September 2nd, 2021

Расширение рая

Леонид НЕМЦЕВ *

Одной из крылатых фраз в наше время стало словосочетание «расширение сознания». Может быть, уже пришли поколения, для которых слово «расширение» прежде всего означает «модуль, увеличивающий функциональность компьютера». Тогда расширение сознания – это вроде прокачки памяти, тренировки мыслительных способностей, но с одним уклоном: какой-то параметр можно усилить или заменить.

И под влиянием таких курьезов мы легко забываем, что сознание – это целостность, в нем нет параметров и частей, оно растет и развивается всё целиком. Умение мысленно делить неделимые вещи – удобное изобретение рациональности, связанное с веком Просвещения. Пирог съедается не одним махом, а по частям. Так древнегреческий философ постепенно распался на тысячи маленьких специалистов в отдельных отраслях знания.


[Spoiler (click to open)]
Наука позволила талантливому ученому вгрызаться в одну узкую специализацию, совершать на этом поприще подвиги и сохранять к себе смутное уважение, практически не поддерживаемое остальными. Прочь, профаны! А профаны в этой маленькой области, может быть, большие специалисты в других областях знания, вплоть до утилизации отходов или вышивания крестиком. Но поговорить с ними об их деле становится очень трудно.
Постепенно и в каждой отрасли происходит раскол: историки ругаются с археологами, квантовые физики с механиками, семиотики с нейроэтиками и так далее. Специалист по творчеству Платонова может посвятить разговор с автором монографии о поэтах «озерной школы» погоде или сладостям, но только не своему подлинному интересу.
Может быть, мы вернемся к какому-то праязыку, чтобы говорить о Вселенной, о мире и устройстве жизни, но пока с этим не очень вяжется. Я уверен, что есть общее знание, одним языком и даже на одних примерах можно объяснить второй закон термодинамики и уклад львиного прайда. Более того, ставить подобные вещи рядом не вредно, а очень правильно, потому что знание должно когда-нибудь предстать в своем священном единстве. И скорее всего такой язык будет поэтичен и экономен, потому что и метафора понадобилась человеку, чтобы проводить аналогии и сопоставлять, то есть облегчать понимание целого мира на основе универсальных законов.
***
Расширение сознания – это набор методик, позволяющих выйти за границы привычных представлений о мире. Медитация, нетрадиционное мышление, использование запрещенных веществ и так далее – всё это стало гораздо интереснее, чем просто внимание к миру и понимание своего места в нем.
«О, всё равно куда! Лишь бы прочь из этого мира!» – говорит Бодлер. Обратите внимание, что романтическая картина мира представляет собой человека, выходящего за дверь, – в бесконечный космос возможностей. Но речь всегда идет об оставленных вещах (вешалка, стол, скатерть, стеллаж, домашние тапочки), а не о том, что там открывается. Потому что для того, чтобы туда в самом деле уйти, нужен новый язык, новое сознание. И это новое может вырасти, только прочно на что-то встав, пустив корни. Вот почему чаще всего современный творец – это обиженный ребенок, сам себя выгоняющий в бесконечный холод бездомной обреченности. И там не космос, а развалины и помойки.
Почти все практики бегства (в основном это бегство внутри своего сознания, блуждание и рассеяние) ведут к химерам и чудовищам, а не к «небу в алмазах». Чтобы созерцать новое, чудесное или непредсказуемое, человеку необходим центр, в который он мог бы вернуться. Абсолютно свой, полноценный, центральный, пропитанный опытом веков, обнаруживающий поддержку предков Дом. Этот центр человек безоговорочно называет родиной – как место, которое дарит, а не отнимает силы, с которым наше предназначение становится явным и каждый день насыщен смыслом, даже если он вполне предсказуем. Стоит ли говорить, что присвоенное государством понятие «родина» такие ощущения дарит уже довольно редко.
И расширение сознания, начинающееся от такого Центра, – не какое-то увлекательное приключение, а наш прямой долг. Сознание должно достичь таких размеров, чтобы впустить в себя родной Дом, не безграничную, а целостную и завершенную Вселенную.
