August 28th, 2021

Галесник, в которого верит Бог

Вопросы задавала Светлана ВНУКОВА *

Неделя – и меня тянет обратно в Самару. Где бы я ни была. Потому, может, что отлучаюсь из Самары как отдыхающий. А если по делу, то по недолгому. МАРК ГАЛЕСНИК отлучился из Самары в Москву по делу, и это было долгое дело. На целых пять лет. Галесник в Москве учился, в Литинституте. А в Петербурге нашел свою, как утверждает, несравненно лучшую половину. И работу – писал фельетоны в местные СМИ. А потом в Иерусалиме 30 лет издавал сатирический журнал «Бесэдер?», который читают не только в Израиле, потому что он давно в Интернете, этот журнал. А параллельно Галесник делал то, чему в Литинституте его учил Виктор Сергеевич Розов, – писал пьесы. Писал также прозу, стихи, издавал чужое из приглянувшегося, водил туристов и паломников по историческим местам исторической родины. Без дела, короче, не сидел. И не сидит. Так что по Самаре, думаю, не скучает. Когда скучать при такой насыщенной жизни?.. Или скучает?

Марк Галесник. Фото Сергея Демьянчука

[Spoiler (click to open)]
Скучаете, Марк Иосифович? По Самаре-то?
Конечно, скучаю. Она у меня навсегда в душе, как и три других города, в которых я провел большую часть жизни. Но Самара – это особое. Это родина. А в Самаре родина – это улица Калинина, где и прошли мои детство и юность.

Так вы безымянский пацан!
Конечно. Родился на улице Свободы, жил на улице Калинина. В одной из красненьких двухэтажек, которые мой папенька своими руками строил в конце 50-х.

Он у вас строитель?
Он был мастер на все руки. Он был и каменщик, и столяр, и плотник, и много лет работал на заводе имени Фрунзе модельщиком.

Из Белоруссии? Эвакуированный?
В Самару эвакуировались его родители. И жили в соседнем бараке с родителями матушки, семья которой точно так же бежала от нацистов – с Украины. Отец в это время был на фронте. Он с 39-го года в армии и служил по 46-й. Год после войны провел под Берлином, в советской группе войск. Потом вернулся в Бобруйск, но не нашел даже улицы, на которой рос, – вы знаете, что нацисты с Бобруйском сделали.

И приехал в Самару?
Это удивительная история. Папа мой – человек, прошедший всю войну, участник Сталинградской битвы, где погибли оба его брата, штурмовавший Берлин и, в общем, чудом уцелевший, – не верил ни в Бога, ни в черта. И вот он возвращается в Бобруйск и обнаруживает, что даже спросить о родных ему не у кого. Едет в Москву, в надежде там найти хоть какие-то сведения, – не находит. И вдруг ему приснился адрес, где живут его родители. Адрес! Сел на поезд и поехал. Бабушка с дедушкой и предположить не могли, что он их ищет. Они получили похоронку и считали его погибшим. А он приезжает в Куйбышев, находит бараки, которые видел во сне, стучится в одну из дверей, и ему открывает мать… Это было в 46-м, вскоре отец женился на соседской девушке Раечке (так он маму и называл до конца жизни), через год родилась моя старшая сестра Соня, потом я, а вскоре вся семья перебралась из бараков на улицу Калинина.

Думаю, после этой истории отец ваш стал верующим.
Нет. Был абсолютно нерелигиозным, хотя невероятной судьбы человек. До конца жизни он считал, что все зависит от человека, участия Бога не признавал. Но по сути своей он был праведником: всю жизнь руководствовался вещами, о которых нигде никогда не читал, но которые чувствовал, знал сердцем. Он не получил образования – нужно было помогать семье. В 14 лет он пошел работать, потом – армия. И когда вернулся, было уже не до учебы. И все профессии, которые он освоил, – осваивал на ощупь, методом проб и ошибок. Бог даровал ему долгую жизнь: он ушел совсем недавно, в 97 лет. Светлая память тебе, отец, Иосиф Шоломович Галесник!

C отцом Иосифом Галесником на его 90-летии

А мама была педагогом?
Да, она окончила педучилище, преподавала в школе домоводство – был такой предмет в послевоенной школе. Последние годы заведовала школьной библиотекой на улице Ставропольской. В этой библиотеке я и вырос – сидел у мамы в задней комнате, глотал книжку за книжкой.
Наверное, это повлияло на всю мою жизнь, хотя направление ей задали не столько книги, сколько люди. Даже вполне конкретный человек – Наталья Ивановна Михайлова, которую я считаю своим первым учителем. Мы, ее ученики, звали – и до сих пор зовем – ее НатИв. К слову, на иврите «натив» означает «путь», «стезя». Тогда мы этого не знали, разумеется. Но, видимо, кто-то знал за нас. Наталья Ивановна организовала и вела во Дворце пионеров Кировского района клуб юнкоров – юных корреспондентов.
Наш «Пресс-центр», как этот клуб назывался, дал самарской – и не только самарской – журналистике много замечательных людей. Володя и Саша Самарцевы, Слава Сизоненко, Вася Серазев, Нина Богаевская, Миша Сирота, Володя Cеменов, Лиля Карачунская, Ира Коган, Саша Князев, Володя Свиридов, Саша Перчиков – да простят меня мои друзья юности за столь неофициальное перечисление имен! Кого-то из них уже нет, другие стали большими людьми: чиновниками, дипломатами, профессорами, бизнесменами, но тогда мы все мечтали об одной только журналистике, и Наталья Ивановна давала нам то, что нужно было об этой профессии знать. И не только о журналистике – о литературе, искусстве, духовной жизни. Каждое лето она обязательно возила нас по местам, знаковым для отечественной культуры. Все гонорары, которые получали мы, юнкоры, за свои публикации, складывались в общую копилку, что-то родители добавляли, и летом мы ехали – в Ясную Поляну, в Ленинград, в Михайловское…
Школа НатИв до сих пор для меня – школа жизни. Думаю, не только для меня. Каждый год обязательно звоню Наталье Ивановне в день ее рождения и в день рождения «Пресс-центра» и всегда в этот день нахожу у нее дома не только ее саму, но и своих товарищей юности.

