September 4th, 2021

В коллекции – история Самары

Беседовал Аркадий СОЛАРЕВ *

Коллекционирование – это известная практически с древнейших времен деятельность человека. Это не бездумное собирание, хотя многие серьезные и состоявшиеся коллекционеры могли начинать именно с этого. Конечно, это куда более глубокое действие, включающее поиск, атрибуцию, оценку, систематизацию, формирование, хранение, изучение, пополнение. Именно так определяют коллекционирование различные словари, справочники и т. п.

Один из таких коллекционеров, в собрании которого тысячи разнообразнейших артефактов, рассказывающих об истории Самары – Куйбышева – Самары и иллюстрирующих ее, – это уроженец нашего города Виталий Юрьевич ИЕВЛЕВ. Сегодня он впервые так подробно рассказывает нашему изданию и о себе, и о своей коллекции.


[Spoiler (click to open)]
Сначала немного о себе, Виталий. Заполните, так сказать, листок по учету кадров, или часть резюме, говоря по-современному.
Родился в 1970 году в Куйбышеве, в роддоме Пироговки. Самарец во втором поколении. Одна бабушка попала в город на Волге с эвакуированным из Москвы подшипниковым заводом, другие предки еще до войны переселились сюда из нынешней Ульяновской области, поскольку тогда Куйбышев быстро развивался, являясь административным центром Средневолжского (Куйбышевского) края.
После школы с отличием окончил медучилище, учился в Куйбышевском мединституте. Планировалась клиническая и научная карьера, но… пришли новые времена. В 1992-м уехал в Москву. Работал в российских и иностранных компаниях, руководил бизнесами в России, на Украине, в Польше. Сейчас тружусь в международных продажах, занимаюсь экспортом продукции российского производства в Азию и Африку.

А как проснулся интерес к собирательству? Каким был первый опыт коллекционирования?
Ученые доказали, что интерес к собирательству – это вопрос генетики. Таковы и мои совсем детские воспоминания: покупке в киоске «Союзпечати» очередного значка из серии «Ну, погоди!» одинаково радовались мой папа и я. Затем, в школьные годы, пришла пора нумизматики. Монеты показались более интересными в качестве объекта не только коллекционирования, но и изучения. Помню выезды на Черноморское побережье за статерами Боспора, встречи с Всеволодом Алексеевичем Егоршиным по поводу монеты одного из венецианских дожей и, конечно же, многолетнее общение с Александром Никифоровичем Завальным: разговоры с ним о нумизматике Греции и Польши, об исторических личностях Франции и Украины, о цикличности российской истории, политике перестроечного периода и последующих лет.
В нумизматике моей самой большой и любимой темой стала россика – иностранные монеты и медали, связанные с историей России. Самыми ранними монетами в той коллекции были византийский солид X века (прототип первых русских монет) и французское денье епископа города Мо (Meaux). Этот епископ – его звали Готье – в 1050 году привез в Париж княжну Анну, годом позже вышедшую замуж за французского короля и ставшую королевой Франции. Именно за успешное выполнение этой деликатной миссии, сватовства Анны Ярославны, епископ и получил право чеканки собственной монеты, так что связь с историей Древней Руси прямая. Та коллекция россики охватывала период вплоть до начала XXI века, сотни интересных монет, памятных медалей и наград, Но на сегодня тема закрыта, коллекция продана.

Сегодняшняя коллекция посвящена только истории губернской столицы. Почему?
Считайте это формой проявления ностальгии по родному городу. Причем ностальгии позитивной и продуктивной, сочетающей в себе коллекционирование с изучением истории Самары. У меня не только коллекция, но и несколько опубликованных статей по истории города, в печати – книга про историю самарского пива. В работе следующая книга. Есть и ряд свежих идей, которые, надеюсь, смогут тоже состояться как научные статьи.