Всё это остается почти бессмысленным, если мы не можем охватить сознанием свою жизнь и не обладаем достаточным вниманием, чтобы поправить, улучшить, достроить ее. И самое интересное, что расширение сознания – не сложный мистический механизм, а серьезное дело.
Сознание неизбежно наталкивается на границы, которые сначала устраивают, потом ему в них становится тесно, потом они могут рухнуть, и за ними опять откроется вечная мерзлота. Невозможно всё время мыслить границы одними только категориями посюстороннего пребывания. Сознанию необходимо за границы выходить хотя бы потому, что увидеть родной мир можно только со стороны, немного отойдя и оглядываясь. И если за границами есть какие-то просторы, то их, несомненно, нужно вместить в свой опыт.
Все границы и весь подлинный опыт чаще всего укладываются в два универсальных понятия: жизнь и смерть. Мы можем по-разному их варьировать: свое и чужое, далекое и близкое, доброе и злое, правильное и неправильное, съедобное и несъедобное... Но суть этой антитезы необходимо осознать именно так: жизнь непонятна вне осознания смерти. Черно-белый значок инь-янь иллюстрирует слишком многое в области энергий, начал и так далее, но его суть проста: жизнь содержит в себе каплю смерти, смерть содержит в себе каплю возрождения. А самое главное – наше сознание должно их объединить. То есть вопреки сложившейся практике (обиженный ребенок не хочет думать о смерти) необходимо ровно половину нашего сознания освободить для идеи смерти, а точнее – расширить для нее и с её помощью.
О смерти современный романтик привык говорить безумным языком Гамлета: «Умершим цезарем от стужи замазывают дом снаружи…» Бродский говорит так: «Наверно, после смерти – пустота. И вероятнее, и хуже ада».
Само по себе такое восприятие смерти и дарит то ощущение вечной мерзлоты и тот панический страх, которые пронизывают всю современную культуру. Против них остается только стоическое презрение – довольно смешной и совершенно беспомощный выход. Презрение, столь любимое экзистенциалистами, дарит ощущение слабо согревающей свечки в центре окоченевшего Эго в царстве Снежной королевы.
Где же тут найти силы, чтобы искать счастье? А эта проблема замкнута на себе. Если после смерти ничего нет, то уже сейчас – при жизни – нечем согреться; если там открываются рай и абсолютное знание, то эта энергия уже сейчас способна отогреть не только Эго, но и вечную мерзлоту. Вот почему мысль о том, что эта жизнь не имеет какого-либо продолжения, Данте называет главным проявлением человеческого скотства.
Данте, наверное, ставит животную метафору на место современных понятий «инстинкта» и «инерции», то есть всего того, что мешает человеку проявить заложенные в нем возможности «деятельного мирного счастья». Вот и Гёте говорил в том же духе: «Для меня убежденность в вечной жизни вытекает из понятия деятельности. Поскольку я действую неустанно до самого своего конца, природа обязана предоставить мне иную форму существования, ежели нынешней дольше не удержать моего духа».
В сущности, вся природа творчества связана с тем, что мы чувствуем в себе невероятные возвышенные возможности, которые из обыкновенного Центра должны быть направлены за границы привычных миров, а вместо этого человек чаще всего затаивает презрение к Центру и ведёт пограничное существование, никуда не решаясь шагнуть. Творчество – это «предельное усилие», в котором, по Владимиру Бибихину, таится наше счастье и предназначение. Но обиженный ребенок хочет, чтобы ему просто было тепло и комфортно, чтобы его взяли за руку и насильно повели домой, а он бы при этом вырывался и кричал о своей свободе. В этом крике о мнимой свободе (как и мнимом насилии) сейчас многие и видят суть творчества.
***
Кант определил со свойственной ему категоричностью: «Счастье есть идеал не разума, а воображения». Это не означает, что рационалист запрещает фантазии, это о разделении области деятельности. По этому поводу можно спросить Николая Бердяева, и он ответит: «Я уверен, что наше воображение ведет нас в запредельность. Это двери в иной мир».