Но до «Пресс-центра» у вас уже была, насколько я знаю, публикация, и весьма резонансная, если не сказать скандальная. И не где-нибудь, а в «Волжском комсомольце».
О да! Вот как раз в ноябре – 50-летие этого фельетона, первого в моей жизни.

Это я хорошо к вам зашла. Вовремя. Фельетон про школьные парты?
Про то, как мы портили парты своими рисунками и надписями. Я написал этот текст для школьной стенгазеты, но каким-то загадочным для меня образом через несколько дней он появился в «Волжском комсомольце» и действительно вызвал скандал, поскольку подпись «Марк Галесник, ученик 9 класса 5-й школы» недвусмысленно свидетельствовала о месте безобразий.

Сор из избы вынесли!
Не то слово! Немедленно было созвано совещание, экстренно организован субботник, парты отмыли и до сих пор ждут комиссию из гороно. Таким образом я узнал о том, что я сатирик, ну и с тех пор...

Не сходите с этого скользкого пути.
Иногда куда-то отхожу, но потом выясняется, что это всего лишь боковые ветви магистрали.

Дом печати, где были все редакции всех тогдашних газет, теперь уже натурально Дом печали, как его в советское время окрестили местные шутники. Позабыт, позаброшен, а после пожара зияет пустыми окнами.
Да, в те годы часто там бывал. А работал я в «Моторостроителе» – многотиражке завода имени Фрунзе, на котором работал и мой отец. Трудился я там четыре года, до самого поступления в Литинститут. И это была еще одна, и весьма суровая, школа журналистики, а директором этой «школы» был главный редактор «Моторостроителя» Александр Альбертович Эйнман.

А завод был и остается одним из флагманов отечественного ВПК. Думаю, с сатирой там было сложновато.
Что вы, наоборот! С сатирой там был полный порядок. Я же боролся за качество выпускаемой продукции, на эту тему фельетоны в основном и писал. Хотя в конце концов всё равно всё закончилось скандалом.
Не знаю, как сейчас, а тогда это был огромный – с небольшой город – завод, и производил он, как я в свои 17 лет полагал, лодочные моторы «Вихрь». Как раз за их качество я неустанно и боролся своими фельетонами.
Однажды редактор отправил меня в сборочный цех, где, как сигнализировал рабкор, имели место нарушения в процессе сборки. Я пришел в этот цех и обнаружил у входа табличку, на которой было написано: «17 апреля 1961 года цех посетил Юрий Алексеевич Гагарин и поблагодарил коллектив за отличную работу». Я, разумеется, почувствовал гордость за успехи заводчан, отмеченные самим Гагариным, но не обратил особого внимания на дату и как-то не задумался над тем, зачем первый космонавт спустя всего пять дней после возвращения на Землю решил посетить этот производственный участок и поблагодарить его тружеников. Несмотря на нарушения в процессе сборки.

В редакции «Моторостроителя». 1974

Видимо, были сконцентрированы на редакционном задании.
Видимо. Я таки разобрался тогда в нарушениях: ради выполнения производственного плана и получения премии отдельные детали и узлы с ремонтируемых изделий переставлялись на сдаточные. Ну и, не вникая в тему глубже, написал фельетон, в котором предложил читателям довольно смелую ассоциацию. «А вот представьте себе, что начальнику цеха ампутируют конечности и пришивают их генеральному директору. Понравится ему такое?» Напомню: шел 1974 год...

Вы не должны были выжить!
Наверное. Однако события развивались совершенно непредсказуемо. В день выхода газеты я, ничего не подозревая, прихожу на завод и иду по длиннющему коридору заводоуправления, в самом конце которого располагалась редакция. А в начале – кабинет генерального директора, дважды Героя Социалистического Труда, лауреата, депутата и так далее. Благоговейно иду мимо священного для предприятия места. Вдруг отворяется обитая кожей дверь, и на пороге появляется хозяин кабинета, которого я видел только на парадных фотографиях в нашей газете два раза в году – 7 ноября и 1 мая. А тут он во плоти и говорит: «О, какие люди! А чего мимо бежишь, не заходишь?» Я оглянулся. Кроме меня, никого в коридоре нет. Мне, значит, говорит. Нереальная ситуация.
Зашел. Меня же приглашают! Иду по огромному этому кабинету к огромному директорскому столу, возле которого стоят два глубоких таких кресла. В одно он усаживает меня, в другое садится сам и заводит непринужденную беседу. О том, о сем. Иногда вставляет в разговор цитаты из моих фельетонов, которые, по его же словам, с удовольствием читает. А мне 17 лет, я сижу ни жив ни мертв, а напротив меня – дважды Герой, лауреат, депутат...
«Кстати, – говорит, – а где ты узнал про детали эти, которые с одного мотора на другой переставляют?» Я говорю: «Обсуждалось на производственном совещании». – «А-а-а, да, – говорит он, – на совещании. Конечно, конечно. Ты ешь конфетки-то, ешь». Секретарша как раз принесла нам чай в чашках китайского фарфора и коробку конфет. Я ем конфеты, пью чай и не понимаю ни-че-го. В это время в кабинет входит секретарь парткома, которого я тоже знал только по фотографиям на первой полосе газеты. «О! – говорит. – Какие люди! Следим, следим за твоим творчеством». Пожимает руку. «А, кстати...» Тут директор его перебивает мрачно: «На совещании он слышал». – «Ах, на совещании, – вторит секретарь парткома. – Ну что ж, будешь в институт поступать – дадим рекомендацию. А конфетки ты с собой забери. Коллег угостишь».

