September 7th, 2021

Летние люди

Чужие письма читали Михаил и Иван ПЕРЕПЁЛКИНЫ

Полтора года назад, познакомившись в Москве с правнуком А. А. Смирнова (Треплева) Михаилом Сергеевичем Крицким, мы получили от него сохранившуюся в семье его бабушки, одной из дочерей Смирнова, Елизаветы Александровны, толстую пачку писем, датированных летом 1889 года. Автор всех этих писем – супруга Смирнова Зинаида Карловна, урожденная Позерн.

Александр Александрович Смирнов – прапорщик

[Spoiler (click to open)]
З. К. Позерн родилась 21 июня 1867 года в семье присяжного поверенного Самарского окружного суда Карла Карловича Позерна и его жены Марии Сергеевны, урожденной Кишкиной, по первому мужу – Лялиной. Летом 1887 года она стала женой недавно окончившего юридический факультет Петербургского университета и вернувшегося в Самару кандидатом прав Александра Александровича Смирнова, год спустя отправившегося в качестве вольноопределяющегося в лагеря под Саратовом, чтобы сдать экзамен на чин прапорщика.

Зинаида Карловна Смирнова

Впереди у них была хоть и не очень долгая, но счастливая семейная жизнь, оборвавшаяся продолжительной болезнью и мученической кончиной супруги Смирнова в сентябре 1900 года, – рождение четырех дочерей, знакомство и дружба с начинающими писателями Евгением Чириковым и Максимом Горьким, семейные радости и семейные же недоразумения и неурядицы. Об одной из них, сыгравшей роковую роль в семейной жизни Смирновых, Горький расскажет в одном из своих писем Чехову. А через несколько лет после кончины Зинаиды Карловны Васнецов, увидевший ее фотопортреты и совершенно потрясенный удивительной глубиной ее взгляда, написал свою «Святую Зинаиду», работу, хранившуюся в особой часовенке в некрополе Иверского монастыря вплоть до его разрушения при советской власти.
Но всё это будет потом, а пока на дворе стояло лето 1889 года, впереди были чеховский «Вишневый сад» и горьковские «Дачники», другие разлуки и новые встречи. Юная еще Зинаида живет с «матюней» и «папакой» на родительской даче, находившейся на берегу Волги под Казенным трубочным заводом, а ее любимый «котик» – в военных лагерях под Саратовом…

Дача Позерн

31 июля – 1 августа
Сегодня зая-мама закутила и только что изволила сейчас вернуться из гостей. Галя, на ушко, накажи мосиньку, если тебе ее не жалко! Мы с матей только что вернулись от Тейтелей, где провели время довольно весело в компании троих хозяев, двоих Крыловых, Марии, младшего Пашковского и сестры Гурович. Поехали туда в седьмом часу; дорога отличная, так что я прокатилась с большим удовольствием. Всё утро я была занята приведением в порядок своей комнаты; надо маме-зае привыкать к порядку, а то старенький папка не любит неаккуратных бяк, да и самую маленькую в семье заю надо будет учить всему хорошему, да? Екатерине Владимировне я сделала прелестный букет, который всем очень понравился.
Как-то ты проведешь первую ночь в палатке? Молю Бога, чтобы Он помог тебе хорошенько устроиться.

3 августа
У нас всё, слава Богу, благополучно, всё идет своим чередом, по старому порядку. Я сегодня всё утро просидела наверху, – шила и вместе с дочкой наблюдала за варкой варенья на террасе, где у меня хозяйничала Феня с двумя тазами сразу. Окончив шитье, мы с Стешей и с Маней принялись резать и низать яблоки для сушки. Нынче была у нас страшная жара, так что я опять прыскала в комнатах водою для освежения воздуха. Побренчать немного я сегодня на рояли хотела. После обеда отдыхала часа полтора, а там разоделась и отправилась в гости к Васильевым на Аржановскую дачу, куда собираюсь всё лето. Софья Эрнестовна была мне очень рада, приняла твою жёнку в высшей степени радушно; поговорили мы с ней, конечно, о детишках, о воспитании и обучении вообще, и тому подобно…
Мы с ней как сойдемся, так непременно заведем болтовню о современном состоянии педагогики и вообще о различных вопросах, касающихся дела воспитания. Она очень умная и развитая барышня, а главное – у нас есть с ней общие интересы, и мы хорошо всегда понимаем друг друга; я всегда с большим удовольствием видаюсь с ней, и – если бы не противная лень – ходила бы к ней несравненно чаще.

5 августа
Я сегодня изволила опять побывать в гостях, т<ак> к<ак>, как ты, вероятно, и помнишь, мы условились с Мылицыным увидеться в субботу, чтобы запломбировать зуб окончательно. Пока пломба, положенная сегодня утром, не причиняет мне ни малейшей боли, не знаю, что будет дальше. Он вложил мне цемент. Я очень довольна Мылицыным, – он в высшей степени осторожен и деликатен, так что мне бы очень хотелось спроводить к нему Санюрку. Он сообщил нам сегодня о внезапной смерти молодого фильгабера, а папа еще вчера слышал, что он застрелился; причина неизвестна, – говорят, что он сильно пил последнее время. Лето он провел на Серных водах, принимал участие в каком-то оркестре.

6 августа
Вчера нам привели лошадей; они мне очень нравятся, а особенно потому, что напоминают моего Дружочка. Сегодня я с утра собралась было в гости, но Екатерина Владимировна меня задержала, просидевши всё утро у нас. Теперь же мы хотели ехать к ним (к Тейтель), но, как нарочно, полил дождь, как из ведра, и не перестает ни на минуту. За цветочками я слежу сама, сама поливаю их; а в саду у нас целая масса цветов, без тебя их еще прибавилось за это время. Сегодня утром мы с Алёшей немного попели; он теперь усердно готовится к экзаменам. Недавно женился Елизаров на Ульяновой (сестре политического преступника), – говорят, что она похожа физиономией на своего страшного супруга.

10 августа
Представь, уже почти все дачники перебираются на днях в город, просто не верится, да и не хочется верить, что лето уже к концу, точно его и не было! Мы-то, конечно, даже еще и не думаем о переезде, будем жить на даче возможно дольше; погода у нас стоит солнечная, тихая, но не жаркая, а по вечерам бывает зачастую довольно сыро.