С чего начался этот интерес? Есть ли у него какие-то рамки?
Моя коллекция – это история города Самары в любых интересных артефактах. Документы, карты, старинная упаковка и этикетки, предметы самарского производства, знаки, медали, частные деньги, фотографии города разных эпох. А начался интерес опять же с нумизматики – памятных медалей, созданных знаменитым самарским медальером-самоучкой Вячеславом Васильевичем Агафоновым. Его медальерные работы, отражавшие историю города 1990–2000-х годов, и положили начало моей исторической коллекции. Постепенно она расширялась и сейчас включает вообще все кирпичики, из которых складывается история города. Есть даже самарские настенные часы, самовар, да и те самые кирпичи дореволюционных самарских заводов.

А какие артефакты в коллекции наиболее интересные и уникальные?
Интересные кому? Ответ на этот вопрос сильно зависит от интересов спрашивающего. Вот, например, колокол XIX века, отлитый в Самаре. Кузьма Привалов основал в апреле 1857 г. колокольный и чугунолитейный завод рядом с Колесниковым оврагом (в квартале между современными улицами Урицкого, Г. С. Аксакова, Новожелябовской и Мечникова). В последней четверти XIX века этот завод принадлежал купцу В. Буслаеву, чья фамилия и красуется на колоколе.

Или взять старинные изображения Самары. На сегодня известны всего три гравюры Самары XVIIXVIII веков: А. Олеария, К. де Брёйна и Дж. Кэстля. Ни в областной библиотеке, ни в научном архиве, ни в Алабинском музее оригиналов этих гравюр нет – у меня же они имеются все три. Самая первая карта, на которой показана недавно основанная Самара, тоже есть – это так называемая карта Геррица–Годунова 1613 года. В XVII веке важной вехой в истории региона стала работа Оренбургской экспедиции, штаб-квартира которой располагалась в Самаре. Ее сначала возглавлял И. К. Кирилов, затем – В. Н. Татищев. Одной из задач экспедиции было составление карты Самарской Луки, земель к востоку и к югу от нее. Эта карта тоже присутствует в моей коллекции. Очень интересен и паспорт одного из руководителей Белого движения генерала Владимира Оскаровича Каппеля, чья полководческая карьера началась именно в Самаре, при Комуче.

И так по каждому периоду истории Самары, по каждой потенциальной аудитории. Детям – советские игрушки куйбышевского производства, от конструкторов и кукол до машинок и знаменитого робота завода «Прогресс» в полностью рабочем состоянии. Бабушкам, проведшим свою юность военного времени в Куйбышеве, – программа первого исполнения Седьмой симфонии Шостаковича, программки спектаклей эвакуированного в запасную столицу Большого театра, пропуск на знаменитый парад 7 ноября 1941 года, мыло военного времени. Медикам – красочные сигнатуры дореволюционных самарских аптек и отчеты о борьбе с эпидемиями. Болельщикам «Крыльев Советов» – личные документы и фотографии отцов-основателей команды, программки важнейших матчей, начиная с первого года участия КС в высшей лиге – чемпионате СССР (это 1946 год). Ученым-историкам – документы за подписью самарских губернаторов, В. Куйбышева, Л. Троцкого, Н. Хрущёва, руководителей города и области различных лет, фотографии из личного архива уважаемого мэра А. А. Росовского, например, с церемонии зажжения Вечного огня на площади Славы. Приводить примеры уникальных артефактов можно долго.

В коллекции тысячи различных самарских знаков и значков. Какой из них особенно греет душу?
Трудно выделить какой-то один… Наверное, это редчайший знак лотереи медфака Самарского университета 1922 года, выпуски значков к 400-летию Куйбышева–Самары, на которых сохранившиеся дома с юношеских времен, и значок перестроечного времени с надписью «Даешь Самару!».