Донесли до редакции?
Похоже, просто забыл, что несу, – настолько все было нереально. Прихожу в редакцию, звонит мой товарищ по преферансу Гриша Ривлин. Он ненамного старше меня, но в описываемый период, несмотря на молодость, уже возглавлял на заводе какое-то важное подразделение. В общем, звонит и говорит: «Зайди». Я: «Гриша, ты не поверишь! Тут такое...» Он говорит: «Зайди ко мне». Говорит голосом человека… Вы в преферанс играете? Вот говорит он со мной голосом человека, который знает прикуп и пытается уберечь партнера от самоубийственного мизера.
Я бегу к нему, Гриша отключает телефон (мы считали, что все наши телефоны на прослушке) и: «Ты хоть сам-то понимаешь, что ты написал?» Я говорю: «А что я написал? Про лодочные моторы». Он говорит: «Какие лодочные моторы! Ты мраморную доску у входа видел? Таких «лодочных моторов» в нашей стране всего шесть штук. И из твоего дурацкого сочинения непосредственно следует, что если Родина в опасности, то из этих шести четыре просто не взлетят, потому что основные части с них давно сняты и уже переставлены на другие, точно такие же липовые, а премии за эти трудовые подвиги уже давно пропиты. Так что, если тебя начнут вызывать в разные кабинеты и интересоваться, где ты взял эту секретную информацию, прикидывайся полным идиотом». Потом вздохнул и добавил: «Каковым ты и являешься».

И таки вызывали?
В кабинеты, которые имел в виду Гриша, не вызывали, поскольку уже оценили, видимо, степень моей осведомленности. И вообще никак и нигде больше не отмечали мои творческие достижения.

Но как же редактор-то пропустил этот текст? Чего он-то не насторожился?
Я вам больше скажу: любая печатная продукция, включая визитные карточки, всегда проходила цензуру. Но, видимо, настолько высоко было искусство фельетониста, что никто не заметил подвоха. А если серьезно... У цензоров ведь был определенный список вещей, которые нельзя упоминать. В фельетоне их, как я понимаю, не обнаружилось. Недавно, кстати, разбирал архивы и наткнулся на эту свою публикацию.

И все-таки удивительно! Как вы могли не знать, что...
Нет, я, конечно, понимал, что предприятие, кроме гражданской, выпускает иную продукцию, но что именно, в каких масштабах... Мне было 17 лет, я пришел в газету сразу после школы, где нам не рассказывали, чем именно занимается Безымянка. Да и соответствующие органы заботились о том, чтобы люди даже на самом предприятии знали как можно меньше. Ну, делают какие-то детали, а для чего они? Другое дело – сборочный цех.
Хотя была одна история, которая свидетельствует, что «идиоты» вроде меня были все-таки редкостью. Тот же 74-й или 73-й год. У упомянутого мною директора какой-то юбилей, который он отмечал в узком кругу и поэтому в своем кабинете. Вернулся домой и, как и полагается директору оборонного предприятия, дважды Герою Социалистического Труда, сел слушать…

Программу «Время»?
«Голос Америки». И услышал в выпуске новостей: «15 минут назад в кабинете директора такого-то завода после прошедшей здесь вечеринки по случаю такого-то юбилея, от неосторожно брошенного окурка загорелось деревянное панно с изображением Ленина за спиной у директора. Пожарные еще не прибыли на место происшествия». Директор мчится на завод и видит: действительно, горит его кабинет, а пожарные еще не прибыли.

Нет! Не может быть. Это байка.
Поскольку половина работников завода слушала тот же выпуск «Голоса Америки», байка эта имела довольно много свидетелей. А для меня это стало еще одним уроком журналистики: сообщать новости до того, как участники новостей о них узнают. Потом мне это очень пригодилось в редакторской работе, потому что трудно, точнее сказать, невозможно 30 лет строить сатирическое издание на шутках про тещу, про задницу и про другие распространенные в юмористике обстоятельства. А журнал «Бесэдер?» всегда держался и держится именно на новостях. Свежих, актуальных новостях, которые мы, конечно же, подаем в присущей сатирическому изданию манере.
Последнее время делаем это уже только в Интернете, бумажный выпуск давно закрыли. А в Интернете «Еженедельник для тех, кому еще смешно, «Бесэдер?» (кстати, на иврите это слово означает «В порядке?») превратился в ежедневник, а то и в ежечасник: новости у нас обновляются по 10 раз на дню.

И так 30 лет?
И так 30 лет. Иногда вдруг накатывало: может, хватит уже? Кому все это надо? Но как-то на вечере ко мне подошла одна читательница и говорит: «Вы знаете, я 6 дней в неделю пла́чу и один смеюсь». И всё – сомнения ушли.

