July 20th, 2021

Великий изобретатель Сергей Малахов

Сегодня исполнилось 70 лет Сергею Малахову, доктору архитектуры, профессору, заведующему кафедрой «Инновационное проектирование» Академии строительства и архитектуры СГТУ. С юбилеем, Сергей Алексеевич!

Валерий БОНДАРЕНКО *

Для меня Серега что? Я его люблю. Есть люди, которых встречаешь, и у тебя тонус повышается сразу. Это бессознательная реакция, очень быстрая. Она абсолютно не рефлексивна. Она опережает всё остальное. Вот я когда встречаю Сергея МАЛАХОВА, у меня сразу – независимо от того, какой он, грустный или веселый, – тонус повышается.


[Spoiler (click to open)]
Я, честно говоря, им любуюсь на протяжении огромного количества лет, что я его знаю, и в особенности тех лет, когда мы с ним вместе работали на кафедре, и он был ее заведующим. Сергей – абсолютно единичный человек. И в этом его непреходящая ценность для меня.
Я никогда не слышал, чтобы он об искусстве говорил общими словами. Хотя не сказать, что он такой уж болтун. Но он всегда всё видит изнутри, и – у меня такое ощущение – сознание Сереги, когда он фотографирует или еще что-то делает, помещается куда-то внутрь того, что он делает. И он откуда-то оттуда тебе это рассказывает или показывает.
Он мне в жизни подарил какое-то количество наблюдений, связанных с огромным удовольствием. Я помню его еще в старой мастерской – я бы ее запечатал и в музей сразу подворотил, не убирая ни одной бумажки, ничего, потому что это отдельный арт-объект. Ты заходил туда, и там стояли модели, какое-то невероятное, немыслимое количество, и первое, что тебя сразу убивало, это то, что человек – один или даже со своими учениками – способен такое огромное количество создать, и почти всё – хорошо.
Они с Женей Репиной ** сделали когда-то, еще лет 25 назад, модель дома Бондаренко. Я до сих пор мечтаю, чтобы у меня был такой дом. Они ведь шли от восприятия человека. Как-то он меня себе представлял и переложил это на язык архитектуры. Я этому поразился. Поражает ведь то, чего сам не можешь, ты так не мыслишь и не представляешь, что это в принципе возможно: на языке архитектуры можно выразить характер человека, пейзажа, собаки – чего угодно.

Сережа Малахов мыслит не объектами, он мыслит пространством, мыслит средой, и в этом его большое несчастье. Есть на эту тему какое-то количество книжек, в основном западных, и когда ты ходишь по городу, то понимаешь, что авторы этих книжек здесь не живут. Кроме Сережи Малахова.
А он такой кудесник. Он же всё время что-то делает, что-то мастерит, как Левша лесковский. Всё время подковывает каких-то удивительных блох. Сейчас он в Instagram выкладывает свои удивительные рисунки – один лучше другого, можно потрясающий альбом издать. Я смотрю, восхищаюсь и плачу, потому что количество просмотров не больше 100 человек. И я каждый раз офигеваю от этого. Можно сколько угодно читать про Кьеркегора, непонятого в Копенгагене, про Шопенгауэра, забытого в Германии… Но ты живешь рядом с человеком – чтобы не бросаться словами – крайне незаурядным. И такой отклик. Что меня поражает в уже совместной истории Малахова и Репиной, это то, как они умудрились – в век такой потери профессионализма, качества, вообще представления о том, что между человеком и его деятельностью существует какая-то связь, – творить то, что они творили.
Были люди, которые приходили к ним на двухгодичные курсы, – я их знал и видел, что происходило с человеком на протяжении двух лет. Они просто ставили им мозги. И я думал, что надо многое отдать Малахову с Репиной – пусть они ставят мозги. Потому что мозги эти были не только дизайнерские и архитектурные (преподавали они разное), это была просто базовая матрица, представление о том, что такое форма, что такое пространство, что такое культура, что такое – как говорили старомодные люди, то есть великие философы XIX–XX веков, – живые формы культуры. Шпенглер так выражался.