11 августа
Я провела всё сегодняшнее утро дома: занималась с Маней, много шила, вязала, попела кое-что. Перед обедом я погуляла недолго по степи (сегодня довольно сильная жара у нас, особенно в степи). После обеда легла отдохнуть и нечаянно уснула, хотя давно уже не сплю днем. Проснулась только сейчас. Сегодня у нас будут гости: Лялины, Позерн, Сердюковы и Фатеевы. Попрошу Зинаиду Ивановну спеть что-нибудь, очень хочется послушать пение.

12 августа
Вчера, как ты уже знаешь, я была у Вирпши, у них были Позерн, Сердюковы, двое Вейсман, двое Онуфрович, двое Фротэ, супруги Васильевы, его сестра, Кулеша, Безант и Фурчин. Последний, по моему мнению, очень мало изменился. Мужчины играли на одном столе в карты, а вся остальная компания проводила время в болтовне, чаепитии и еде. Не могу сказать, чтобы мне было особенно весело, однако же и не скучно. Лилия Доминиковна пела нам кое-что, чем доставила очень большое удовольствие твоей жёнке. Особенно хорошо вышел у нее романс «Спи, кто может, я спать не могу» (забыла автора). В 12 ч<асов> мы были уже дома, и я улеглась спать.
Лошади наши оказались настолько плохо выезжены, что папака их отдал опять назад, а взял других, которых я еще не видала, так как они сегодня только приведены; я и забыла тебе сказать, что я сегодня не сходила еще вниз после обеда, так как после отдыха мне хотелось поиграть и попеть, а потом надо было пошить, – уж очень мало я сегодня утром работала.

13 августа
Вчера вечером у нас были все родные, Фатеевы и Яковлев. Последний производит очень грустное и тяжелое впечатление своим болезненным видом; он, бедный, всё хворает, да и не может вспомнить до сих пор о своей умершей дочурке: как только заговорит о ней, так – слёзы и подступают к его глазам, того и гляди разрыдается… Слаб до того, что шатается, когда идет; денег – ни гроша, и притом ожидает прибавления семейства. Мальчуган его, слава Богу, поправляется. Господи, как тяжело приходится некоторым людям, ведь это просто беда! Зинаида Ивановна весь вечер у меня наверху пела; Яковлев, папка, Боря и Алёша слушали её всё время, а я так просто слов не находила для выражения ей своей благодарности, уж больно люблю пение! Яковлев тоже был в восторге, он оказался большим любителем пения и музыки. Остальные всё винтили. В 12-м часу я улеглась спать, и все ушли вниз. Зинаида Ивановна стала гораздо проще, симпатичнее и милее, а также и её супруг сильно изменился к лучшему; вчера он подробно расспрашивал меня о твоем житье-бытье.

15 августа
Вчера я после занятий с Маней отправилась утром к тете Маше с работой, где и просидела с нею и с Анкой до самого обеда. При мне приходила к ним Васильева; представь, последние перебрались вчера уже окончательно в город. А между тем погода у нас стоит прелестная, даже лучше, чем бы я желала, так как уж чересчур душно и жарко, – днем просто места не найдешь. А в городе так чистая беда! Нет, мы еще даже и не думаем о переезде; слава Богу, что можем оставаться здесь до последней возможности.
После обеда, отдохнувши, я отправилась вчера в степь; хотела посидеть у ворот, встретила тут Марью Акимовну, которая тоже выползла подышать свежим воздухом, и мы с нею прошлись почти до самых лагерей; посидели недолго у Плешанова на лавочке и разошлись по домам. Видела я вчера в степи Лилию Доминиковну Вирпшу, – она учится ездить верхом, и вчера она гарцевала с Безантом; Лилия Доминиковна похудела чуть ли не вдвое против прежнего и очень недурно сидит на седле, так что амазонка из нее вышла хоть куда!

16 августа
У нас сегодня опять стоит страшная жара, просто дышать нечем. Вчера утром приехал дядя Павел; он пробудет здесь всего несколько дней. Всё утро мы все провели, конечно, с ним: угощали его по приезде кофе, закуской, потом так сидели, болтали о разных разностях, а там отправились вместе с ним к родным. Вечером мы были у Тейтель; в коляске ехали матя, Розалия Абрамовна, Софья Абрамовна и Маня, а мы (я, папа, дядя) на вороном в пролетке; папка сидел за кучера на козлах. Я не поехала в коляске, потому что боимся еще новых лошадей, ведь они у нас опять уже новые, те оказались негодными. Эти лошадки белого цвета, маленькие, кругленькие, они мне очень нравятся. У Тейтель никого не было кроме сестры Гуровича и Екатерины Васильевны; время мы провели довольно весело. Мы с Розалией Абрамовной спели «Ночи безумные». А то так все сидели – ели, пили, разговаривали, смеялись. В одиннадцать часов были дома, и зайки улеглись баукать.

17 августа
Сегодня мы весь день провели с разными разностями по хозяйству: стряпали и укладывали все посылочку. Мы всё сами стряпали! Напиши, по вкусу ли тебе пришлись наши произведения? А если уж не больно вкусно будет, – прости нас, солнышко, мы очень старались, да лучше-то не умеем! И яблочки мы сами собирали. Кушай, мой родной, моя ягодка, на здоровье! Приедешь домой, – мы опять тебя угостим своей заботой. Цветочки наши, как в саду, так и в банках идут отлично; фикус сильно поправился за это время, у него много новых молодых листочков. Посылаем тебе несколько цветочков из своего сада.

18 августа
Самара теперь волнуется по поводу открытия памятника, которое теперь ведь уже не за горами.

19 августа
Вчера, по отправлении корзинки, с которой я провозилась всё утро, мы сели с Маней заниматься. Затем, после завтрака, я принялась за шитье очень усердно, так как боюсь не успею приготовить всё, что следует, ведь времени-то уже совсем остается немного. Матюнька тоже работала, а дядю Пашу мы усадили читать нам вслух рассказ Короленко, который мне очень понравился. К обеду приехал папка и привез мне дорогую, желанную весточку. После обеда и отдыха мы изволили одеться и отправились гулять в степь всей компанией. Утром невозможно было показаться в степь, потому что солнце палило «во все лопатки». Погулявши, мы все направились пить чай к Сердюковым; по дороге мы встретили Шефтелей. После чая все собрались винтить, а мы с Асюркой отправились к нам, где уселись снова за самовар, а там и ужин. Мы с ней проболтали совершенно незаметно для обеих до двенадцати часов; обе при этом работали с большим усердием. А там – Аська убежала по домам, а твоя жена улеглась спать.