И вам, конечно, при таком образе жизни не до пьес.
Вы, Света, журналист, вы же знаете, что такое газета, что такое «срок сдачи». «Жив ты или помер – главное, что в номер». Так что, когда появился «Бесэдер?», драматургия отошла на задний план. Хотя несколько пьес за эти 30 лет я все-таки успел написать. Как-то так сложилось, что ни в Куйбышеве, ни в Самаре не поставили ни одной из них. Но еще не вечер. Может, после нашего интервью какой-нибудь из самарских театров заинтересуется, например, моей последней пьесой с несколько парадоксальным названием «Дорогая, у нас будет муж!». Комедия на троих + бенефисная роль для пожилой актрисы. Не зевайте, режиссеры!

Лично я не понимаю, чего они тормозят. Человек учился драматургии у самого Розова, прославленные театры Москвы и Питера его пьесы ставили, а наши ушами хлопают.
И в Омске ставили, и в Томске, и в Эстонии, и в Украине, и в Германии, и в Израиле. В конце 80-х – начале 90-х я активно занимался драматургией, и было довольно много постановок. Эх, проклятый срок сдачи!

Вы, я знаю, еще и экскурсии ведете. По историческим местам исторической родины.
В данный момент нет. Во-первых, сейчас я разговариваю с вами. А во-вторых, с началом эпидемии въездной туризм в Святой, но инфицированной земле, по сути, прекратился. К сожалению, уже нет того количества людей, которые приезжали из России познакомиться с Израилем. Но вообще, с этой новой профессией все получилось, как обычно в моей жизни, то есть всё наоборот. Обычно ведь как? Писатель живет жизнь, а потом пишет про это роман. А я сначала написал роман про гида, а потом окончил курсы экскурсоводов в Иерусалимском университете и, по сути, начал новую жизнь. Продолжая, правда, прежнюю.

Марк Галесник в документальном фильме Первого канала рассказывает о церкви Александра Невского «Порог судных врат» в Иерусалиме

А в доковидные времена вы среди туристов самарцев встречали?
Конечно. Больше того, и выход того самого романа связан с такой встречей. Я написал роман «Пророков 48». Сатирический, разумеется. Про иерусалимского гида, который волей обстоятельств стал Мессией. Ну, провозгласили его – случаются чудесные истории в нашем городе, и уже не первое тысячелетие. И вот простой человек – собственных проблем решить не умеет, а от него требуют: иди, спасай человечество... Напоминаю, роман сатирический.

Но Самара-то тут каким боком? Ведь действие его происходит в Иерусалиме.
Рассказываю. В день, когда я поставил последнюю точку в романе и решил, наконец, выйти погулять по Иерусалиму, я вдруг встретил на улице Яффо... Виталия Добрусина. Жителям Самары нет нужды представлять этого человека, столько сделавшего для городской культуры. Мы с Виталиком не виделись лет 35, наверное, или даже 40. С тех пор, как были юнкорами, я – в «Пресс-центре», а он – в телестудии «Товарищ». И вдруг такая встреча! Конечно же, первым делом я похвалился: мол, только что закончил роман. Виталий говорит: «А давай, я его издам». Я говорю: «Да ты почитай сначала». Он говорит: «Да издам, тогда и почитаю». И через несколько месяцев, действительно, в Самаре, в издательстве «Добрусич», вышло первое издание моего романа, чему я очень рад. Виталий и предисловие совершенно потрясающее написал, за что я ему отдельно благодарен.

В Петербурге Марк нашел свою несравненно лучшую половину. Фото Натали Шор

А что для вступительных в литинститут писали? Там ведь, как и в любом художественном вузе, главное – творческий конкурс. Чем удивляли приемную комиссию?
Еще до того, как отнести документы в приемную комиссию, я приехал к своему будущему мастеру, руководителю семинара, на который хотел попасть, к Вилю Липатову.

Я Липатова только по экранизациям знаю, к стыду своему. «И это всё о нем», «Деревенский детектив» с Жаровым в роли милиционера Анискина. А еще знаю, что имя Виль – аббревиатура от Владимира Ильича Ленина: родители Липатова, сосланные царем большевики, назвали. А почему именно Липатова семинар?
Меня куйбышевский писатель Семен Табачников к нему направил. Липатов жил тогда в Переделкино, туда я и привез свои рассказики, которые, собственно, и хотел подать на творческий конкурс. Виль Владимирович вооружился карандашом и, пообещав дать мне небольшой урок русского языка, даже поставил несколько галочек.
Но мой русский ему, видимо, все-таки понравился. Спросил: «Родители прокормят? На стипендию проживешь?» Я говорю: «Прокормят, проживу». – «Ну, тогда иди в приемную комиссию, скажи, что я тебя беру в свой семинар». И я попал к этому замечательному мастеру, который был намного более крупной личностью, нежели его представляла советская литература. Он очень рано умер. На втором моем курсе это случилось. И я перешел в семинар к Виктору Сергеевичу Розову. Но начинал с рассказов, и поскольку творческий конкурс я таким вот образом прошел, оставалась только формальность – сдать экзамены вступительные. Видимо, мне это удалось, потому что в сентябре 1977 года я простился с Самарой и перебрался в общежитие Литинститута на московской улице Руставели.

Что такое Литинститут того времени?
Это был такой советский лицей. Очень маленькое учебное заведение: в мое время на каждом курсе учились по 50 человек максимум, то есть 250–300 во всем институте, и атмосфера там была очень лицейская, абсолютно творческая, именно та, в которой и может сформироваться литератор, если он обладает какими-то талантами. Там не учили быть писателем, поэтом, драматургом…

Я вообще не уверена, что этому можно научить.
Собственно говоря, для этого и существует творческий конкурс – чтобы понять, есть у человека дарование литературное или нет. Когда я поступал, а это, напомню, 1977 год, на одно место претендовали 100 человек. То есть у 99 из 100, видимо, не нашли данных, которые позволили бы им заниматься литературой.
Но зато те, кому повезло, получили прекрасное, на мой взгляд, образование. Очень широкое, довольно глубокое и, я бы сказал, творчески ориентированное. Литинститут не претендовал на академический уровень больших университетов, но он давал студентам представление о том, что такое литература и как в ней существовать. Представление о мировой культуре, которое далеко не всегда совпадало с представлениями советской партийной идеологии.