Я предложил концепцию творчества, основанную на идее индивидуального рая. Эта идея происходит от того наблюдения, что многие творческие личности стремятся вообразить область абсолютного счастья в потустороннем мире. Такая область нужна нам, потому что там мы обретаем полноту и завершенность мира. И эта мысль не касается окончательного убеждения, что – да, именно так всё и устроено!
Идея индивидуального рая рождается из наших предельных творческих усилий, рождается по одним и тем же приметам как архетип, который помогает мыслить представителям человеческого рода. Помогает мыслить, а не украшает мысль.
Образ деятельного вечного счастья, которое только и можно назвать раем, оказывается чуть ли не самой сложной творческой задачей для всякой личности. Этот образ должен исключать любой оттенок утилитарности, насущности, поскольку традиционно выполнение сиюминутных желаний вызывает потребность в новых мечтах. Рай же – это место вечного пребывания сознания, в нем не может быть скучно. Только поэтому эта задача оказывается эстетической и возвышенной. То переживание, которое мы бы хотели испытывать вечно, уже никак не связано с поиском пути, с ожиданием, с надеждой. Это ощущение точно и окончательно, и люди, описавшие и осознавшие его, несомненно, были творцами.
Но представления о счастье оказываются столь интимной, непроясненной, нечеткой стороной личности человека, что его внутреннее бытие превращается в напряженный мир подозрений, желаний и предчувствий, который слишком неуверенно проявляет себя во внешнем существовании.
Наше окончательное, живое, многостороннее понимание личности реального лица или литературного персонажа обычно состоит из совершенно бессистемной сети наблюдений, то есть всегда является эскизом, наброском, в котором вычерчены только очевидные черты.
Мы всегда будем думать о себе не то, что думают о нас другие. Даже положительное мнение, как правило, кажется недостаточно точным. И вместе с тем, стоит только перевести внимание на жизненную мечту человека, то есть на его образ счастья, как мы попадаем в самую заповедную область его личности, практически она и оказывается источником личности, исходной точкой его мировоззрения.
Понять человека и увидеть его целиком можно только через его индивидуальный образ счастья. Но и самую большую боль можно причинить, высмеяв этот образ. Поэтому индивидуальный рай не просто интимен, человек чаще всего даже боится в эту область заходить, потому что именно через нее испытает наиболее сильную боль. И это еще одна проверка для нашей стойкости, для того предельного усилия, ради которого нам дана жизнь. Сколько недоразумений можно было бы избежать, если бы мы получали взвешенные представления о страдании как неотъемлемой части человеческого бытия! И другая его часть – счастье.
Индивидуальный рай – это теория не столько идеалистическая, сколько эстетически и духовно необходимая. Это одна из сокровенных образных идей, которые выстраивают целостную картину мира и осмысленный способ существования.
Возможно, эта идея получит дальнейшее развитие, или путь современного сознания – это путь тупиковый, и будущее человечество совсем откажется от подобных идей, узнав что-то более прямое, более совершенное и более привлекательное с этической и эстетической точек зрения. Но сегодня идея рая – наиболее ценная, универсальная идея нашего существования. Только с точки зрения этой теории можно глубоко и целостно понять человеческую историю и памятники искусства.
Человек должен быть занят личным внутренним творчеством, и, пожалуй, единственное, что в итоге хочет нам сообщить любой шедевр, – как должна делаться эта работа и как она необходима для каждого человека. Нередко искусство – это форма недоумения, которую рождают беспечность и равнодушие большинства: беспечность в отношении к самым важным вещам и равнодушие к высочайшей возможности, которая по надуманным причинам вечно откладывается в сторону.

