July 19th, 2021

Трижды самарец

Георгий КВАНТРИШВИЛИ *

История литературы, как, наверное, и история вообще, – дама прихотливая и избирательная. Одному удается войти в нее еще при жизни, а потом никакой метлой его из нее не выметешь: вроде и сделано было шиш да маленько, а имя в эту самую историю вросло, сплетясь с ней корнями и чем-то там еще. А вот зато другой ходит вокруг нее то вокруг, то около, а двери истории закрыты и открываться не собираются. Еще хитрее обстоит дело с теми, кто ушел рано и в лихолетье. Если остались у них дети и племянники, еще не всё потеряно: вырастут, вспомнят, издадут, не дадут затеряться. Другое дело, если детей нет или, например, дети боялись вспомнить об отце несколько дольше, чем им было отпущено лет в этой жизни. Тогда дело труба: волны смыкаются над головой ушедшего, никто его не помнит, а на выходе мы получаем кривую и одноногую историю этой самой литературы. И тогда остается только одна надежда – на то, что придет, например, кладоискатель-одиночка Георгий Квантришвили и сантиметр за сантиметром откопает то, что лежит под грудами земли. Сдует пыль. Сложит вместе разрозненные черепки. Удивится и удивит нас всех. Именно это он замечательно проделал и в публикующейся сегодня в нашей газете статье о писателе-самарце П. А. Лукашевиче (Левицком).
Имя героя статьи Г. Квантришвили осталось в истории самарской литературы главным образом благодаря некрологу, написанному Александром Неверовым, опубликовавшим его на страницах журнала «Понизовье». Почему Неверов этот некролог опубликовал – вопрос, требующий отдельного разговора. На мой взгляд, этот жест был не случайным: ищущий свое место под литературным солнцем Неверов совсем не собирался быть Иваном, родства не помнящим, и возводил таким образом это самое родство к поколению Лукашевича-Левицкого, сыграв свою значимую роль в том, как пишется история.
Сегодняшняя статья Георгия Квантришвили – начало возвращения забытого имени. Очень хочется верить в то, что это возвращение будет продолжено.