Не кажется ли вам, что это во многом дело вкуса? Липатову показалась ваша проза интересной, а какому-то другому мастеру, может, и не глянулась бы. И прощай, студбилет.
Литературный вкус здесь, я думаю, не имеет решающего значения. И совершенно не обязательно быть творческим единомышленником мастера, чтобы он мог по достоинству оценить твой текст и взять тебя в ученики. Я много лет издаю газету, которую в некотором смысле можно считать филиалом Литинститута. Сатира – в большой степени это же тоже литературное творчество. Все эти годы я издаю книги наших авторов и очень рад, что среди них есть те, кто не просто пишет иначе, а так, что я и представить себе не могу, как он это делает и почему это так смешно.

Ну просто вы широких взглядов человек. И Липатов, и Розов были такими. Но люди в литературе разные. Через иных не пробиться. За ними кладбище талантов. Что если вам повезло?
Мне очень повезло, отлично это понимаю. В конце 90-х я и сам начал вести курсы под названием «Я б в сатирики пошел». Прочел такой курс в РГГУ, потом вел еще в нескольких университетах. И слушатели меня, конечно же, всегда спрашивали: «А что? Можно научить писать смешно?» И это справедливый вопрос. Если у человека нет данных, его не научишь. Он, может, и правильно все сделает, но это будет не смешно.
Еще в большей степени, чем в иных жанрах, в сатире важна способность к этому виду деятельности. И если у человека эта способность есть, то ему можно объяснить правила игры. Можно объяснить, чего делать не следует. И напротив – что следует делать. В сатире, как и в любом творчестве, есть свои вполне жесткие правила. И, между прочим, многие из моих студентов сотрудничают теперь с нашим изданием, и весьма успешно. А сам «Бесэдер?» сегодня делает уже 4-е поколение сатириков, многие из которых приехали в Израиль в детстве, и русский язык для них даже не родной.

* Член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)
Окончание интервью и расшифровка загадки заголовка – в следующем номере газеты, 9 сентября

Сбой в матрице

Валерий БОНДАРЕНКО *
Оисунок Сергея САВИНА

Эта история – об одном фильме. Самое смешное, что фильм-то не очень удачный, но его всё равно будут смотреть, он станет культовым, наверное, отчасти. Это документальный фильм американского режиссера Родни Ашера «Сбой в матрице».

Во время его просмотра мне приходили разные ассоциации, которыми я и поделюсь. Сначала о некоторых героях фильма. Есть такой шведский ученый Ник Бостром. Я очень удивился, когда по какой-то ссылке полез смотреть, чем он занимается, и обнаружил, что при Оксфордском университете есть целая научная лаборатория – это всё очень важно, – где серьезные люди под руководством Бострома определяют наибольшие угрозы для человечества. Вероятно, для того, чтобы западный мир был к этим угрозам готов. И, насколько я понял, самая большая угроза – то, что отключат компьютерную симуляцию нашей реальности.