20 августа
Сегодня я встала довольно поздно, в десять часов; убрала кое-что в нашей комнатке, приоделась по-праздничному и отправилась вниз пить чай. Просидевши за самоваром с семьёю довольно долго, мы велели заложить коляску и отправились в церковь к воскресению. Я, впрочем, кажется, не писала еще тебе, что сегодня утром, после обедни, матя с Колей должны были ехать крестить дочку нашего садовника, которую и назвали Анютой. А я поехала с ними, потому что мне хотелось отслужить сегодня молебен, да и хотелось посмотреть, кстати, как будут крестить крошечную цыпку. Девчурка оказалась очень терпеливым и покойным ребенком. Приехав в церковь, мы уже не застали обедню, а священника не было дома (Воронцов там служит). М-me Краснодемская (его дочь, которая живет тут же с отцом) пригласила нас подождать к себе в квартиру и была с нами в высшей степени любезна. Ах, как тихо и уютно у них, просто чудо! Нигде ни пылинки, мебель вся прехорошенькая разная; особенно красив письменный стол. В комнате очень много картин, но ты, кажется, не любишь их, то есть именно этих-то, так как они очень часто встречаются. Картины эти были приложением к «Ниве» и к «Живописному обозрению». У Краснодемск<их> три дочки; старшая – вылитый отец и совсем не хороша собою, но маленькие – чудные девчурки. Одна – лет восьми, другая – лет четырех-пяти, обе очень похожи на мать. Сама же она, хотя и выглядит еще совсем молодою, но сильно подурнела. После крестин и молебна мы отправились домой. Тут садовник пригласил кумовьёв и меня пить чай к себе и закусывать; кроме нас у него были еще свои гости. Мы, конечно, тотчас же приняли его предложение и разделили с ними их трапезу (вот выражение-то придумала я!). Заставили нас выпить, закусить и попить чайку. Пётр просто в восторге от своей дочурки, не может насмотреться на нее досыта. Возвратясь домой, я принялась за шитье, с которым и провозилась до самого обеда. Обедали у тети Маши за громадным столом, так как нас в общем набралось немало.

21 августа
Сегодня после занятий с Маней я играла из «Руслана», потом, после завтрака, принялась за варку дынного и яблочного варенья, с которым и провозилась вплоть до самого обеда. После отдыха, перечитав несколько раз письмецо, мы принялись за кройку белья, а там пришло время и вечерний чай пить. Только сейчас вышла из-за стола и села писать папе-зайке.

22 августа
Дачи все опустели. У Аржанова оставались только наши, но и те сегодня утром перебрались в город. У Бахарева никого нет кроме Лялиных, которые уезжают в четверг. Сегодня я гуляла и заходила к ним, – дачи все заколочены, нигде не видать ни души; у Лялиных застала только Асюрку: сидит вся укутанная, обвязанная и работает, а ребятки спят. У них, действительно, холоднее гораздо, чем у нас, а у меня наверху – так совсем тепло сравнительно с низом. Мы переедем еще не скоро, во-первых – потому что нам нет такой настоятельной необходимости переезжать рано в город, так как дом теплый, печи хорошие; а во-вторых – потому что в городской квартире будут еще белить и чистить кое-что. Я сегодня, как и всегда, с утра была за делом: занималась с Маней, пела, играла на рояли, шила, сварила тазик варенья яблочного, замариновала банку яблок на зиму. Вечером почитала немного с Маней и Борькой; мы читали с ними сказку Андерсена «Пётр и Петруша», над которой немало похохотали.

Цветок, выросший летом 1889 года на даче Позерн и отправленный Зинаидой Смирновой в письме мужу

23 августа
Я сегодня всё утро провозилась с мариновкой яблок, только с Маней занялась с утра. Нынче уехал дядя Паша в Нижний, и наши ездили в город провожать его. Все соседние дачи опустели как-то вдруг, точно после какого погрома. Выйдешь в степь и чувствуешь себя крайне дико и странно – кругом ни души, всюду тишина и пустота. Погода стоит, по-моему, прекрасная, – сегодня весь день светит солнышко, но в воздухе довольно прохладно, так что даже днем холодно гулять в одном платье. Я очень довольна такой погодой, так как жара всегда нехорошо отзывается на моем здоровье. Я сегодня много гуляла в степи; два раза дошла до Лялиных и обратно. Да, утром я ездила кататься с малюткой в пролетке по степи и накаталась досыта: воздух чудный, так легко и хорошо дышится.

25 августа
У нас начались здесь такие холода, что просто беда. Я буду переезжать в город не иначе как в ротонде, потому что в степи ужасно холодно, и я боюсь простудиться. По всей вероятности, к твоему возвращению мы будем уже в городе. Я сегодня сидела весь день дома, только утром прогулялась до ворот, где и побыла часа полтора, не больше. Возвратясь домой, принялась за шитье, вязанье, чтение.

27 августа
Я нынче варила цукаты из яблок, – кажется, вышли довольно удачно. Если дело пойдет на лад, буду делать их и из других фруктов.

28 августа
Сегодня мы уже последний денек на даче, а завтра все перебираемся в город. Послезавтра будет, как тебе известно, открытие памятника в Самаре, и мы хотим пойти посмотреть на это торжество. Папака и матя пойдут на самую площадь на эстраду (матя приглашена в качестве попечительницы, так что имеет входной билет), а папака – как гласный, как частное лицо. Здешние присяжные поверенные и помощники их сложились и выписали из Москвы от Хлебникова серебряный венок, который и положат на памятник. Еще будет венок от Общества красного креста. Подносить венок от кружка поверенных избраны папка и Саша. Папка добыл сегодня нам с мамочкой два билета в суд, вот оттуда-то мы и будем с нею смотреть на площадь, а Сергушка пойдет, конечно, на самую площадь вместе со всеми гимназистами.