И работы многих из тех учеников можно сейчас увидеть в разных странах мира. То ли эти ученики настолько далеко пошли, что опередили намного своих учителей, то ли они не живут в социальных сетях, то ли еще почему-то… Меня это поражает совершенно. Ведь рисунки Малахова в Instagram весь мир должен смотреть.
А как они работают! Я приходил, читал лекцию, уходил. Но бывало, что я приходил встретиться с Сережей или с Женей к ночи, и мы сидели, но в это время они продолжали работать. Они всё время, круглосуточно, что-то делают. Какой бы ни был период, они что-то придумывают. И чаще всего это прекрасно. Но это прекрасное так редко реализовывалось в пространстве города!
Печалит то, что Сережа не может заниматься напрямую своим делом: в Самаре не растут здания, спроектированные Малаховым. Его здания в городе есть, но их ничтожно мало, куда меньше, чем тех, что я вижу в его мастерских. Что это – архитектура без архитектуры, получается? Это как кино без пленки у Кулешова? Но тогда пленки не было. Сейчас вроде все строительные материалы есть.
Есть и другая поразительная вещь. Мне кажется, у Сережи всегда было одно желание – чтобы у него была возможность творить. Всё остальное тоже нужно, но второстепенно. Несмотря на то, что так мало было реализовано, в архитектурно-строительный всё время приезжали какие-нибудь голландцы и восхищались. Я видел, как они смотрели на Сережу. И он бы должен сломаться давно, стать конформистом, перестать быть великим изобретателем, но он как шел своей дорогой, так и идет. Невзирая на то, есть ли отклик, есть ли заказы. Абсолютно героический путь.
Я не уверен, что он так про это думает сам. Но когда мы читаем о разных людях – в ту, другую эпоху, когда бог еще был жив для европейской культуры, – они имели одного зрителя. Лев Николаевич Толстой описывал в записных книжках ситуацию того, как и кто видит произведение искусства. И есть один зритель, один читатель – это бог. Он видит всё. Только он видит всё произведение. Дальше есть гениальные читатели, они видят в лучшем случае лишь половину. Все остальные просто вообще ничего не видят. И вот Малахов, которому не свойственны, мне кажется, какие-то теологические категории, во всяком случае, я не так часто слышу их в его речи, – он действительно творит для кого-то. Для какой-то силы, бога архитектуры.

Я как-то читал, что Толстой ни разу не виделся с Достоевским, точнее, они виделись на лекции Соловьева, но не разговаривали. И когда Достоевский умер, Толстой страдал: как же так, ни разу не поговорили. И вот я себе всё время напоминаю, что Серега жив и в добром здравии, и с ним можно поговорить. Потому что из города по разным причинам стали исчезать символичные для его культурного пространства фигуры. Вот Олег Белов практически переехал в Геленджик. А присутствие каждого такого человека сверхценно. Я себе не могу представить, что Малахов и еще несколько человек исчезнут из города – что тут останется? Много одаренных людей, много способных, а Малахов – круче всех. Ну, люблю я его.

Записала Юлия АВДЕЕВА

* Киновед, культуролог, член Союза кинематографистов.
** Кандидат архитектуры, доцент АСУ СГПУ, жена, муза и соратник Малахова С. А.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Два вечера с астраханским балетом

Анна ЛАЗАНЧИНА *
Фото предоставлены Астраханским театром оперы и балета

В рамках больших гастролей Астраханский государственный театр оперы и балета привез два балетных спектакля.

Астраханский балет имеет недолгую, но довольно яркую историю. Работу над формированием труппы классического направления начала Лариса Сивицкая, и в 2000 году здесь была поставлена «Жизель» А. Адана. Реорганизация музыкального театра в театр оперы и балета вызвала необходимость расширения коллектива, развития профессионального уровня труппы. Активно решал эти задачи Константин Уральский, художественный руководитель и главный балетмейстер Астраханского театра с 2011 года. Ему удалось собрать полноценную балетную труппу и сформировать из нее коллектив, способный как воплотить шедевры классического наследия, так и реализовать его авторские замыслы. В репертуаре театра появились «Лебединое озеро», «Щелкунчик», «Дон Кихот», «Ромео и Джульетта», а также яркие самобытные постановки К. Уральского, соединившие классическую и современную хореографию: «Вальс белых орхидей» на музыку М. Равеля, «Андрей Рублев» В. Кикты, «Пиаф. Я не жалею ни о чем»… Эти спектакли вызвали интерес публики и столичной балетной критики, они по праву заслужили высокую оценку: в Астрахани появился балетный театр.


[Spoiler (click to open)]
В августе 2020 года балетную труппу театра возглавил народный артист России Дмитрий Гуданов. Блистательный солист, премьер Большого театра, обладатель виртуозной техники, он за свою карьеру исполнил практически все главные партии классического балета и сотрудничал со многими выдающимися балетмейстерами. Раскрыть максимальные возможности астраханской труппы, привлечь к работе с артистами театра столичных мастеров и ведущих хореографов, попробовать силы солистов и артистов в разных стилевых направлениях – такие перспективы обозначил новый руководитель. Свои первые работы – авторский балет Le Pari на музыку Ф. Шопена и большую концертную программу «Шедевры советского балета» – Д. Гуданов представил самарским ценителям балетного искусства.