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, доцент Самарского государственного института культуры, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Признание в любви

Татьяна ЖУРЧЕВА *

– Вот чудак, – сказал он, – ты чудак. Неужели ты действительно любишь меня?
– И тебе понадобилось столько времени, чтобы это понять?
– Чтобы поверить, – сказал он. – Не понять, поверить.
Так мы и жили тогда, не надеясь, что кто-нибудь полюбит нас, кроме нас самих.
Михаил Левитин. «В поисках блаженного идиотизма»

Это не рецензия. Рецензии пишут на новые книги, а книга Михаила Левитина вышла еще в 2015 году **. Просто мне она попалась на глаза только сейчас. И почему-то не получается просто закрыть последнюю страницу и отложить в сторону.


[Spoiler (click to open)]
Читала долго, не «на одном дыхании». Наоборот, после небольшой порции текста нужно было дыхание перевести, сделать паузу. Порой вернуться назад или пролистать вперед. Иногда просто посидеть посмотреть фотографии. Благо с настоящей (бумажной) книгой это несложно: страницы листаются туда-сюда, а книжка вся целиком всё время у тебя в руках.
Кстати, о книжке. Как чудесно она сделана! Плотный картонный футляр с крупно и просто – черным по белому – написанным названием. Вынимаешь плотный, тяжелый блок чуть желтоватых листов, сверху и снизу заключенных в твердый картон, оклеенный шершавой сероватой бумагой с вытисненными буквами. Текст убористый, но поля большие, просто огромные. Пространство чистой бумаги соблазняет, но нельзя – книжка библиотечная, поэтому прячу подальше все пишущие инструменты.
На некоторых страницах – то сбоку, то снизу или сверху – примостились маленькие фотографии, а в конце большая подборка – «Альбом». Подписей нет, список фотографий в самом конце. Значит, всякий раз надо перелистать всю книжку туда и обратно, перебирая плотные страницы и цепляясь глазом то за какие-то слова и фразы, то за очередную фотографию. Возникает ощущение полной погруженности в это книжное пространство. И радость от сознания, что искусство делать книги живо.
Так вот, читала долго. Не потому что трудно читать. У Михаила Левитина, что называется, «легкое перо», по-настоящему изящный стиль, образный и точный язык. Поэтому читать текст нетрудно. Но по нему не получается просто скользить взглядом – мгновенно теряешь мысль и смысл.
Подзаголовок «Разрозненные листы» не случаен. Это, прежде всего, способ организации текста: каждый фрагмент – очередной лист, всего их двадцать четыре. Но это и внутренняя логика движения мысли, работы памяти, которая по не всегда очевидным причинам выхватывает вдруг из прошлого то картинку, то фразу, то цепочку событий. Каждый «лист» имеет порядковый номер. Но порядок этот условен. Поэтому всякий новый фрагмент текста начинается фразой: «А вот еще…»
Одни «листы» совсем коротенькие, другие длиннее. И в этом тоже нет никакой очевидной закономерности. Кажется (хотя, возможно, это было совсем не так), что они и возникали как отдельные заметки под впечатлением внезапного воспоминания. Может быть, точнее – вспоминания как длительного, но и дискретного процесса. Это когда покинувший тебя близкий человек продолжает в тебе жить. А ты тоже продолжаешь свою жизнь, со своими разными делами, заботами. И вдруг, непонятно почему, всплывет в сознании что-то важное, с ним связанное, и ты как будто выпадаешь в другое время, в другое пространство. Потом возвращаешься до следующего вдруг.
«Книгу можно писать как ревнивец-коллега – недобрую. Можно как друг – добренькую. Можно писать собой…»
Левитин писал книгу о Фоменко собой. Но не о себе – о Фоменко в себе.
«Есть люди, без которых мне трудно обойтись, они называются свои. Но это неправда, не обязательно «свои», просто не могу без них и всё».