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН

В. Каркарьян. Дом М. Д. Маштакова, в котором жил П. А. Лукашевич

[Spoiler (click to open)]
Пётр Аркадьевич ЛУКАШЕВИЧ, печатавшийся под псевдонимом Пётр Левицкий и под этим же псевдонимом выпустивший несколько книг, родился, жил и умер в Самаре. Были писатели, жившие, родившиеся или умершие в Самаре и до Петра Левицкого. Соединить все три повода именоваться самарским писателем впервые удалось именно ему.
За сто лет, прошедших со дня смерти Петра Левицкого – умер он от голода 27 июня 1921 года, – жизнь и творчество первого всецело самарского писателя еще никогда не становились предметом исследований. Самарские библиотеки и музеи не располагают ни одной из немногочисленных книг Левицкого.
Вступая в область неизведанного, приходится полагаться не только на документы – документов, относящихся к Петру Лукашевичу, в самарских архивах оказалось на удивление немало, – но и на умозрительные реконструкции биографических неясностей и темнот. Признательность за документальное оснащение исследования должна достаться ветерану самарской архивистики Андрею Германовичу Удинцеву. Урожай шишек за дерзость в интерпретации документов готов собрать автор этой статьи.
***
За год до рождения будущего писателя произошло два события, напрямую к нему относящихся. Население Самары, за дюжину лет до этого трансформировавшейся из уездного городка в губернский, перевалило за 34 000 горожан (для сравнения: население нынешней Самары больше в тридцать три с половиной раза). И в западных губерниях Российской империи вспыхнуло восстание. Инсургенты надеялись восстановить Речь Посполитую, польско-литовское государство, уже две трети столетия как разделенное и проглоченное соседями. В ходе подавления свыше 38 000 повстанцев и им сочувствующих было направлено в ссылку и на каторгу в отдаленные районы империи: Сибирь, Урал, Поволжье, Кавказ…
К слову, без этой депортации русская культура осталась бы без «Алых парусов» и «Ленинградской симфонии», созданных обрусевшими потомками ссыльных. Обеднела бы и культура нашего региона: она недосчиталась бы, скажем, замечательной писательницы Ирины Корженевской и многих других.
26 декабря 1863 года этап отправился из Вильно (нынешнего Вильнюса) в Самару. В самарском архиве сохранился документ «О высылке в Самарскую губернию для водворения на казенных землях шляхтича Ивана Лукашевича, однодворца Петра Козловского, шляхтичей Раймунда Мерхелевича и Егора Данилевича, однодворца Викентия Хенцинского, дворян Николая Гинтовта, Болеслава Шаблевича и Яна Гечевского и однодворца Адама Бересневича с семействами».
Едва ли не каждая из этих фамилий впоследствии отметится в российской культуре. Нас в данном случае интересует первая из них. Лукашевич Иван, сын Иосифа, росту 2 аршина 6½ вершков (около 170 см), волосы: на голове русые, на бровях, усах, бакенбардах, бороде светло-русые, холост и бездетен, несмотря на 45-летний возраст. Тем не менее, один член семьи его сопровождает. Вместе с сыном по собственной воле следует 80-летняя мать, «Лукашевичева» (здесь писец невольно предпочел польское правило написания фамилии русскому) Марианна, дочь Станислава, росту 2 аршина 5 вершков (ок. 165 см), лицо худощавое, с морщинами. Сыну и матери разрешено следовать без оков, смотрителем Виленского тюремного замка они обеспечены пищей до Пскова (около 400 км, следующие полторы тысячи километров до Самары, вероятно, питание за свой счет).
***
Теперь переходим к нашей умозрительной реконструкции событий прошлого. Как нам удалось установить, в год, когда Иван Иосифович с матерью Марианной Станиславовной были принудительно водворены в Самарской губернии, в городе Самаре родился младенец мужского пола Пётр. Отец – титулярный советник Аркадий Лукашевич, с сосланным Иваном совпадают отчество (Иосифович) и вероисповедание (римско-католическое). Это первый случай, когда Аркадий Лукашевич отмечен в документах самарского архива. Также известно, что старшая его дочь родилась не в Самаре, а сам он приписан к дворянству Витебской губернии.
Вывод, кажется, напрашивался сам собой: чиновник Аркадий Иосифович (в дальнейшем его отчество писцами будет русифицировано, он превратится в Осиповича) вряд ли принимал участие в восстании, но, узнав о несчастьях родни, перевелся поближе к ссыльным, чтобы оказывать им посильную помощь. Да так и остался в Самаре на отмеренные ему судьбой четверть века.
Увы, дальнейшие поиски и штудии разрушили эту уже сложившуюся гипотезу. Выяснилось, что Аркадий Иосифович фигурировал в «Списке чинам палат государственных имуществ и окружных управлений», изданном министерством государственных имуществ в феврале 1861 года в Санкт-Петербурге. Выпускник лесного института (1852), он был записан служащим Самарской палаты государственных имуществ в должности гражданского инженера (с 16 декабря 1858 г.) и чине губернского секретаря (с 11 ноября 1854 г.).
Связи отца писателя с нашей губернией оказались долговечнее, чем предполагалось. Может быть, в таком случае это Иван Иосифович с матерью выбирали место ссылки, зная, что там находится их родственник (это вообще было возможно)? В любом случае несомненно, что по отцовской линии наш герой унаследовал гонор польско-литовского шляхтича.
***
Но родовая линия матери для Среднего Поволжья смотрится, пожалуй, еще более экзотично. Мать будущего писателя была, судя по всему, дочерью бессарабского грека Анастасиоса Панаиотова, носила двойное имя Матильда Стамата (что ставило в затруднение чиновников, указывавших в документах то одну из частей имени, то другую, временами добавляя вторую с припиской «она же») и была младше мужа на шесть лет. Восприемниками рожденного 20 апреля и крещенного через 10 дней младенца Петра стали инженер-технолог Александр Петрович Виноградов и жена коллежского асессора Вера Николаевна Воронова, далее в нашем расследовании никак себя не проявившие.
Что еще можно узнать о том, что происходило в жизни Пети (или как там его называли родители – Пётрэк? Пётрусь? Пётрусек?) в начальную пору его жизни? Ему было два года, когда он потерял младшую сестренку Софью, умершую от оспы в полугодовалом возрасте. Можно предположить, что свое детство самарского барчука Пётр Аркадьевич описал на 120 страницах последней прижизненной художественной – были еще брошюры отчасти публицистического, отчасти научно-популярного характера – книги «Дальние зарницы. Повесть из детских лет» (Москва, 1916). Будем надеяться, рано или поздно книга или ее копия всё же появится в родном городе писателя.
***
Следующие годы оказались наиболее тревожными для всей семьи. Источником тревог стала старшая сестра Петра – Клеопатра. Родившаяся шестью годами ранее Петра в Бессарабии, она окончила Самарскую гимназию и в 1873 году отправилась в Петербург, став слушательницей женских курсов при Императорской медико-хирургической академии (ныне – Военно-медицинская академия имени С. М. Кирова). Здесь 16-летняя Клеопатра, вместо того, чтобы стать врачом, стала… анархисткой. Анархический – советские историки упорно подменяют наименование на «народнический» – кружок сложился еще в Самаре годом ранее.