Вы не раз участвовали в разнообразных научных мероприятиях в Самарской областной библиотеке и выступали там. О чем и когда?
Самое первое выступление – еще когда я был тинейджером – на заседании исторического общества «Клио» с докладом, посвященным истории герба города Самары. Ничего особенного по содержанию, но мне запомнилось, поскольку это стало вообще одним из первых моих публичных выступлений. Кстати, про цикличность истории: недавно у нас с Завальным состоялся спор на тему происхождения герба нашего города. Новые данные показывают, что не всё так однозначно с самарской козочкой, требуются дополнительные исследования документов второй-третьей четверти XVIII века.
Интересным стало мое выступление пять лет назад на IV Гротовских чтениях. На тот момент никто не знал, где располагались и какое строение имели укрепления самой первой самарской крепости, построенной в 1586 году воеводой Григорием Засекиным со товарищи. Точнее, еще в 1970-х годах архитектор и краевед Емельян Филимонович Гурьянов предложил свой сильно фантазийный ответ на этот вопрос. Его рисунок не был основан на архивных документах, за исключением плана 1780-х годов.
Но к этому времени Самара уже многократно горела и заново отстраивалась. Были вопросы и к исторической логике: например, крепость «по Гурьянову» отделена от источника воды незастроенной территорией будущего посада, имела с наиболее опасной юго-восточной стороны всего один рубеж обороны.
Тот рисунок Гурьянова до сих пор кочует из издания в издание, а теперь еще и в бесчисленных копипастах в Интернете. Мне же посчастливилось обнаружить в Российском государственном архиве древних актов документ с точным описанием размеров первой самарской крепости, количества башен, устройства других оборонительных сооружений. На основе данного документа и нескольких старинных планов города удалось реконструировать точное – до метров – расположение первой самарской крепости. Попутно я внес вклад в историю первых самарских церквей и монастырей, поскольку оказалось, что эти вопросы взаимосвязаны. Вот об этом моем открытии и шла речь в библиотеке, в докладе на Гротовских чтениях 2016 года. Кстати, полный текст того доклада вполне доступен в Сети – ссылка есть на страничке «История Самары» в Википедии.

А как появился интерес к истории самарского пивоварения? Об этом же есть уже куча разнообразных публикаций.
99 с лишним процентов из них о дореволюционной истории Жигулевского пивзавода и особенно о семье и общественной деятельности Альфреда фон Вакано. Я же решил посмотреть на всю пивную историю Самары, которая, кстати, насчитывает более трех с половиной веков. Сначала написал небольшую статью, а сейчас в печати книга «История пива в Самаре в контексте отечественного пивоварения».

Пивоварение в Самаре – это важная часть истории не только нашего города, но и всей страны. Жигулёвский пивоваренный завод являлся третьим в России и крупнейшим нестоличным предприятием отрасли и продолжал активно развиваться. Если бы не 1917 год, весь мир сейчас пил бы не Heineken и Budweiser, а «Жигули».
Для книги я собирал сведения в библиотеках Самары, Москвы и Санкт-Петербурга, в шести основных российских архивах, материалы, накопленные в крупнейших частных коллекциях бирофилов России и за рубежом. В книге рассказана история полудюжины небольших пивоваренных заводов Самары, прояснен ряд моментов истории Жигулёвского завода, с точностью до дней описано создание всесоюзного бренда «Жигулёвское», приведены сведения обо всех сортах пива, варившихся в Самаре с дореволюционных десятилетий до наших дней.
Кстати, я не понимаю, почему власти до сих пор не присвоили Альфреду фон Вакано звание почетного гражданина города Самары. Единицы столько сделали для города за всю его историю! И уж, по-моему, он точно куда более достоин такого почетного звания, чем некоторые персоны, получившие его в советское и постсоветское время.

О каком предмете для вашей коллекции мечтаете?
Ох… мечтаю добавить в коллекцию трудовую книжку воеводы Григория Засекина с официальной записью о строительстве Самары с мая по август 1586 года и печатью соответствующего отдела кадров (смеется). Если же серьезно, то Самару несколько раз посещали российские императоры: Пётр I в 1722 году, Александр I в 1824 году, Александр II в 1871 году, Николай II в 1904 году. Хотелось бы обогатить коллекцию предметами, связанными с этими визитами правящих монархов в мой родной город.