«Лист второй» – про первое знакомство с Фоменко, уже известным, уже поставившим свои первые знаменитые спектакли, но отнюдь не удачливым и не обласканным вниманием прессы и начальства, таким театральным маргиналом. «Признанный непризнанный» называл его Анатолий Эфрос. И дальше – лист за листом – история встреч, театральных впечатлений, разговоров, ссор и примирений. В общем, долгая история отношений нечужих друг другу людей. Очень разных, разделенных тринадцатью годами – «как их преодолеть?» Хотя порой кажется, что младшим из них двоих был Фоменко – взрывной, наивный и хитроватый по-детски, влюбчивый, обидчивый, жизнелюб с довольно скептическим, даже мрачноватым отношением к жизни.
«Воздействовал Петя неотразимо.
Я задал вопрос Киму и одновременно с ним ответил сам себе.
Что в Пете главное?
Шарм, ответил я.
Обаяние, Ким».
Книга, в сущности, именно об этом – о великом обаянии личности, которая в случае Фоменко неотделима от обаяния его искусства. Кто видел его спектакли и фильмы, понимает, о чем речь. О них нельзя сказать «нравится» или «не нравится», их трудно анализировать. Спектаклей Фоменко я видела немного, не больше десятка тех, что привозили в Самару когда-то (спасибо Светлане Петровне Хумарьян), да еще парочку в Москве. И, конечно, все – по одному разу. И, конечно, не помню уже деталей, подробностей, мизансцен и режиссерских решений. Но ощущение и обаяние каждого из них помню до сих пор, хотя и много лет уже прошло.
Зато фильмы – и «Почти смешную историю», и особенно «На всю оставшуюся жизнь» смотрела многократно, знаю наизусть каждое слово, каждый кадр. Но всякий раз – как в первый раз – смеюсь, плачу, не могу оторваться.
Обрадовалась, обнаружив, что Левитина также не отпускает фильм «На всю оставшуюся жизнь». Ему посвящена совершенно особая глава, «Раскадровка», и отдельный блок фотографий – кадров из фильма. 26 кадров впечатлений и 10 фотографий. Это не анализ, не попытка объяснить, как сделано. Наоборот, признание невозможности ни анализировать, ни разгадать.
«1. Не знаю, как делался «На всю оставшуюся жизнь», этот фильм о войне без побед и поражений <…>
6. Странный фильм, странный, его невозможно рассказать, смотришь и ждешь, когда запоет Петя, и ты догадаешься, что одна из серий кончилась.
15. <…> Такое не то чтобы снять трудно, трудно себя сохранить, снимая.
25. И как он запомнил то, чего не видел, как всё выдумал по самой настоящей правде, которой никогда не существовало, кроме как в этом фильме, чтобы вытеснить ту постылую, уже никому не интересную, настоящую? Чудеса кино, чудеса Петиной души».
Простите мне обширное цитирование. Но как своими словами пересказать всё то, что вложил в книгу Левитин, всю свою любовь, всё восхищение «блаженным идиотизмом» и всё стремление понять и объяснить тайну Фоменко? А если не объяснить, то хотя бы дать почувствовать.
Кстати, «блаженным идиотизмом» Фоменко называл занятия режиссурой.
Если взявший в руки эту книгу рассчитывает найти в ней подробную и развернутую биографию Петра Наумовича Фоменко, какие-то факты его жизни и творчества, его ждет разочарование. Не потому, что этих фактов там нет – есть всё, что можно найти в «Википедии» или в учебнике по истории театра. Просто эти факты – совсем не главное. Они как-то растворились в общем потоке воспоминаний, размышлений, вопросов, сомнений – в этом диалоге, который ведет Левитин с Фоменко.
«Каждый человек – местность, охраняемая другими. Пробраться к нему вероломно можно, только пройдя другие местности. Необязательно даже знать, по каким законам они живут, эти местности. Но от них зависит твой покой, они дышат рядом.
Фоменко – моя местность. Одна из главных по соседству с моим сердцем».