[Spoiler (click to open)]
Я посмотрел статьи, которые написал Ник Бостром, меня это увлекло и, конечно, поразило. Это же не группа гиков, которые собрались где-то в Интернете и размышляют на тему: полная ли, абсолютная правда представлена в фильме «Матрица» или все-таки там есть какая-то доля вымысла. Это серьезные ученые рассуждают на серьезные темы. Собственно говоря, про это и кино. О том, живем ли мы с вами внутри компьютерной симуляции.
Другой герой этого фильма – Илон Маск, знаменитый миллиардер, который собрался колонизировать Марс. На вопрос: «Какова возможность того, что мы живем в настоящей реальности?», в фильме он отвечает: примерно одна на миллиард. Немного.
Ну и еще один герой, кроме людей, которые скрываются за масками, – это один из моих любимых писателей, фантаст Филипп К. Дик. По-моему, лучшее в этом фильме – его знаменитая речь, кажется, 76-го года, произнесенная спустя пару лет после укола у стоматолога, после которого он переродился: появился другой писатель Филипп К. Дик и начал настаивать на том, что многие фантастические романы – это, в общем, абсолютная калька с одной из версий нашей реальности.
Я этого писателя люблю и люблю всё, что он говорит, тем более уже после случившегося он выпустил трилогию «Валис», и, в некотором смысле, ничего подобного в истории литературы не существует. В ней он описывает пережитый опыт, который, мягко говоря, обескураживает, поскольку после того укола в мире психики Филиппа Дика обнаруживается, например, гностический монах V века, который разражается текстами, которые украсили бы любую древнюю сакральную литературу.
Короче говоря, люди интересные и говорят о вещах, которые нас всех волнуют. Здесь не будет речи о том, живем мы внутри компьютерной симуляции или нет, – я ничего об этом не знаю. Но, пожалуй, из фильма я понял, до какой степени это масштабное явление. Речь о том, что всё больше и больше людей в мире начинают в это верить. И это показалось очень любопытным. С тех времен, как вышел фильм «Матрица», прошло довольно много лет.
Быть может, в 2021-м или в начале следующего года мы увидим четвертую «Матрицу» – сестер Вачовски. За это время явление обросло научными лабораториями, обсуждалось в шоу Ларри Кинга, комментировалось разного рода специалистами, миллиардерами, которые управляют денежными массами и научными идеями этого мира, – всё это в фильме цитируется. И я подумал, что это уже какая-то запредельная степень отчуждения.
Это самая простая, конечно, мысль, самая первая. Ведь почему люди верят? Да по простой аналогии. На экране показывают первую компьютерную игру, смотреть на которую даже неловко, а потом показывают то, что можно сделать сегодня. На что Илон Маск говорит: осталось немного времени, и мы сами начнем создавать симуляции, которые ничем не будут отличаться от реального мира.
Почему же никто не сделал этого до нас? Очень может быть, что сделал. И вот мы внутри компьютерной симуляции. Но кто создал эту компьютерную симуляцию? И кто наблюдает за нами? С одной стороны, у этого вопроса есть общий экзистенциальный сюжет. Людям всегда, с древнейших времен, казалось – и об этом много книг написано, – что мы живем в чьем-то сне, в чьей-то фантазии. Мы созданы из того же вещества, что и наши сны, как сказано у Шекспира. Мы – часть иллюзии.
А теперь у человечества появился инструмент, и мышление срабатывает по аналогии. Действительно, если в ближайшее время мы сможем создать абсолютно идентичную реальность, почему никто не мог создать ее до нас? В то же время мне здесь видится универсальная жизнь древней метафоры. На Земле становится всё меньше традиционных обществ. Раньше бы сказали, что всё это – сон Шивы: Шива спит, а мы существуем в его сне. Мы настолько же несубъектны, лишены человеческой плотности и человеческой индивидуальности, как любые персонажи из сна. Мы в некотором смысле часть этого сновидения. Шива проснется – всё исчезнет, миллионы миров будут сметены в одну секунду. Никто даже не вспомнит о том, что мы были и в том числе вели этот разговор.
***
Огромное количество людей в Америке, – а фильм американский – живут в ощущении, что они никто, что они – в буквальном смысле слова – цифровые персонажи. И что нет никакой зацепки, чтобы самим себе доказать и объяснить обратное.
Одна из самых сильных историй в фильме – это история человека, который, будучи юношей, после просмотра «Матрицы» застрелил своих мать и отца и очень удивился, что они не разлетелись на пиксели, что им было реально больно, что лилась кровь, что люди погибли. Он до сих пор отбывает срок и пытается всех убедить, что в мире всё-таки, наверное, есть что-то еще, или что та концепция мира, которую он принял вместе с миллионами других людей, увидев «Матрицу», как минимум недостаточна…
И возникает очень тревожный отзвук. Ладно, с этой компьютерной симуляцией – отключат и отключат. Или не отключат. Вопрос в самоощущении человека. И в том, кто видит сон. Но если когда-то это было творение богов, иллюзия, внутри которой мы все-таки, как это описано в Ведах, имеем шанс пробудиться в подлинной реальности, то в случае с компьютерной симуляцией мы просто ждем ее отключения.
Удивительный парадокс. С одной стороны, что ни включишь – везде говорят о человеческой активности, люди борются за что-то всё время, как-то улучшают жизнь. А с другой – огромная часть этих людей верит в то, что все мы внутри компьютерной игры. Очень сложной, но игры. А тогда за что бороться? Какой смысл нам улучшать эту виртуальную симуляцию? Кстати, в картине этот вопрос тоже рассматривается: может ли человек своей активностью улучшать эту симуляцию, в некотором смысле внедряться в нее и обживать, обустраивать, как бы передоверяя кому-то/чему-то свою веру.