Под музыку Шопена, или «Опять Шопен не ищет выгод…»

Произведения гениального польского композитора вдохновляли многих балетмейстеров на создание хореографических интерпретаций: Михаила Фокина («Шопениана»), Дмитрия Брянцева («Призрачный бал»), Мориса Бежара («Сон в зимнюю ночь»), Джона Ноймайера («Дама с камелиями»), Джерома Роббинса («В ночи»)...
Неудивительно, что в год юбилея Шопена интерес к его сочинениям обрел новую силу. Оригинальный вариант танцевального прочтения фортепианных миниатюр предложила самарский хореограф, создатель театра современного танца «СКРИМ» Эльвира Первова. Ее спектакль «17 оттенков «Жаль» поразил образной проникновенностью и чувственностью, тонкостью и выразительностью пластического решения. Интересно было увидеть иную постановку, воплощение шопеновской музыки языком классического танца, и (удивительно!) обнаружить некоторые параллели между совершенно разными спектаклями.

В основе сюжета балета Le Pari – история отношений Шопена и Жорж Санд, вошедших в мировую историю искусства как один из самых известных любовных союзов двух творцов, ярких творческих личностей. Казалось, в этой паре столкнулись противоположности: деликатность и напор, изнеженность и эпатаж, обостренная эмоциональность и трезвый расчет. Их союз просуществовал около 10 лет, и за это время оба создали знаковые произведения, принесшие им славу. По меркам того времени эти отношения были вполне обыкновенными, без приключений и публичных скандалов. История любви и расставания героев в балете до конца не прослеживается, а оказывается лишь поводом к показу эпохи и выдающихся ее представителей. Так, среди действующих лиц балета оказываются не только Шопен и Жорж Санд, но и Эжен Делакруа, создавший их двойной портрет, и звезды музыкального театра Мария Тальони и Полина Виардо, и импозантный Ференц Лист со своей возлюбленной Мари д’Агу…
Несмотря на обилие героев, в спектакле царствует музыка. Все первое отделение отдано голосу солирующего рояля. Ноктюрн, этюды и баллады Шопена звучали в исполнении концертирующего пианиста лауреата международных конкурсов Евгения Брахмана. Его выступление было призвано подготовить публику к восприятию дальнейшего, раскрыть слушателям разнообразие эмоционального и образного мира шопеновской лирики. В этот вечер исполнение музыканта убедило не сразу: хотелось слышать не только выразительный, красивый и нежный звук, которым мастерски владеет пианист, но и филигранно отточенную технику, характерную для стиля композитора «россыпь пассажей». Но к завершению выступления артист сумел погрузить аудиторию в атмосферу парижской богемы и передать богатство палитры музыки Шопена. К сожалению, антракт между действиями свел усилия солиста на нет, и одноактный балет воспринимался как самостоятельный спектакль. Выступление пианиста ретроспективно оценивалось как растянутая прелюдия к основному действию.

Драматургия балета выстроена балетмейстером в виде череды картин прошлого, оживающих в памяти постаревшей Жорж Санд. Четыре развернутых эпизода («Дуэт героев» – «Вечер в парижском салоне» – «Большое адажио» – «Отдых на природе») контрастируют по принципу интимных и массовых сцен и формируют структуру целого.
Музыкальной основой балета стали Этюд № 7 и Концерт для фортепиано с оркестром фа минор в трех частях. Разделенные долгими паузами и речевыми вставками (издалека доносится французская речь, фразы из мемуаров Жорж Санд), части концерта казались отдельными произведениями, а внимание зрителей переключилось на действие.
Во втором отделении сцена приходит в движение: наплывающие стены и углы (художник-сценограф Георгий Хомич) формируют пространство комнаты, в которой проводит последние дни пожилая женщина (партию Жорж Санд в возрасте достоверно исполнила Эсмиральда Мамедова). Все происходящее в балете далее балетмейстер показывает через призму восприятия главной героини, не последовательно, а в случайном порядке, как воспоминания или призраки былого.