Иногда приходит время, и коллекционеры расстаются со своими собраниями. Есть ли такое в планах?
Ничего подобного у меня нет. Наоборот, планирую обогащать коллекцию и далее. Но некоторое время назад я понял, что историю Самары надо показывать самарцам. У нас есть Алабинский музей, но, во-первых, это областной музей, а не городской, а во-вторых, как я уже говорил, в моей коллекции есть немало важнейших для истории Самары предметов, которых в Алабинском музее нет.
Так возникла идея передачи коллекции именно городу с формированием на ее основе качественного по подбору экспонатов, современного по форматам экспозиции музея истории города. Но я не собираюсь продавать городу коллекцию. Речь идет о ее бесплатной передаче для экспозиции, причем юридически до конца моего земного пути я останусь владельцем предметов и даже намереваюсь продолжать пополнение уже музейной коллекции. Предварительные переговоры с департаментом культуры и молодежной политики администрации Самары прошли. Надеюсь, рано или поздно всё сложится наилучшим образом.

Обычно количество переходит в качество. А если качество вашей коллекции, наоборот, перевести в количество, то что получится?
Самое интересное, что я не знаю точного ответа на этот вопрос. Медалей и жетонов более трех тысяч штук. Знаков в два с половиной раза больше. Исторических документов и предметов различного рода – тысячи. Но история – наука точная, во всяком случае, мне ее хочется таковой представлять. Так что на количественный вопрос отвечу максимально точно следующим образом: в коллекции хранятся… 435 лет истории Самары.

На фото: Виталий Иевлев и экспонаты его коллекции

* Заслуженный работник СМИ Самарской области, лауреат премии Союза журналистов СССР, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Что притащили сети

Татьяна КАЗАРИНА *

Социальные сети – явление недавнее, но так прочно вошедшее в жизнь, что оно не могло пройти мимо внимания художественной литературы. И кажется само собой разумеющимся, что эту тему должна была раньше других подхватить научная фантастика, ведь именно она всегда рассказывала о том, как научно-технические изобретения меняют мир. Но нет, наша возня со смартфонами эту литературу не заинтересовала, и можно понять, почему.

Во-первых, для science fiction всегда были важны глобальные метаморфозы – перемены в жизни всего человечества, расширение сферы его могущества: переустройство Вселенной, посещение дальних галактик, перемещения во времени... В общем, чудеса – по-настоящему эффектные, масштабные и наглядные. Всё, что при этом происходит в быту, с людьми, обычно отходило на второй план как малосущественное.