Мы живем в мире, где многие чувствуют себя неуютно, особенно в эпоху разного рода эпидемий, цифровых кодов, номеров, которые присваивают людям, – конечно, стало немного не по себе, и в то же время понимаешь, что мир, описанный, условно говоря, Оруэллом и Хаксли, сделал несколько гигантских шагов вперед. Там Большой Брат просто наблюдал за тобой, а здесь ты сам создан из Большого Брата. Там была возможность чему-то противостоять, а здесь ты просто пытаешься разгадать, в какой момент тебя отключат. И получается, что редуцированный человек, das Man, как его описывал Хайдеггер, человек без свойств исчез.
Это важный момент. Даже человек без свойств – в прошлом все-таки человек. Это человек, который мог иметь эти свойства, но их утратил, и с этой точки зрения реальность XX века выглядит невероятно оптимистической. А здесь – просто набор пикселей. Цифровое нечто. Пустота, которая и свойств никогда не могла иметь или могла иметь, но только те свойства, которые заложены в компьютерную программу.
Но ведь и ученые XX века не считали реальность надежной. Она всегда была ненадежной, поскольку вызывает экзистенциальные подозрения: всё не так, всё срежиссировано, всё обман, туфта, некий бред, в который ты просто поверил. И вот оно оборачивается частью массовой культуры.
Когда-то ученица Юнга Мария-Луиза фон Франц читала цикл лекций, в которых объясняла, что такое проекция. Она чертила простенькие рисуночки и говорила о том, что любая научная концепция – это, по сути, проекция. А кто стоит за проекцией, кто проецирует? В юнгианском понимании это архетип, который не видно, который не осознается, но проецирует то или иное видение реальности. В одном случае мир актуализован активностью одних архетипов. Потом, когда пришла эра науки, которая, кстати, создала и Юнга, который, в свою очередь, выдвинул эту теорию, реальность поменялась, пришли другие архетипы, и мы проецируем эту модель мира, по Франц, до тех пор, пока не наберется большое количество несоответствий.
Подобно тому, как любой из нас может проецировать на другого человека некие божественные свойства, которые начинают через какое-то время утрачиваться, поскольку обнаруживается несоответствие. Часто выясняется, что эта прекрасная девушка – просто Люся, и у нее дурной характер, с ней не так просто жить, и вообще ты не был готов к тому, чтобы иметь дело с Люсей. А Люся всегда хотела иметь дело с Ланселотом, а тут какой-то Боря, Витя или Александр. То же самое и с научными теориями.
Конечно, я никаких ответов тут давать не собираюсь – это было бы нелепо, – но любопытно, какие же архетипы сегодня проецируют видение мира? Мира, где реальность – это компьютерная симуляция. И какие же тогда должны возникнуть несоответствия? И как они могут возникнуть? А возникнуть они могут, если реальность начнет убеждать нас в том, что она живая. Но для этого нам самим придется быть живыми – тогда мы начнем видеть нечто иное. И вот здесь самое удивительное: судя по всему, эти идеи будут всё больше и больше охватывать мир, поскольку, похоже, у нас нет никакой возможности убеждаться, что мир живой. Или мы предполагаем, что любую жизнь – вот этого теплого пушистого котенка, или это дерево с его корой – может создать компьютер.
С точки зрения прикладной культурологии, конечно, любопытно, что самоё экзистенциальное подозрение когда-то, еще в XIX веке, было уделом одиночек, а теперь становится частью массовой культуры. Массы с их одержимостью обществом потребления, хождением в магазины, прокламациями счастья, у которого не будет конца, одновременно каким-то шизофреническим образом тотально не доверяют этой реальности, поскольку живут в компьютерной симуляции. И мы моментально попадаем в параноидальную модель мира. Мы просто из нее не выбирались. Все эти фильмы, размышления, научные работы оксфордских профессоров подтверждают, что только параноидальная модель мира становится аутентичной. У великого поэта Франсуа Вийона была фраза «Лишь влюбленный мыслит здраво», а сейчас бы мы сказали: «Лишь параноик мыслит здраво».
Фильм, между тем, не очень удачный. Он не так хорошо, как мог бы, распоряжается тем материалом, который есть у авторов. Он представляет собой набор высказываний, монологов каких-то людей с их опытом. Кроме упомянутых персонажей, в основном это геймеры, или геймеры в прошлом, или люди, которые посмотрели фильм «Матрица» и сказали: «Точно!» Смотреть и слушать это любопытно, но художественным обобщением этот набор высказываний и фактов не становится. В этом его главная уязвимость. И как-то быстро он проходит мимо узловых моментов, возле которых следует остановиться и постоять какое-то время. Потому что надо хорошо себе представить, что это такое.
Но есть в нем потрясающие моменты. Например, упоминание такого феномена, как «эффект Манделы», при котором версия реальности расходится с версией памяти. Когда в 2013 году объявили, что умер Нельсон Мандела, выяснилось, что сотни тысяч людей были убеждены, что Мандела уже давно мертв. Все они помнят, как он умер в тюрьме в 80-х. И это само по себе вызывает новые экзистенциальные подозрения. Либо мы помним, как Мандела умер в тюрьме, – тогда как он может умереть второй раз? Либо обнаруживается что? Сбой в матрице!
Я вот что думаю: если я кого-нибудь полюблю или меня кто-то полюбит, то одно из двух: либо это часть симуляции, либо сбой в матрице.
Всех с наступлением осени!