Дом Позерн на улице Вознесенской

29 августа
Вчера весь день тоже прошел незаметно за укладкой, работой, гуляньем. За свои вещи не беспокойся, – всё будет в целости: и диплом, и шинель, и бинокль, и всё остальное. Мы будем в городе еще до обеда. А там буду разбираться и убираться в нашем гнездышке, кое-что приготовлю к приезду своего ясного солнышка, а там… там и оно само приедет, осветит нашу норку, внесет в нее жизнь и радость.

30 августа
Сейчас иду пройтись с папкой, хочется поглядеть памятник и венки, которые пока оставили еще на нём. Издали-то я видела памятник утром еще, когда его открывали; я уселась в коляску, и кучер провез меня кругом по дальним улицам на Дворянскую, то есть на угол Дворянской и Воскресенской, вот оттуда-то заи и видели (на просторе), как упала завеса с памятника. А когда вся процессия (впереди избранные из учащихся, железнодорожников, крестьян, судейских и так далее… с венками, прибитыми высоко на крестах, а вслед за ними певчие, масса священников, архиерей) двинулась из собора на площадь, заи тоже подъезжали в коляске и глядели это шествие.

31 августа
Вчера наши были на завтраке, даваемом городом по случаю открытия памятника. Завтрак, говорят, был из рук вон плох, и тоска была, в общем, страшная: речей никто не говорил, так как губернатор не дал разрешения на это, несмотря на все просьбы. Из высокопоставленных лиц никто не откликнулся кроме князя Черногорского Николая.
Я потому не послала списка венков, о котором писала в прошлом письме, что в Саратове получается, конечно, «Самарская газета», и придет она в одно время с письмом.

2 сентября
Вчера день прошел так: до завтрака как всегда, а там – пение, игра, гулянье с матей, отдых, обед. Теперь мне запрещено отдыхать после обеда, так как это вредно для «самой маленькой в семье заи», а потому я и отдыхаю до обеда. Поели мы с папакой и пошли гулять; гуляли по улицам долго, присаживаясь время от времени на скамеечке отдыхать. Сидели, между прочим, у памятника, где всё еще постоянная толпа весь день. Пришли домой, попили чаю, и я опять потащила папку бедного гулять несмотря на накрапывающий дождь. Вчера нам пришлось сидеть целый час в магазине Петрова, благодаря проливному дождю, заставшему нас на Дворянской.

3 сентября
Вчера приехали на самолете две ваши первые роты; высаживались на берег с музыкой, а у меня так и замирало сердечко!..

4 сентября
Вчера я каталась утром на нашей новой паре; погода у нас стоит прелестная второй день, так бы не ушел с улицы. После катанья принялась за работу и шила до двух часов. Пообедала, погуляла по террасе, пошила да и в ванну. Наши вечером были у Позерн, ушли из дома часов в десять, когда я уже собиралась спать. Сегодня уезжает Боря Позерн, так тётя устраивала прощальный вечер (я, конечно, смеюсь, никого у них не было, кроме наших да Лялиных). 9-го сентября у нас в театре идет «Лес». Мы с тобой сходим в театр.

5 сентября
Здравствуй, моё ясное солнышко! Прижми к себе своих заек покрепче, обними, поцелуй их сереньких! Заждались они своего родимого старенького папку-заю, хотят к своему родному, бесценному… Крепко-накрепко обнимают зайки своего родимого… Папака с матей крепко целуют сынишку. Лялины, Позерны, Сердюковы, Алёша, Маня шлют свои поклоны и поцелуи Санюрке. Кланяйся Раевым. Господь с тобою, родной мой котик. Да хранит тебя Бог, моего хорошего! Зая крепко любит своего серенького!.. Милый мой!

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Рыцарь советской музыки

Ольга КРИШТАЛЮК *

Музыка Николая ПЕЙКО (1916–1995), заслуженного деятеля искусств РСФСР, лауреата двух Сталинских премий, еще 50–60 лет назад часто исполнялась такими корифеями, как Геннадий Рождественский, Евгений Светланов, Кирилл Кондрашин, Эдуард Грач, Альгис Жюрайтис, Рудольф Баршай, Зара Долуханова, квартеты имени Бородина и имени Шостаковича. В 50-е годы «Молдавскую сюиту» и сюиту «Из якутских легенд» Николая Пейко исполнял Леопольд Стоковский.