* Кандидат филологических наук, литературовед, театральный критик, доцент Самарского университета, член Союза театральных деятелей и Союза журналистов России.
** Левитин М. В поисках блаженного идиотизма. Разрозненные листы. – М.: Искусство – XXI век, 2015. – 184 с.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Метафизика, возникнувшая в смысле науки

Герман ДЬЯКОНОВ *
Рисунок Сергея САВИНА

Жизнь скоротечна. Почти так же быстро пролетает и год, даже если это Год науки и технологий в Российской Федерации. Так что давайте не выпускать сие обстоятельство из нашего поля зрения. Но мы ведь не простые люди, у нас не просто газета, у нас «Свежая (!) газета», что обязывает авторов не ограничиваться простым взглядом на темы их материалов.

Ну да, есть просто наука, а есть еще целая куча разных вкусняшек с приставками «лже-», «псевдо-», «пара-» и, наконец, «мета-». Вот на последнем варианте и остановимся, причем в форме «метафизика».
Было время, когда слово это было в научной среде инвективой, сиречь словом непристойным. Однако за последние десятилетия некая часть научного сообщества смирилась с его существованием, а поскольку у каждого приличного слова должен быть денотат или хотя бы концепт, стали думать, что бы такое им обозначить.
Традиционно считается, что метафизика должна объяснять Мир и Вселенную. Нет, не то, как они устроены, а зачем они вообще нужны, и если нужны кому-то, то как они с этим кем-то связаны, и что у этого субъекта внутри в контексте указанной связи, и всё такое прочее.