* Киновед, культуролог, член Союза кинематографистов.

Записала Юлия АВДЕЕВА

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Дорога к храму

Валентина ЧЕРНОВА *

Самарский епархиальный церковно-исторический музей открыл персональную выставку самарского художника Валерия Ивановича САМАРИНКИНА (1949–2000). На выставке представлены произведения разных лет – написанные акварелью, в смешанной технике и в технике батика: натюрморты, пейзажи, абстрактные картины.

Валерий Самаринкин. Весна. Винновка. 1993

[Spoiler (click to open)]
Судя по фамилии, предки Валерия Самаринкина – коренные волжане, самарские. Валерий родился в Куйбышеве, и потому на протяжении всей жизни перед его глазами всегда была Волга. Вначале учился в Детской художественной школе № 1, затем окончил знаменитое Пензенское художественное училище (1974).
Его приняли на работу в Творческий производственный комбинат художником-оформителем. Те, кто работал с ним бок о бок, отмечали необыкновенный вкус Валерия, стремление любую работу сделать красивой, особенную увлеченность работой. Он был тогда захвачен многими вещами: интересовался керамикой, эмалями, самозабвенно любил акварель. Всегда радостный, необычайно дружелюбный, в мужском сообществе он мог часами обсуждать, как построить катамаран и какими клеями проклеивать его части. Про таких говорят: мастер на все руки!
Валерий Самаринкин любил Жигулевский край и исходил его вдоль и поперек. Его акварели воспевают неяркую природу Заволжья («Холодный ноябрь», 1993).
Как художник он сформировался в 70–80-е годы. Именно в это время в союзах появились молодежные объединения. Творчество молодых художников тогда оказалось поистине движущим элементом всей практики советского изобразительного искусства 70-х годов: «Молодежные выставки того времени стали интересовать публику не просто как демонстрация первых шагов в искусстве, а прежде всего, как показ новых художественных процессов. Именно потому о них много спорили, горячо отрицая или отстаивая опыты молодых».
Почему так происходило? У наиболее талантливых молодых художников за отказом от лобовой публицистичности сурового стиля проступил иной статус творческой индивидуальности; он характеризуется усложнением отношения к изображению, жаждой более полного человеческого самораскрытия художника, новой мерой его личностной, лирической активности в творчестве. Новые установки молодого поколения были ориентированы на более основательное выявление и анализ духовно-нравственной ситуации человека в социуме. То было движение к некоторому новому качеству реализма.
В искусствоведческой критике новые качества образности определялись понятием «метафоричности». И Валерий Самаринкин изо всех сил стремился к ее воплощению в своем творчестве. Он много и интересно участвовал в выставках как мастер акварели. С 1996 года – член Союза художников России.
Ряд работ, представленных на выставке в Епархиальном музее, посвящен Винновке. «Любимое место у папы – Винновка, мастерская – окрестности с видом на Волгу. Всё это вдохновляло его, давало силу и энергию для творчества. На краю обрыва, который сам же он укреплял, стоял старый деревянный стол. Его он и использовал как постамент для натюрмортов. А на нем он размещал букеты из свежесобранного разнотравья или удачно пойманный улов рыбы. Это все, что ему нужно было для вдохновенья и огромного желания творить красоту», – вспоминает его дочь Алиса.
В жизни Валерий Самаринкин был жизнерадостным человеком, но творчество этого мастера пронизано глубинным лиризмом. Самаринкин любил работать в традиционной для ХХ века технике сырой акварели, когда цвета растворяются друг в друге. Это придало его работам свежесть и особое настроение. Акварели художника замечательны своим трепетным отношением к наследию прошлого, они побуждают пристально всмотреться в такие старинные артефакты, как старая телега, старинный мостик, в предметы, словно припорошенные серебристой пылью веков, что характерно для искусства графики 1970-х годов. Кстати, одна из картин мастера с изображением самарского костела была однажды подарена от имени городских властей папе римскому Иоанну Павлу II, когда тот посещал Москву.
К сильным художественным образам можно отнести серию «Самарские миражи», выполненную автором проникновенно, с душевной болью за разрушенные и забытые храмы. Это проявилось в цикле работ, написанных в любимой им Винновке.

Валерий Самаринкин. Мираж. 1991

В 1990-е церковь в Винновке была заброшенной, и вид ее разрушающихся стен вызывал у художников Самары обеспокоенность за культурное наследие («Мираж», 1991). На выставке как раз экспонируется эта серия. Акварели данной серии художника замечательны не только композиционным решением, но и колоритом. Цветовая гамма сдержанная, строгая, серебристо-перламутровая. Прозрачность, невесомая легкость световоздушной атмосферы сообщают акварелям мистическую призрачность, привносят дух иррациональности.
Дом в Винновке сейчас – приют для жены, дочери и внучек. Церковь заново отстроена, украшена и сейчас является местной достопримечательностью. Алиса Самаринкина в одном интервью настаивала на том, что с этой деревней, расположенной на берегу Волги, была связана вся жизнь Валерия. Утверждая, что Винновка – это мечта, рай, счастье, переполняющие эмоции, это встречи, друзья-художники, которых эта деревня покорила до самой глубины души и никого не оставила равнодушным, дочь художника подчеркивает, что и для нее это особое место.
А для Валерия Винновка – это грусть, радость со слезами на глазах, это невероятная тоска и одиночество зимними и холодными вечерами, это теплая печь в избе, о которую можно погреть руки после возвращения с мороза, это сумерки, это треск горящих поленьев, это запах костра, это сильный ветер, приносящий степной воздух с многообразным ароматом свежих полевых трав, это запах свежести и приятной прохлады с Волги. Это аромат жизни и это смерть.
Вот так образно описывая чувства отца к Винновке, Алиса приоткрывает нам смысл многих художественных образов, воплощенных в акварелях. «В этой деревне собралось всё! Это мир, остановившийся во Вселенной, и мой отец разговаривал с этим миром и жил в нем. Сейчас он говорит с нами своим искусством, тончайшими акварелями, в которых показана вся хрупкость этого несовершенного мира, он видел весь этот мир слишком тонко и изнутри, и очень переживал. Он оставил нам свой мир, чтобы мы наслаждались им, и он оставил нам частичку своей любви в своем искусстве. Его след исчез в конце пути, но его любовь всегда остается рядом».

Валерий Самаринкин. Зимний вечер в Винновке. 1990

С этим интересным художником мне не довелось часто пересекаться. Только однажды, случайно, мы встретились у почтамта, в руках Валерий держал подрамник с натянутым полотном шелка и с огоньком в глазах поделился планами заняться батиком, видя в этой технике большие возможности.
На выставке представлены батики Валерия Самаринкина. Работы художника в этой технике привлекают композиционным решением, цветовая гамма же остается сдержанной, даже строгой, множество оттенков охры, коричневого. Видимо, это связано с тем, что в девяностые не было изобилия красок для работы по шелку. Неожиданными стали пейзажные мотивы в технике батика. Обычно мастера вовсю используют цветочные мотивы, полагая, что техника батика больше тяготеет к декоративности, условности. Видно, что в батиках Самаринкина отразились его характер и внутренний мир. Опыты художника в области изучения техник эмалей, керамики, батика впоследствии были успешно продолжены дочерью Алисой.
Говоря о своем искусстве, Валерий Самаринкин утверждал, что, творя, он очищает собственную ауру, тем самым избавляя себя от мрачных мыслей и сомнений. Будучи по природе искателем, сам до конца жизни продолжал искать свое место в искусстве. Безусловно, наследие художника ценно и достойно быть представленным в собрании художественного музея. Всё впереди.


* Член Ассоциации искусствоведов России, член Союза художников России, главный научный сотрудник Самарского художественного музея.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)