[Spoiler (click to open)]Более того (и это во-вторых), человек для фантастики оставался неизменной величиной: именно ему, обычному, такому же, как мы, должны были открыться невероятные космические глубины, именно он, обыкновенный, должен был стать свидетелем и участником необыкновенных событий будущего. «Мы просто изображали мир, в котором нам хотелось бы жить», – комментировали свои произведения братья Стругацкие. Обратим внимание на это «нам» – за ним стоит неявное предположение, что возможно фантастическое изменение условий жизни человека без изменения самого человека.
Но в жизни, как говорится, всё пошло не так… Технические новинки начали вторгаться в нашу повседневность и менять происходящее не на дальних рубежах, а совсем рядом с нами и в нас самих. Понадобилось присмотреться к тому, как под влиянием интернета эволюционируют люди, сама человеческая природа. Как это проявляется в мелочах, в новых привычках, в обыденных реакциях.
А вот эта тема – бытовые происшествия и катаклизмы – в ведении литературы другого толка, массовой. Для нее интересно и важно то, что знакомо всем, связано с приватной жизнью и досугом, что придает привычным явлениям волнующую остроту. Общение в соцсетях удовлетворяло этим требованиям и быстро превратилось в любимую тему жанровой словесности. Знакомства по интернету, сетевые дружбы и романы, перепалки в чате, троллинг, буллинг – всё это наполняет жизнь событиями, а книжку – сюжетными поворотами.
Новый жизненный материал дает свежее звучание неизменным мотивам развлекательной литературы, позволяет произвести своего рода ребрендинг ее привычного дизайна. Но именно ребрендинг, а не пересмотр: жанровая словесность не любит радикальных перемен, и в ней не ведется речь об изменении жизненных основ. Даже Интернет, по мнению ее авторов, только взбаламутил море людских страстей, не предложив ничего нового.
Мы-то думали, что благодаря «Одноклассникам» или «ВКонтакте» навсегда окружили себя теми, кто нам больше всего нужен, и заодно получили возможность быть в курсе самых интересных событий, но оказалось, что соцсети не всемогущи: они обманули обещанием любви и взаимопонимания, только усугубив муки одиночества. Почему это произошло, объясняют по-разному, но разочарование кажется общим, и ругать интернет-сообщество стало хорошим тоном. Убедиться в этом позволяют уже названия книг, где сетевое общение в центре сюжета: «Гребаная история» Бернара Миньера, «Скелет из пробирки» Дарьи Донцовой, «Одиночество в Сети» Януша Вишневского, «E-mail: белая@одинокая» Джессики Адамс...
***
В массовой литературе об этом разочаровании пишется много: эта тема востребована любовным романом, детективом, подростковой прозой. Вряд ли стоит ждать, что характер их работы с этим материалом изменится: в данной области литературы приемы быстро затвердевают, набор мотивов не обновляется. Но в непосредственной близости от развлекательной литературы возникают произведения, чьи авторы делают акцент на том, как под влиянием соцсетей меняется или может измениться сам человек, как в новых обстоятельствах мутирует человеческая природа. И вот это уже интересно.
Например, герой романа Дмитрия Глуховского «ТЕКСТ» (2017), насильно вырванный из собственной жизни, успешно проживает чужую. По ложному обвинению он надолго попал в тюрьму и потерял всех, кто был ему дорог, а на свободе случайно стал обладателем сотового телефона, принадлежавшего тому человеку, который когда-то подкинул ему наркотики и за них же его посадил. Переписываясь и перезваниваясь с близкими и знакомыми этого человека, Илья (так зовут главного героя) сначала вынужденно, а потом всё более заинтересованно «участвует» в жизни прежнего обладателя гаджета и вносит в нее существенные коррективы, «заполняет» ее собой. Его собственная жизнь безнадежно испорчена, но он переселяется «в чужую шкуру», начинает жить чужими интересами.
Это перемена не технологического, а онтологического уровня: жизнь меняется не в частностях, а в самой своей основе, как будто вводятся принципиально новые правила игры и теперь действительно можно жить не только «за себя», но и «за того парня».