Стоит отметить, что один из его участников – сын священника и семинарист духовной семинарии Николай Петропавловский. Впоследствии он будет публиковаться под псевдонимом С. Каронин, проза Каронина станет эстетическим ориентиром для Петра Левицкого.

Судя по всему, с антигосударственнической доктриной Клеопатра познакомилась уже в Петербурге, в кружке оренбуржца Голоушева. Лишь несколько позже завязались отношения с единомышленниками из Самары, многие из которых (Н. К. Бух, П. Ф. Чернышев, П. В. Курдюмов, Н. М. Попов) по совпадению учатся как раз в той же медико-хирургической академии и, мало того, на тех же самых женских курсах (Н. А. Юргенсон, М. Г. Никольская и М. Г. Жукова). На каникулы Клеопатра возвращается революционеркой, убежденной в необходимости немедленного разрушения государства.
Для описания дальнейшего приведем развернутую цитату из «Воспоминаний» (1928) самарца Николая Константиновича Буха, который, в свою очередь, цитирует по памяти рассказ Владимира Алексеевича Осипова.
«Осипов рассказал нам о своей женитьбе. Шел он как-то по одной из самарских улиц. Шедшая ему навстречу девушка, совершенно неизвестная, остановила его.
– Ваша фамилия Осипов? – спросила она и, получив утвердительный ответ, продолжала: – А моя фамилия Лукашевич. Я студентка Высших Медицинских курсов. Я знаю, что вы принадлежите к местной революционной организации. […] Я решила покинуть курсы и стать народной учительницей. Но домашние, когда я объявила им об этом решении, перепугались, подозревая, что я принимаю участие в революционном движении. Они объявили меня под домашним арестом и грозят осуществить свои родительские права, если в этом встретится надобность, при содействии полиции и жандармов. Единственный выход из этого положения – фиктивный брак. Не поможете мне в этом?
Осипов согласился. При помощи кружка семинаристов брак был заключен. Отец Лукашевич пришел в бешенство и отчаяние, погибла его единственная дочь. Он поехал к губернатору, рассказал ему о своем горе и просил не выдавать дочери отдельного вида на жительство, признав ее брак фиктивным. Губернатор обещал свое содействие, и Лукашевич после краткого путешествия в народ со своим фиктивным мужем была схвачена и водворена под власть родителей».
Сюжет с «хождением в народ» фиктивных супругов Осиповых летом 1874 года детально описан историком Валентином Сергеевым в сборнике «Вятскому земству – 130 лет». Для «хождения в народ» была выбрана Вятская губерния. Крестьяне «пропагаторов», мягко говоря, не понимали. Образованную вестернизированную молодежь с земледельцами, обитавшими в почти первобытных условиях, разделяла, выражаясь сегодняшним языком, ментальная пропасть.
Важно отметить, что знакомый еще по Самаре врач Португалов обнаружил у Клеопатры Лукашевич признаки развивающегося душевного расстройства. Именно «благодаря» этому заболеванию она была сначала освобождена после ареста (ноябрь 1875 года), а впоследствии не привлекалась к суду по знаменитому «Процессу 193-х». Фиктивный же «муж» Клеопатры, как и треть его подельников, отделался малой кровью, в срок наказания им было зачтено предварительное заключение до суда.
О дальнейшем пишет всё тот же Николай Бух:
«После продолжительного тюремного заключения они естественно вдыхали с жадностью воздух сравнительной свободы. Из моих товарищей по самарскому кружку: Осипов уверял, что, оставаясь на легальной почве, можно, влияя на окружающих людей, принести гораздо больше пользы, чем при кратковременной нелегальной деятельности, когда революционеры гибнут, как мотыльки на огне. Он вернулся в Самару. Здесь его атаковал Лукашевич, отец его фиктивной жены. Четыре года тому назад Лукашевич-отец так ярко протестовал против этого брака, а теперь настоял, чтобы этот фиктивный брак перешёл в реальный. Года два прожили молодые супруги, у них был ребенок. Лукашевич-дочь настаивала, чтобы Осипов вернулся на революционный путь. Осипов упорствовал».