[Spoiler (click to open)]
Наследие композитора огромно и впечатляет разнообразием жанров. Помимо 9 симфоний (Дмитрий Шостакович после первого прослушивания Третьей симфонии Пейко отметил: «Жива еще музыка»), композитором написаны оркестровые сюиты, симфониетты, концерты и фантазии для различных инструментальных составов, балеты, оперы, вокальные циклы. Он написал музыку к спектаклям Малого театра и МХАТа.
Сейчас произведения Николая Пейко сравнительно редко звучат в концертах. Однако среди пианистов и дирижеров нового поколения есть те, кто стремится возродить музыку этого выдающегося мастера. В 1999-м был учрежден Фонд имени Н. И. Пейко. Его памяти посвящен Международный конкурс композиторов. Один из учеников и близкий друг Н. Пейко – композитор, профессор Московской консерватории Юрий Абдоков написал исчерпывающую монографию о своем учителе, которая вышла в свет в 2020 году. Пианист Дмитрий Коростелев записал антологию фортепианной музыки композитора для британской фирмы Toccata Classics. В этом году исполняется 105 лет со дня рождения Николая Пейко. И, возможно, в связи с этой датой в Самаре в рамках фестиваля, посвященного Шостаковичу, прозвучит Третья фортепианная соната Пейко, неизвестная не только широкой публике, но и узкому кругу музыкантов-профессионалов.
Пейко выступал как пианист и дирижер, сочетал в себе композиторский дар с педагогическим, был «одним из самых авторитетных после Мясковского композиторов-педагогов московской композиторской школы».
***
Николай Пейко принадлежал к кругу московской дворянской интеллигенции, понятия чести и достоинства были для него родовыми, семейными.
Его первым наставником в музыке был отец, Иван Игнатьевич Пейко, – прекрасный музыкант-любитель, кадровый военный царской армии, дипломированный юрист с университетским образованием. Дома часто звучала музыка: исполнялись сочинения Моцарта, Бетховена, Шуберта, Шумана, Глинки.
Уже тогда начал формироваться «легендарный энциклопедизм» Николая Пейко, основанный на феноменальной абсолютной памяти и огромной любознательности музыканта. В 15-летнем возрасте он знал наизусть оба тома «Хорошо темперированного клавира» И. С. Баха, множество классических симфоний, квартеты Глазунова и практически все оперы Римского-Корсакова. Прекрасно знал и русскую литературу. Впоследствии, будучи педагогом, Николай Иванович мог ученикам читать наизусть «что-нибудь из прозы Толстого, Достоевского или Бунина, из стихов Анненского, Заболоцкого или Твардовского, из философских и исторических работ Шпенглера, Данилевского или Флоренского и многое, многое другое».
Пейко начал сочинять уже в детстве и некоторое время занимался у консерваторского педагога – пианиста Б. В. Померанцева. И тогда же благодаря отцу будущий композитор серьезно увлекся шахматами и уже в молодые годы был одним из сильнейших шахматистов Москвы. Одним из его постоянных партнеров был С. Прокофьев. Не раз именно за очередной шахматной партией композитор продумывал многие музыкальные замыслы. Эти две страсти – музыка и шахматы – сопровождали Пейко всю жизнь.
Тернистым был путь Пейко к полному овладению композиторским ремеслом. Окончив школу-семилетку, феноменально одаренный юноша оказался волею судьбы в фабрично-заводском училище, учился на токаря. Причиной тому были роковые обстоятельства, связанные с прошлым отца, в начале 1930-х годов работавшего скромным учителем музыки в одной из московских школ.
Случай помог Николаю выйти на профессиональную музыкальную стезю. Однажды, сильно поранив руку в мастерской, он некоторое время не мог вернуться к работе токаря. Именно тогда он познакомился с преподавателями музыкального техникума при Московской консерватории, продемонстрировав блестящие музыкальные природные данные и основательное знание многих произведений классического репертуара. С резолюцией «феноменальные творческие данные» он был зачислен в техникум, где занимался по двум специальностям – композиция и фортепиано.
Окончив в 1937 году техникум, Пейко поступил в Московскую консерваторию сразу на третий курс, в класс композиции Н. Я. Мясковского, а в ноябре 37-го отца как врага народа и английского шпиона арестовали на глазах у 20-летнего сына и через несколько дней расстреляли.
Несмотря на эти страшные обстоятельства, Николай Пейко никогда не предавал свое «Я», оставаясь в стороне от власти, хотя и был ею отмечен: в 28 лет за Симфонию № 1 получил свою первую Сталинскую премию. Для Пейко было важно в определенный момент идти на «риск быть самим собой, риск противостояния стадности».
Примечателен с точки зрения рыцарства и выбор супруги: Ирина Михайловна происходила из семьи Оболенских по отцовской линии и Мусиных-Пушкиных по материнской. В те годы подобное родство грозило арестами и ссылкой, но «в продолжение многих десятилетий дом Пейко был прибежищем чудом уцелевших, удивительных и разнохарактерных родственников-аристократов – гонимых, нищих и неприкаянных».
***
В трудные для молодого композитора годы его поддержал Николай Мясковский, который стал для Пейко не только наставником в профессии, но и духовным учителем, невероятно высоко ценившим своего ученика. Еще в годы учебы Пейко в консерватории Мясковский сделал его своим ассистентом в консерваторском классе и ратовал за привлечение любимого ученика к большой педагогике.
Пейко преподавал в консерватории с 1943 по 1959 год, с 1954-го начал работать и в Гнесинском институте, став главой кафедры композиции в 1958-м.
Из его класса вышло несколько поколений композиторов, которые в 1970–1990-е годы стали виднейшими представителями российской музыки в ее разных ипостасях (Алексей Ларин, Александр Журбин, Евгений Птичкин...). Одна из самых знаменитых учениц Николая Ивановича, София Губайдулина, вспоминала о своем общении с учителем: «Самое большое и ценное качество, каким может обладать педагог по композиции, – это аналитический дар. У Пейко он особенный. Видение формы у Николая Ивановича поразительно ясное, живое, идущее от души. И это дает огромный стимул к творчеству».
Мясковский без преувеличений видел в Николае Пейко свое продолжение в музыке. По свидетельству Ольги Павловны Ламм (племянницы знаменитого музыканта-ученого и текстографа П. А. Ламма), «Мясковский любил Николая Ивановича как сына и не скрывал этого».