[Spoiler (click to open)]
Место, отведенное метафизике, лежит за пределами конкретных, предметных наук, ибо интересует ее всё, что не предметно, не конкретно и настолько общо, что не укладывается ни в какие коробочки. «Вы полагаете, всё это будет носиться?» А куда деваться, если вопросы есть! Ведь надо хоть кому-нибудь на них отвечать.
Вот тут-то и пригодится эта удивительная «мета». Начиная с 2011 года, в нашей стране издается научный альманах «Метафизика» (4 выпуска в год). Он выпускается на площадке Российского университета дружбы народов. Это периодическое рецензируемое научное издание в области математики, физики, философии, входящее в список журналов ВАК. Думаю, это о чем-то да говорит.
Со всей ответственностью заявляю, что альманах этот в самом деле научный. Редакцию возглавляет, не побоюсь этого слова, выдающийся физик-теоретик профессор Юрий Владимиров, автор многих книг, например «Пространство-время: явные и скрытые размерности». Естественно, почти во всех выпусках имеются материалы, посвященные самоидентификации метафизики. Попыток дать ей определение так много, что поневоле думаешь, что тут мозгов недостаточно, ее нужно понимать сердцем.
Что это значит, спросите вы? А вот это и есть Метафизика! Если говорить коротко, то эта метанаука ищет ответ на такие вопросы, как «Что есть первооснова вещей?», а если прибегнуть к помощи Пушкина, то «Зачем арапа своего младая любит Дездемона?» и «Что в имени тебе моём?». То есть умом не понять, а вот сердцем – как ближе.
Должен сказать тебе, читатель, брат мой по разуму, а значит и по сомнениям, несколько настораживает всеохватность журнала. Это я не в упрек, это я с затаенным вопросом «Да неужели?» по поводу надежд на решение всех проблем Бытия. Вот одна из таких проблем, проблема менталитета. Это слово употребляется настолько часто, что, не понимая его значения, мы ограничиваемся одними только коннотациями.
Может быть, мне это кажется, но мы говорим о менталитете русских, когда хотим смягчить или, наоборот, усилить обвинение нас во всех смертных и бессмертных грехах, имея в виду что-то, чего в виду вовсе не имеем.
Последний номер вышеназванного альманаха, имеющийся в моем распоряжении, целиком посвящен рассмотрению таких вопросов, как ментальность в гуманитарных науках, российская ментальность в философских и естественных науках, и авторами здесь являются люди, признанные в так называемой официальной науке, доктора и кандидаты.
Но моему грубо инженерному менталитету (пардон, конечно) более близок последний, четвертый выпуск за прошлый, 2020 год. Сразу скажу, что материалы этого номера перекликаются с содержанием некоторых колонок, которые автору сих строк довелось опубликовать в «Свежей газете».
Первый раздел называется «Корреляции земных и астрофизических явлений». В одной из колонок я, ссылаясь на результаты многолетних наблюдений замечательного биофизика Симона Шноля, пытался дать некое научное обоснование астрологии в той части, в которой момент рождения ребенка определяет его базисные, натальные психофизические особенности.
В первой же статье идеи Симона Эльевича находят подтверждение и подкрепляются новыми результатами. А суть этих самых идей такова: результаты некоторых физических, в том числе и биофизических экспериментов скоррелированы с положением лаборатории (в том числе, опять-таки, супружеского ложа) в пространстве. Нет, не по фэнь-шую, а просто в Космосе. Автор упомянутой статьи обнаружил периодичность в скорости радиоактивного распада. Судьба и звезды – это откуда и куда? Понятное дело, в метафизику.
Вторая статья также посвящена трудам еще одного enfant terrible советской науки Николая Козырева, создателя так называемой причинной механики, подвергнутого обструкции за попытку поколебать стойло священной коровы физики (omen nomen). В 70-е годы прошлого века Николай Александрович обнаружил мгновенное неэлектромагнитное влияние звезды, проходящей через свой меридиан, на величину сопротивления чувствительного резистора, установленного в телескопе. Авторы статьи работали в Антарктиде, где им удалось наблюдать также изменение значений биомаркеров человека (артериальные пульс и давление, внутриглазное давление) в те же моменты времени.
Далеко простирает метафизика руки свои в дела человеческие, не так ли, коллеги? Но особое мое внимание привлек раздел «Эффекты, связанные с вращением» в связи с дискуссией о торсионных полях.
Вот статья, посвященная изменению состояний различных по природе объектов, физических и биологических, от вращения так называемого вектора Пойнтинга, который характеризует поток электромагнитного облучения сих объектов. В другой статье речь идет о влиянии вращающегося электромагнитного поля на процесс кристаллизации сплавов. Нигде о дармовой энергии ни слова. Не достигли, видно.
Что же дает нам включение метафизики в круг привычных наук? Некоторые адепты считают ее теоретической философией, хотя круг рассматриваемых проблем очень приближен к практическим нуждам. Как соотносится она с науками из стандартного набора, покажет время, но радует уже то, что среди авторов «Метафизики» доминируют серьезные ученые.
В альманахе отсутствуют материалы, одномоментно, сразу ломающие все научные парадигмы. Тем самым издание способствует сохранению основного здания науки. Тут есть одна закавыка: если доселе метафизику ругали все, в особенности марксисты-ленинцы, то почему теперь мы можем не только поставить ее в один ряд с физикой-химией, но и до определенной степени считать ее, наряду с математикой, парящей над конкретными, обычными науками?
Всё дело в том, что, во-первых, интерпретация самого названия постоянно менялась. В буквальном переводе «метафизика» означает «то, что за физикой». В Древней Греции физика была не наукой о природе, а философией природы. У Аристотеля, тем более у Парменида не было никакого инструментария для проведения, как мы сейчас говорим, физических опытов. Их единственным прибором был их высочайший интеллект, которым не обладают даже четырехсотбалльники-егэшники наших дней. А вопросы ставились серьезные. И если сравнивать 14 не поддавшихся классификации книг Аристотеля и небольшую книгу Иммануила Канта «Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей возникнуть в смысле науки», то и здесь мы не найдем единства в трактовке метафизики – этой надфилософской дисциплины – даже только двумя гениями.
Во-вторых, те самые вопросы, что стояли перед Парменидом и Платоном, так и не нашли разрешения. Вот скажите, душа – она есть или нет ее? Если есть, то как ее существование соотносится с существованием йети или НЛО? А если нет, то почему нет?
Этот вопрос-дуплет рассматривать обязательно нужно, ведь он фундаментально важен для той же психологии, например, но психология не может задать себе самой вопрос типа «Есть ли на самом деле то, чем я, солидная академическая наука, занимаюсь?».
Вот такие вопросики и сваливаются в портфель метафизики. Или такое: мы говорим, что геометрия Вселенной определяет свойства последней. Но позвольте, геометрия есть раздел математики, элементы которой вовсе не обязаны быть сущностями Вселенной. Абстракции определяют законы вещества-энергии и пространства-времени? Да как такое может быть? У кого спросим? У метафизики!
Выпуск альманаха № 4 за 2018 год содержит раздел «Метафизические основания математики». Каждый из номеров буквально способен лишить покоя тебя, разумный искатель истины. Читай! Всё есть в Интернете, не только «Одноклассники» и «Собутыльники».

* Специалист по теории информатики.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)