла волна собраний, ученых советов, стихийных акций, где выступавшие возмущались публикацией и костерили автора так, что было понятно: удовлетворить их может лишь публичное аутодафе. Но редактор ленинградской «Вечерки» Валентин Викторович Майоров, человек старой журналистской школы, своих не сдавал и даже пошел со мной на общее собрание института.

Отбивать.
Ну да. Если вдруг начнут бить. Это было замечательно! На трибуну выходили ученые с громкими именами и требовали опровержения. А у нас с редактором за спиной сидели две работницы института, которые не знали, кто мы такие, но отлично знали тех, кто выступает. И как только очередной профессор выходил на трибуну, одна другой сообщала: «Это тот самый, который, помнишь, я тебе рассказывала, любовницу, аспирантку свою в Прагу возил за государственный счет. А этот наоборот, только мальчиков в отделение принимает. А вон тот спирт из лаборатории тырит». Ну и далее по списку выступающих. Когда мне предоставили слово, рассекретив таким образом, я не удержался, посмотрел на вытянувшиеся лица говорливых дамочек у нас за спиной. Их уже вполне можно было госпитализировать в родное учреждение. А закончилось собрание тем, что коллектив института имени Бехтерева коллективно поставил мне, Света, диагноз, которым я до сих пор горжусь.

Вялотекущая шизофрения?
Почему же вяло?.. Последним на трибуну поднялся проректор по научной работе и сказал: «Уважаемые коллеги, посмотрите на этого молодого человека (а мне, на минуточку, уже почти 30 стукнуло), неужели вы не видите, что у него просто-напросто синдром неудовлетворенных притязаний!» Коллеги закивали: да-да, конечно, так оно и есть. Подтвердив таким образом диагноз, которым горжусь по сей день… Опровержения так и не последовало. Но Эткинд из института Бехтерева ушел. И сейчас он почетный профессор Кембриджа, Флорентийского и других университетов, преподает, пишет книгу за книгой. В общем, как писали тогда в ответ на фельетоны: «Меры приняты».

То есть руку-то вы свою приложили.
Думаю, Эткинд и без меня стал бы тем, кем он стал. Но если я тогда как-то ускорил процесс, очень рад.


Небесные туристы на Святой земле. Космонавты Михаил Корниенко (кстати, земляк – родом из Сызрани) и Алексей Леонов (справа – дочь А. Леонова, Оксана). В качестве гида – Марк Галесник. Иерусалим, 2011

В Интернете нашла передачку… Интервью берет автор у всяких замечательных людей, но вопросы не сам придумывает, а задает те, что задают взрослым дети. Эти вопросы на передачу, как я поняла, и присылают. С месяц, наверное, не могла от этой передачки оторваться – весь архив, походу, пересмотрела. Это безумно интересно: смотреть и слушать, как выкручиваются взрослые, пытаясь ответить на детские вопросы, которые на самом деле – главные вопросы философии. А дети ведь только такие вопросы и задают. Она, по-моему, так и называется, эта передача, – «Недетский детский вопрос».
Я знаю эту передачу и ее автора Диму Брикмана. Вопросы действительно ядерные.

Читала как-то нечто похожее – «Письма Богу». Письма детей. Они там все чудесные, но одно пронзило просто. Девочка пишет: «Боженька, ты так много делаешь для нас. Что я могу сделать для тебя?»
У моей жены была история. Она тоже гид… То есть «тоже гид» – это скорее я, а она – профессиональный гид, много лет посвятивший этому делу. И как-то туристка ее спрашивает: «А мы будем возле Стены плача?» – «Да, – говорит Лена, – обязательно будем, и вы сможете в Стену свою просьбу положить». – «Мне наоборот», – говорит женщина. «В каком смысле наоборот? Вы хотите Богу что-то предложить?» – «Наоборот – это в том смысле, что я уже попросила, и Он всё исполнил. Я приехала поблагодарить».

У меня мурашки по коже.
У меня тоже.

Но возвращаясь к передаче Брикмана... Один мальчик, например, там прямо спрашивает: «Бог есть?» Есть, Марк Иосифович? Вы верите в Бога?
Ну как я могу не верить в Того, Кто всю жизнь верит в меня?!

* Член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 9 сентября 2021 года, № 17 (214)

Прямая речь. Алексей Вишневецкий

– В период локдауна Союз журналистов совместно с другими общественными организациями предпринял ряд шагов, и мы с вами знаем, что государство довольно много выделило денег на поддержку прессы. Мы потеряли всего 44 газеты в 2020 году. Это совсем немного. Мы думали, что всё будет гораздо хуже.
Я абсолютно уверен, что газеты как таковые не умрут. Понятно, что содержание газет серьезно изменилось за последние 30 лет, особенно с развитием Интернета. Понятно, что газета давно потеряла «право первой ночи» в плане подачи оперативной информации. Понятно, что газетчики ищут новые формы подачи информации. Это эксклюзив, это аналитика, это судьбы, истории, краеведение. Это то, что интересно на месте. И ни в коем случае не должны региональные, а уж тем более муниципальные и районные газеты гнаться за какой-то федеральной повесткой и повторять, что произошло в Москве или что сказал Байден.
Давайте не будем забывать, что наша страна очень большая, Интернет есть далеко не везде и во многих местах, кроме районных газет, нет другой информации. Ну, пара программ телевидения там берет – и всё.
Через какое-то время, вполне возможно, наличие газеты у человека в руках станет признаком его серьезного отношения к жизни. С появлением кассетных магнитофонов, а тем более CD перестали выпускать виниловые пластинки. Но сейчас опять пошел бум винила. Это считается круто. А может быть, газеты и журналы через какое-то время станут вот этими самыми виниловыми пластинками.


Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)