Герой Глуховского переживает свое новое состояние одновременно как шанс и как катастрофу. Кажется, автор тоже трактует эту ситуацию как удивительный казус и не посягает на философское осмысление точно схваченных им парадоксальных изменений в самочувствии человека XXI столетия, – в романе описанное происшествие преподнесено как событие уникальное, скорее, противоречащее порядку вещей, чем создающее их новый порядок.
Возможно, не без влияния похожих настроений тема прижизненных реинкарнаций стала очень популярной в современной литературе.
Порожденные Интернетом изменения человеческой субъектности очевидны: появилась даже дисциплина – цифровая антропология. Она делает только первые выводы о влиянии Сети на внутренний мир человека. Причем, как правило, выводы пугающие: о грозящей нам из-за Интернета утрате индивидуального начала, о неизбежном размывании ядра личности.
Дмитрий Глуховский посмотрел на эту ситуацию с противоположной стороны: постарался понять, что она может дать человеку, а не что она у него отнимает. Думаю, что большой писательский успех этого автора (вряд ли соответствующий масштабу его дарования) как раз и вызван тем, что он умеет видеть выигрышные стороны ситуации, которая выглядит безнадежной в глазах большинства. Например, в его «МЕТРО 2033» (2005) подземная постапокалипсическая жизнь против ожидания становилась чем-то привлекательным: театром истории, местом столкновения ее главных сил. Пространством, где больше нет безликости современной жизни, зато всегда есть место подвигам. И в данном случае Глуховский тоже увидел перспективу там, где другим мерещится тупик.
***
Да, самые интересные книги, оценивающие роль соцсетей в нашей жизни, появляются на окраинах огромного поля массовой литературы. Одну из них хочется порекомендовать всем, кто еще не отказался от странной привычки читать романы. Автор пока малоизвестен, а книга любопытная – очень живая, хотя и спорная. Я имею в виду роман Анны Козловой «РЮРИК» (2019).
Основа интриги – бегство школьницы из интерната, ее приключения, поиски пропавшей. Речь о современных нравах (надо сказать, очень остроумно и хлестко изображенных), но структурно всё похоже на волшебную сказку: девочка попадает в темный лес, сталкивается со смертельными опасностями и в итоге их побеждает. При этом важно, что условием спасения оказывается не что иное, как способность к честной самооценке.
Козлова строит текст так, что мы видим одну и ту же историю глазами социальных сетей и литературы. Повествователь в романе – это книжка: просто книга в мягкой обложке, забытая кем-то в электричке, где ее может открыть любой. А соцсети – активный участник поисков пропавшей девушки.
При этом соцсети и литература – антагонисты. Как только героиня сбегает из интерната, в сетях поднимается буря: участь «бедной крошки» волнует многих и многих. Всё прочее уходит из сферы внимания пользователей: две недели все трезвонят только о Марте. Но за это время девушка в восприятии медиасреды заметно эволюционирует: «несчастное дитя» (заметим, Марте 17 лет) превращается то в «воровку» и «развратницу», то даже в «дьявола-убийцу», а в итоге в «пример мужества для всех нас».
Эта непоследовательность в порядке вещей. По мнению Анны Козловой, социальные сети отучают думать. Они дают волю человеческим эмоциям – взвинчивают страсти и вводят пользователей в своего рода коллективный транс. Оценки событий меняются иногда мгновенно и на радикально противоположные, неизменным остается накал страстей, их высочайший градус. Это позволяет участникам диалогов расти в собственных глазах – демонстрируя всем и каждому свою невероятную доброту и потрясающее правдолюбие. В общем, Сеть – прибежище лицемерия, новая ярмарка тщеславия.
И нетрудно понять, откуда всё это берется. По мнению Анны Козловой, все люди живут в постоянном страхе, потому что ничего не понимают ни в себе, ни в других. Собственно, это первое, о чем сразу заявляет автор.
Роман начинается словами: «Марта не сомневалась, что легко найдет дорогу. Она ошибалась. Марта не знала, часто ли теряются в этом лесу люди, но надеялась, что если и так, то их ищут. Она ошибалась. Марта думала, что отец, узнав о ее бегстве, перевернет вверх дном всю страну. Она ошибалась. А вся страна, следящая за новостями о пропавшей Марте, понятия не имела, кто такая Марта на самом деле. Как не имела об этом понятия и сама Марта, пока не решила срезать дорогу через лес. Балансируя на грани жизни и смерти, между реальностью и безумием, Марта начала молиться, но не верила, что Он ее слышит. Она ошибалась».