Первая сцена – романтически экспрессивный дуэт – не встреча героев, а кульминация развития любовного чувства. Пылкое взаимное влечение находит отражение в сложно-живописных виртуозных поддержках, близких акробатическим. Степень эмоционального накала этого эпизода такова, что он мог бы стать финалом спектакля. Так бывает, что сочинение начинается с вершины – источника, а далее развитие идет на спад. Видимо, здесь именно такой случай. Солисты – заслуженная артистка России Дарья Павленко и лауреат международных конкурсов Субедей Дангыт – ярко и экспрессивно воплотили замысел балетмейстера, сумев передать страстную, почти болезненную чувственность своих героев.
Вечер в парижском салоне – сцена, выдержанная в духе дружеской насмешки. Балетмейстер шаржирует отдельные движения, добавляет штрихи, четко характеризующие героев через пластику или атрибутику. Мария Тальони Камиллы Исмагиловой, например, легко узнаваема благодаря костюму и движениям порхающей сильфиды. Она грациозно выполняет ежедневный экзерсис; принимает эффектные позы, чтобы привлечь внимание поклонников, а затем легко сбрасывает свои воздушные крылышки, стремясь навстречу выгодной партии. В этом мире все добродушно и непринужденно, здесь можно отвлечься от своих страстей.
Третья и четвертая картины балета повторяли заявленный контраст внешнего и внутреннего, привнося в него дополнительные нюансы. Сцена на музыку второй, медленной части концерта выглядела вариантом традиционных балетных сновидений. Адажио было напоено неизбывной грустью и нежностью, предвещавшими скорую развязку. В движениях Жорж Санд появилась мягкость, более свойственная заботе матери, чем взволнованному трепету любовницы; в пластике Шопена – импульсивность и порывистость, свидетельствующие о смертельном недуге; но чувства по-прежнему забирали силы героев без остатка.
Финальный эпизод – сцена сельской идиллии – показался чересчур дробным и мозаичным, соответствующим скорее не шопеновской танцевальности, а шумановской карнавальности. Впечатление усилило появление балерины на роликах и нарочито бутафорское облако – парковый аттракцион.
Балет на музыку Шопена получился ярким и эффектным, с утонченной и образной хореографической лексикой. Автору-постановщику удалось насытить язык классического балета свежими самобытными элементами, которые не противоречили музыкальному содержанию, а сделали спектакль интересным и по-современному легким, позитивным.

Время, вперед!

Такое название могло бы подойти второму балетному вечеру. Концерт стал не просто чередой красивых номеров, а продемонстрировал панораму советского балета, причем балета сюжетного. В «Рапсодии на тему Паганини» (хореограф М. Лавровский) образ гениального скрипача, наделенного магической привлекательностью, талантливо раскрыл Всеволод Табачук. В поэтичном дуэте Дианы и Актеона из балета Ц. Пуни (хореограф А. Ваганова) Алена Таценко представила свою героиню и как очаровательную юную лесную деву, и как царственно-великолепную богиню олимпийского пантеона.
Лирическим центром первого отделения стала «Мелодия» К. Глюка (хореограф А. Мессерер) – номер, построенный практически целиком на высоких поддержках. Плавные и мягкие движения солистов соответствовали этой одухотворенной и возвышенной музыке, на протяжении нескольких веков символизирующей магическую силу искусства. Изящная Харука Номура буквально парила, поддерживаемая сильным и мужественным Рудольфом Дудоладовым. Сильное впечатление произвела слиянность экстатичной музыки Н. Черепнина и живописной хореографии К. Голейзовского в «Нарциссе». Образ самовлюбленного юноши восхитительно передал Николай Выломов, продемонстрировавший и полетность прыжка, и удивительную пластичность.
Во втором отделении запомнилась эффектная Лауренсия Джой Аннабель Уомак в Гран-па из балета А. Крейна (хореограф В. Чабукиани). Поразили смелость и бесстрашие Айгуль Альмухаметовой и Рудольфа Дудоладова, исполнивших наполненный рисковыми поддержками «Вальс» М. Мошковского (хореограф В. Вайнонен).
На протяжении обоих вечеров очень достойно проявил себя оркестр театра. За дирижерским пультом стоял заслуженный деятель искусств Республики Северная Осетия – Алания Евгений Кириллов. Оркестр под его руководством звучал стройно и корректно. Впечатлили выразительность соло флейты и виолончели, хор валторн в знаменитом «Вальсе цветов» П. Чайковского и слаженность пиццикато струнных в женской вариации из Па-де-де балета «Талисман» Р. Дриго.
Завершился концерт мощным свиридовским «Время, вперед!» – финалом, лучше которого сложно найти. Поставленный как парад солистов, постановочный поклон, он отразил воодушевленный энтузиазм молодой труппы и ее готовность к работе. Гастроли астраханского балета дают все основания ожидать от наших соседей по Волге новых творческих успехов.

* Музыковед, кандидат искусствоведения, доцент СГИК.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)