В дальнейшем Николай Пейко стал самым авторитетным знатоком творчества своего учителя, хранил рукописи многих симфоний Мясковского, в частности, авторский вариант рукописи 24-й симфонии. На ее титуле было написано рукой Мясковского: «Дорогому Николаю Ивановичу Пейко, от искренне любящего «эстетствующего декадента» Н. Мясковского. 31.I.1948».
Педагогический талант Пейко ценил и Дмитрий Шостакович, который в период своей профессорской деятельности в Московской консерватории попросил Виссариона Шебалина, тогдашнего консерваторского директора и своего друга, чтобы Пейко ассистировал и ему в классе композиции.
Пейко, так же как и Шостакович, блистательно читал партитуры, был незаменимым участником знаменитых «Ламмовских восьмиручий», где он с Мясковским, Шебалиным и Рихтером озвучивал многие современные симфонические партитуры.
В архиве Н. Пейко сохранилось огромное количество нот с дарственными надписями – «от горячо любящего Д. Шостаковича». Дмитрий Дмитриевич не раз приглашал Николая Ивановича прослушать свое новое сочинение («из-под пера»), прислушивался к его оценкам, иногда весьма критическим, в духе некоторых полемических суждений своего друга Ивана Соллертинского.
Юрий Абдоков в монографии приводит одну из довольно язвительных оценок Николая Пейко по поводу 15-го квартета Шостаковича: «Мастеровито и мертвецки холодно. Поэтизация пустоты. А вообще, это эрзац изумительного Третьего квартета Бориса Чайковского, но совершенно противоположный по духу. Кстати, Второй виолончельный концерт Шостаковича тоже написан по следам Виолончельного концерта Б. Чайковского. Этот опус поверг в свое время Д. Д. в эстетический шок…»
Но, несмотря на отдельные несовпадения в оценках, Пейко был понимающим и преданным другом Шостаковича, подчеркивая, что «в самые невыносимые времена Д. Д. проявлял высочайшее личное достоинство, на которое даже в обычных условиях его критики были не способны».
Пейко был дружен с Моисеем Вайнбергом и вместе с Шостаковичем участвовал в его спасении после ареста, которому Пейко был свидетелем. Сердечно относился к Борису Чайковскому, Герману Галынину, Роману Леденеву. Пейко в молодости дружил с Георгием Свиридовым и считал его творчество «касающимся небес», его талант называл «гомеровским в поэтическом измерении».
***
Ранние симфонии Пейко пронизаны образами героико-эпического плана и, возможно, поэтому они столь быстро нашли свой путь на концертную эстраду и были приняты официальной властью. Композитор был блистательным знатоком оркестрового письма и стал одним из редакторов русского перевода знаменитого «Большого трактата о современной оркестровке и инструментовке» Гектора Берлиоза.
Однако Николай Иванович испытывал интерес не только к традиционным оркестровым инструментам, но и к этнографической инструментальной культуре разных народов, которую глубоко изучал. В 24 года он вместе с музыковедом Иосифом Штейманом отправился в фольклорную экспедицию в Якутию изучать народный эпос «Олонхо». Овладел навыками горлового пения и игры на якутском комусе. Мелодии эпоса «Олонхо» вошли в симфоническую сюиту Пейко «Из якутских легенд» (1940–1941). Исследователи творчества композитора сейчас называют ее «образцом русского оркестрового импрессионизма».
Существуя в 1940–1950-е годы, казалось бы, в русле официального мейнстрима, композитор смело экспериментировал. Знакомил консерваторскую молодежь с музыкой Малера, Хиндемита, Равеля, Стравинского. В конце 1940-х появился его вокальный цикл «Звуки ночи Гарлема», за который в 1948 году, после одиозного ждановского постановления, был безжалостно раскритикован и уволен из консерватории. Вместе с ним был уволен, как известно, и Шостакович.
***
Как охарактеризовать музыкальный стиль Николая Пейко, обозначив его самые яркие черты, и актуален ли этот стиль сегодня? «Страстность и уравновешенность, строгость и изысканность, романный тип архитектонического мышления» характерны для стиля Пейко. Формируясь как композитор, Пейко очень многое воспринял от Мясковского, а также от школы эпического симфонизма Бородина и Римского-Корсакова. На мой взгляд, определенное влияние на становление стиля Пейко оказал Игорь Стравинский, с его неоархаикой начала века, новаторскими идеями в области полиметрии, полиритмии и политональности.
Для стиля Николая Пейко 1940–1960-х был характерен синтез героико-эпической образности, симфонического мышления и очень тонкой импрессионистической трактовки оркестровой и инструментальной фактуры. Он, прежде всего, «мыслитель, интеллектуал высшей пробы и при этом – созерцатель и поэт с обостренным чувством эстетической стыдливости, духовной ответственности за каждый рожденный звук» (Юрий Абдоков). Это качество сделало музыкальный язык Николая Пейко неповторимым, узнаваемым, в нем нет практически никаких пересечений со стилями его старших, великих современников – Шостаковича и Прокофьева.
Для педагога Пейко высочайшей похвалой была фраза: «У вас есть своя интонация», и у композитора Пейко была своя интонация, которая прошла путь творческой эволюции. Предположу, что эпическое начало было для композитора своего рода способом отстранения от реального, часто нелицеприятного мира, возможностью скрыть глубокий, субъективный взгляд на окружающую действительность. В поздних сочинениях эпический стиль как бы отступает, раскрывая ту пронзительность лирической интонации, которую выразил композитор в камерных опусах – струнных квартетах, сонатах для фортепиано. В этом смысле Восьмая симфония является ярким примером такого перевоплощения.
И может быть, поэтому поздние опусы в творческом наследии Николая Пейко сейчас наиболее актуальны для современного слушателя. Фортепианные сонаты Пейко очень интересны своей изысканной звукописью, аллюзиями на музыку французских и английских клавесинистов, тонкой мелодической графикой, богатой динамической палитрой, эффектами акустических резонансов, полифоническим мышлением, «своеобразным типом пианистического симфонизма, в котором малыми средствами реализуются идеи масштабного, звуко-тембрового и композиционного характера». Его последними опусами в 1992 году стали «Двенадцать афоризмов и Постлюдия» и Соната для левой руки.
Композитор оставил и большое литературное наследие: многочисленные воспоминания о Мясковском, Шебалине, Прокофьеве, Шостаковиче, мемуары, дневники, исследовательские этюды о музыке современников. Многое из этих материалов не напечатано. И нам еще предстоит открывать для себя одного из последних рыцарей русской и советской музыки.