Ошибается не только героиня – ошибаются все. Не потому, что жизнь так уж сложна, а потому что в ней нет ориентиров. Растерянность – изначальное и естественное состояние человека. Вот тут-то он и попадает в лапы общественной морали, быстро превращающей его ум в «выгребную яму, куда годами срали слоновьими кучами с плохо переваренными ингредиентами из долга, вины и представлений о настоящем мужчине или настоящей женщине».
Из этой ловушки выбраться нелегко, но можно. Один выход – сбежать, что и делают по очереди главные герои романа. Другой – возглавить, влиться в ряды моралистов, на собственном примере объясняющих всему миру, как надо жить, думать, чувствовать. Так вот, социальные сети, по мнению Козловой, – скопище таких всеведущих судей, штампующих приговоры и предписания.
***
Книжка, которая всё это описывает, словоохотлива не меньше, чем сетевые завсегдатаи, и, кажется, именно она должна «сочинять» историю. Но она блюдёт нейтралитет и не вмешивается в ход «действительных» событий: «сочиняют» сетевые хомячки – она знает, что было и что будет. Свою роль она видит в анализе происшедшего – чтобы смысл рассказанного открылся читателю. Книга отговаривает своего визави от поспешных и легковесных суждений вроде тех, которые гуляют в чатах. Такой разговор принципиально отличен от болтовни в Сети – он ведется в интересах собеседника, должен предостеречь от свойственных всем ошибок.
В Сети треплются – на книгах учатся. Преимущества литературы в оценке автора бесчисленны и неоспоримы. Главное, сетевая жизнь дезориентирует, а литература указывает единственно верный жизненный путь. Литература и Сеть, Буква и Цифра демонстрируют совершенно разное отношение к событию и выступают как контрагенты, оппоненты, как взаимоисключающие подходы к осмыслению реальности.
В общем, на стороне литературы все преимущества, особенно очевидные потому, что последнее слово в романе отдано именно ей. Стороны поставлены в неравные условия, но, во всяком случае, Анна Козлова пытается увидеть за наглядным и очевидным более важное: за житейскими казусами – столкновение серьезных культурных сил, битву двух культурных эпох – вербальной и визуальной, гутенберговой и цифровой.
Надо сказать, позиция, с которой в романе вершится суд над обезумевшей современностью, тоже лишена особой сложности и глубины. «Фольклорный ход» здесь не случаен: автор возвращает нас к первобытной простоте в понимании вещей. В лесу героиня сталкивается с воплощениями абсолютного Добра и Зла. Но абсолютное здесь не трансцендентно, а вполне материально. Это мир без метафизического измерения, да и вообще всё сложное истолковывается в романе как ложное, наносное.
Перипетии сюжета описаны Анной Козловой с азартом, веселой злостью. Это подкупает. Но повествовательнице (и автору) можно предъявить те же претензии, которые они предъявляют сетевой публике: крайняя упрощенность картины мира, повышенное внимание к тому, что подлежит однозначной оценке, и отсутствие интереса к тому, что не подлежит.
Массовая литература дидактична, но моральные требования, о которых она напоминает читателю, как правило, общеизвестны и не объединяются в какую-то нравственную концепцию. Козлова старается ее выстроить. Результат уязвим для критики: прежде всего, потому что на вопросы сегодняшнего дня дан традиционалистский ответ. Но интересно, что такая попытка делается.
А в общем ситуация, при которой разработку сложных и только недавно подсказанных жизнью тем берет на себя развлекательная литература, напоминает мне эпизод с реакцией философов на выход фильма «Матрица». Тогда на эту картину неожиданно обратили внимание серьезные мыслители – Славой Жижек, Умберто Эко, Жан Бодрийяр. В том, что массовое кино обращается к важнейшим вопросам современности, они увидели свидетельство капитуляции академической философии, ее страха перед большими проблемами. В этом случае массовое искусство просто вынуждено браться за решение непосильных для него задач.
Нечто подобное происходит, видимо, и с современной серьезной литературой: она избегает многих тем, которые «носятся в воздухе», рождаются на наших глазах. В результате инициативу перехватывает паралитература. История с сетевой проблематикой это подтверждает.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)