* Музыковед, кандидат искусствоведения, доцент кафедры теории и истории музыки СГИК.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Фантаст Казаров: выдумка и смерть

Вячеслав СМИРНОВ *
Фото автора

Исследуя тольяттинскую литературу, нельзя обойти стороной творчество прозаика Эдуарда ПОДМАРЬКОВА.

Эдуард Подмарьков с сыном. 1996

[Spoiler (click to open)]
Пожалуй, лишь он да Людмила Свешникова (1927–1998) из всех тольяттинских литераторов избрали в чистом виде такой жанр, как фантастика. С середины 90-х годов прошлого века писатель работал под псевдонимом Эдуард Казаров – вторая и все последующие книги вышли именно под этим именем.
Едва ли можно сказать о том, что судьба баловала хоть кого-либо из нас. С Подмарьковым она обошлась особенно немилосердно.
Родился писатель 27 марта 1967 года где-то на Севере. По прошествии лет даже одноклассники не смогли вспомнить точное место рождения. В 1984 году Эдик окончил среднюю школу, а в 1985-м поступил в Астраханский технологический институт рыбной промышленности и хозяйства. Учеба была прервана в 1986 году службой в рядах Советской Армии, но вскоре Подмарьков был комиссован и в 1987 году продолжил учебу, однако институт так и не окончил.
С 1988 года Эдуард начал сотрудничать с тольяттинской газетой «За коммунизм». В 1989 году он поступает на филологический факультет Тольяттинского филиала Самарского государственного педагогического института, окончить который тоже по ряду причин не получилось. Тогда же сотрудничает с тольяттинской газетой «Хроника», где, помимо прочего, начали публиковаться его первые детективные и фантастические рассказы. В 1991 году Эдуард – начальник рекламного отдела тольяттинского журнала «Интер-Волга» (несколько рассказов вышли и в этом издании).
В 1992 году Подмарьков – коммерческий директор ЧП «Техноклим» (кажется, это был обычный пункт обмена валюты), с 1994-го – частный предприниматель. В 1996-м вступает в Союз российских писателей, в этом же году в Санкт-Петербурге выходит его вторая книга – «М-104», а в красноярском литературном журнале «День и Ночь» – подборка рассказов.
Эдуард перебирается жить с семьей в Ленинградскую область, город Кингисепп, и с 1997 года работает менеджером питерского издательства «Новый Геликон». В 1998 году в московском издательстве «Терра» выходит роман Подмарькова «Бумеранг».
В Сети я нашел только книгу издательства «Эксмо» «Закон бумеранга» (2002).
***
Летом 1988 года я вернулся из армии и, пока не определился с работой или учебой, доступными способами наверстывал упущенное. В конце лета в газете «За коммунизм» вышла публикация о героических буднях молодых строительниц. Поскольку все упомянутые в заметке имена были мне знакомы, текст отложился в памяти. С автором я познакомился лишь через год, когда он поступил на филфак, а я к тому времени перешел на второй курс этого же института.
В период вступительных экзаменов Эдик четко следовал всем суевериям абитуриентско-студенческой среды: до конца экзаменов не мылся, не брился, не стригся, лишь менял одежду. Таким и было первое впечатление от него: очкастый парень со всклоченными волосами.
Сошлись мы с ним сразу на почве литературных интересов. Человек он был гиперактивный, постоянно рассказывал о своих творческих замыслах, споры о вновь написанных произведениях были нескончаемы.
В том же году возникла идея создания самиздатовского альманаха «Пролог», где должны были печататься литераторы и художники города, а дальше – привлекаться творческие представители из всех городов Советского Союза. Был подготовлен первый номер, его нужно было лишь оформить и нарисовать обложку. Так Эдуард познакомил меня со своим школьным другом, художником и поэтом Владиславом Южаковым.
Вышел лишь один выпуск альманаха, затем меня вызвали на кафедру, стали в тактичной форме советовать не заниматься всякой самодеятельностью, интересовались содержанием проекта, а одна дама, рыдая, поведала о печальной судьбе своего давнего товарища, вступившего в неравную схватку с КГБ на этой мало кому интересной почве. В наших молодых мозгах уже не было осознания этого страха: мы не застали годы, когда на эту ерунду обращали внимание.
Мы делали стенгазеты, участвовали в кавээнах, студенческих капустниках, литературных встречах внутри института. Эдик ездил на мотоцикле, и некоторые называли его рокером, в юности пострадал из-за этого увлечения: сильно разбился, долго срастались кости, вместо выбитых зубов пришлось сооружать вставные челюсти. Умел кататься на экзотичном тогда скейтборде. На одном из институтских соревнований я поскользнулся на первых же метрах и в раздражении отшвырнул доску в сторону, Эдик же без запинки быстрее всех прошел заданный маршрут.
Были интересные рассказы о детстве. Можно вспомнить массу бытовых штрихов, любовных историй и взаимоотношений с товарищами, но годы не улучшают память, и через десятилетия события становятся далеки от истины.
***
Уже с момента нашего знакомства Эдуард начал публиковаться в тольяттинской прессе. Даже обычная журналистская поденщина казалась делом значимым. Вообще, появление твоей фамилии на страницах газеты, пусть и местной, в любом виде и контексте было сродни сенсации. А уж публикация литературных произведений…
В 1991 году я при содействии программиста Сергея Нотика подготовил к печати первую книгу Подмарькова – «Морхи». Оформил обложку тольяттинский художник Олег Майоров. Тираж был неслыханным – 10 000 экземпляров, но Эдуард мыслил масштабно, в нем была коммерческая жилка, и объемы его не смущали. Одно время он даже проталкивал идею вполне коммерческого полноцветного альманаха фантастики, который бы распространялся на весь СССР.
«Морхи» следовали за автором по всем съемным квартирам: в зависимости от наличия или отсутствия мебели на занимаемой жилплощади многочисленные пачки с книгами служили стульями, столом и даже спальным местом. После одного из переездов автор оставил книги в прежней квартире, и владелец жилья, недобрым словом поминая жильца, перетаскал пачки на помойку.
Ирония по отношению друг к другу была свойственна этому периоду нашей жизни. Не было никаких авторитетов, а мы были ну просто звездами, умереть не встать. Большинство из нас занимались чистым формотворчеством, Эдуард же тщательно выстраивал сюжетную линию своих произведений. Для него была важна не красивость текста, а его увлекательность. Мы с друзьями говорили ему: «Да ты пересмотрел голливудской фантастики! Искусством нужно заниматься, а не этим коммерческим ширпотребом!» В то время его читательской аудиторией были 14-летние подростки, и в ответ Эдик парировал: «Но народу же нравится!»
Менее испорченные своей значимостью товарищи действительно были поражены величием Эдуарда: у него была своя машина (подержанная), своя квартира (однокомнатная хрущевка), он занимался бизнесом (мелкая фарца периода перестроечного дефицита) и первым из нас выпустил книгу большим тиражом (дешевый перестроечный ширпотреб). Ехидно в скобках я приписал завистливые принижающие факторы, но у нас, нищих студентов, ничего подобного тогда не было и быть не могло. У некоторых нет и сейчас.
В январе 1996 года мы – я, Подмарьков, Южаков и Игорь Мельников – после конкурсного отбора были направлены на I Всероссийское совещание молодых писателей в Ярославль. Эдик со своей прозой попал на семинар маститого питерского писателя Михаила Кураева и в первые же дни получил мощную поддержку. Мэтр высоко оценил произведения Подмарькова, находя в них «булгаковские традиции».
В рамках семинара Эдик, единственный из нашей делегации, был принят в ряды Союза российских писателей и сразу же получил членский билет. Он был таким живчиком, познакомил нас с московско-питерскими писателями, все дни таскал их фуршетиться к нам в гостиничный номер. Помню, были поэт Олег Чухонцев, прозаик Евгений Попов, редактор альманаха «Арион» Алексей Алехин, первый секретарь правления СРП Светлана Василенко... Редактор красноярского альманаха «День и Ночь» Роман Солнцев почти сразу после всероссийского совещания опубликовал подборку рассказов Подмарькова.

I Всероссийское совещание молодых писателей: Светлана Василенко, Эдуард Подмарьков, сопредседатель СРП Михаил Кураев, сзади – Алексей Алехин. Ярославль, 1996

Из поездки Эдуард вернулся окрыленным. В том же году он переехал в Кингисепп, поближе к Питеру. Правда, переезд случился уже не только по творческим причинам…
Как я уже говорил, Эдуард занимался предпринимательской деятельностью, она была многообразна. И Подмарькова сильно подставили на деньги. Он был вынужден в спешном порядке продать в Тольятти всё свое имущество и с семьей (жена и уже родившийся сын) сбежать в Кингисепп Ленинградской области. С женой Эдуарда, Ириной, мы, кстати, дальние родственники, по отцовской линии.
Мать Подмарькова я не знал, она сгинула где-то на Севере. В Тольятти скончался отец, в автокатастрофе погибла сестра. В Тольятти его ничего особо не держало, а в Кингисеппе проживала какая-то родня.
Наши пути на пару лет разошлись.
***
Судьба вновь свела нас в этом маленьком городишке в 1998 году: я приехал знакомиться со своими будущими родственниками, поскольку предполагал жениться. Эдик жил с семьей в четырехкомнатной квартире, ездил на «Ауди» (как мне показалось, это была вообще единственная машина в Кингисеппе), вел свой скромный бизнес – держал какую-то сувенирную лавку.
– Почему у тебя работницы получают по 80 рублей в месяц? Это ниже минимальной зарплаты!
– Ну, так всё равно другой работы нет.
Тогда Эдик уже сотрудничал с питерским издательством «Новый Геликон», регулярно посещал семинары Бориса Стругацкого. Много и увлеченно рассказывал о возможностях и механизмах размещения литературных произведений в Интернете, когда, следуя гиперссылкам, читатель может создавать собственные варианты развития и завершения сюжета.
В 2001 году он на некоторое время приехал в Тольятти. Как я понял, в Кингисеппе у него что-то не ладилось. Привез на продажу смешные перестроечные значки, которые в начале XXI века смотрелись дико, но Эдик говорил, что это до сих пор круто. Пытался здесь выстроить или осуществить неизвестные мне проекты, в разговоре мелькало: «ТГУ, Сергей Жилкин». Через пару месяцев он вновь покинул город.
Последний раз в своей жизни в Тольятти Эдуард Кузьмич Подмарьков приехал в 2005 году. Еще он не появился пред моими очами, а товарищи уже стали поговаривать, что выглядит он как бомж, у всех занимает деньги, производит тягостное впечатление.
Мы встретились с ним в писательской лавке. У него было красное обветренное опухшее лицо, но, кроме этого пустяка, ничего не говорило о тотальном неблагополучии. Эдуард расстался с женой, какое-то время пытался устроиться в Москве, затем от безнадеги приехал сюда. Жил на даче бывшей тещи – где-то за химзаводами. Летом устроился экономическим обозревателем в «Газету Тольятти». На работу и с работы он, по причине отсутствия денег, ходил пешком. В одну сторону это занимало примерно час сорок. Одна из коллег на время сдала ему пустующую квартиру, но, заглянув туда через месяц, попросила Эдуарда освободить помещение: жилье было запущено, везде валялись пустые флаконы из-под дешевых спиртовых жидкостей.
Я работал в «Тольяттинском обозрении», Эдик регулярно заходил ко мне. Предмета для разговоров не было. Я делал свою работу, раздражаясь, что былой товарищ часами молча сидит в углу кабинета, никому, в общем-то, не мешая. Когда мы пили чай, обедали, пили водку (в течение дня это было довольно регулярно, поскольку мы фактически жили на работе), Эдуард всегда с молчаливой благодарностью преломлял с нами хлеба, для приличия оживляясь и включаясь в разговор после рюмки-другой. При мне он никогда не напивался и не выглядел похмельным.
В сентябре (точная дата доподлинно неизвестна) Эдуарда не стало. Сотрудники правоохранительных органов обнаружили на даче обгоревший труп, в его личных вещах нашли журналистское удостоверение и обратились в редакцию. По свидетельству дачных соседей, они позвонили в милицию, когда на соседней даче увидели дымящееся человеческое тело, которое издавало ужасные крики и каталось по земле.
Через несколько недель после того, как были проведены процедуры опознания, Эдика похоронили в закрытом гробу на Жигулевском кладбище – на том участке, где хоронят невостребованный прах. На похоронах присутствовали несколько одноклассников и пара коллег из тольяттинских газет. Родственников не было. Спустя несколько лет место захоронения определить едва ли представлялось возможным.
Вообще, наша жизнь не самая героическая и состоит в основном из банальных вещей, которые за годы складываются в какой-никакой сюжет. Обо всем в этой истории было приятно вспоминать, поскольку мы были молоды, полны надежд, планов. Обо всем, кроме последней главы.
Веришь ли, Эдик, я даже не думал, что когда-нибудь буду о тебе хоть что-нибудь писать. Тем более – в прошедшем времени.
***
В наши дни книги Эдуарда Подмарькова (Казарова) не переиздаются. Но на книжных интернет-ресурсах иногда можно приобрести букинистические издания. Поклонники фантастики собрали и систематизировали все известные на сегодня произведения автора: кто-то ведь лазит в сетях, читает забытые произведения канувших авторов.
Все-таки перечислю, что получится отыскать, поскольку другого случая может не представиться. Есть детектив «Закон бумеранга» и два сборника в соавторстве по мотивам «Секретных материалов» – «Проклятие Пандоры» и «Оксидженс».
Три рассказа из сборника «М 104» автор выложил в 2002–2003 годах на «Проза.ру» под своим творческим псевдонимом: «М 104: Аксиома Саена (Эффективная оборона)», «Я вернусь, любимая (Люди, звери)», «Белый угол».
Читатель наверняка обратит внимание на живые диалоги и динамичное повествование. Несуществующим в нашем реальном мире явлениям и предметам автор придумывает названия. Поскольку речь идет о фантастической вселенной – таких названий нам попадется изрядное количество. Это не вызывает раздражения, поскольку пояснения даются по ходу действия.
Никакого архива не сохранилось. Можно только гадать, во что развился бы писательский дар Эдуарда Подмарькова. Но толку-то гадать…

* Член Союза российских писателей.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)