Произошедшее описано суконным газетным языком в № 82 «Самарской газеты» от 23 апреля 1887: «Самарская хроника. Самоубийство и детоубийство посредством угара. 21 апреля, утром, на Алексеевской улице, в доме Вержбицкого, была найдена мертвою с двумя малолетними детьми-сыновьями одна из квартиранток названного дома, г-жа Осипова. По осмотру квартиры оказался найденным на окне спальной комнаты покойных горшок с остывшими угольями, что дало возможность констатировать причину смерти от угара. По заявлению кухарки г-жи Осиповой, последняя с вечера сама внесла горшок с горячими угольями в спальню. Ранее этого Осипова уже давно страдала расстройством умственных способностей, так что есть основание полагать, что самоубийство и детоубийство совершено в припадке умопомешательства, тем более, что покойная оставила после себя записку, которая прямо указывает на ее ненормальность: в записке говорится, что г-жа Осипова отравлена лечившим ее врачом Х-ъ посредством прописанных ей, как больной, микстур».
Долг исследователя обязывает внести уточнения даже тогда, когда перехватывает горло. Из «двоих малолетних детей» сыном был лишь 7-летний Коля. Петр Лукашевич вписан в его восприемники, то есть был его крестным отцом. Вместе с сестрой и крестным сыном писателя погибла 9-летняя Катя. Ее крестным отцом был легендарный Егор Лазарев, прототип Набатова в романе Льва Толстого «Воскресение», в 1918-м министр просвещения самарского КОМУЧа, а с 1919 года – политэмигрант. Лазарев писал Клеопатре Лукашевич из ссылки 1884–1887 гг., обращаясь к ней «кума».
***
По стечению обстоятельств, самоубийство и детоубийство Клеопатра Лукашевич совершила… в день рождения своего младшего брата, которому исполнилось в этот день 23 года.
Два десятка лет спустя младший брат покончившей с собой Клеопатры Пётр Аркадьевич вступил в переписку с историком революционного движения (и бывшим участником «хождения в народ»). Его адресат (С. Ф. Ковалик) сформулировал отношение брата к сестре и ее поступку следующими словами: «Младший ее брат не только признает ее своим учителем, под влиянием которого сформировались его убеждения, но сохранил о ней самое высокое и светлое представление, как о недосягаемом для него идеале. Ужасное преступление, которым она закончила свою жизнь, умертвив вместе с собою двух своих детей, было совершено не из ненависти, а под влиянием самой чистой и высокой любви и свидетельствует не о злой воле, а о величии духа, видимого все время даже и в ненормальном состоянии».
Пётр Аркадьевич сохранил и передал для публикации записки сестры, одну из которых, финальную, стоит привести для завершения темы: «Как хорошо! Как я спокойна. Точно я не умираю, а готовлюсь куда-нибудь с детьми на прогулку, точно удовольствие им большое собираюсь доставить. Зажгла, заклеила дверь с спокойным, радостным чувством. Дети со мной, я забочусь об них. Никто не отнимет их у меня. Боже! Как я счастлива. Мама, я счастлива. Я никогда не была еще так счастлива! О! Не возвращайте нас к жизни, если возможно будет. Я счастлива. Дети что-то приятное грезят. Милые, вы со мной и счастливы. Прощайте… Простите. Не сокрушайтесь, я счастлива. Мне хорошо. Совесть спокойна».
Впрочем, еще до жутких событий 1887-го года Пётр доказал, что и впрямь «признает своим учителем» старшую сестру. Об этом свидетельствует дело, открытое в 1886 году, «О бывшем студенте Киевского университета Петре Лукашевиче». Бывшему студенту инкриминировалась 205-я статья «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных».
Речь шла «О бунте против Власти Верховной», несколько смягчаемом тем, что «злоумышление открыто правительством заблаговременно, так что ни покушений, ни смятений, ни иных вредных последствий не произошло». Вопреки жутким карам, сулимым законодательством (лишение всех прав состояния, каторга, Сибирь…), для Петра всё загадочно обошлось месячным одиночным заключением в Самарском тюремном замке. Может быть, разгадка в том, что папа Аркадий Осипович к этому времени уже статский советник и начальник отделения самарской казенной палаты.
Спустя всего пару лет экс-участник военно-революционного кружка – выражаясь современным языком, террорист – просит у самарского губернатора выдать ему свидетельство для поступления в Ярославский юридический лицей, мало того – затем держать экзамен на кандидата права. Самое, пожалуй, трогательное в прошении, приписка: «При сем представляю две гербовых марки 80 коп. достоинством».
***
Выдержав экзамен, юный кандидат права поступает на государственную службу в ту же контору, в которой трудился его отец, – губернское акцизное управление. Предприятие, с которого ему поручено взимать акцизы, – Богатовский сахарный завод. В его семейной жизни к этому времени тоже происходят изменения. Из Киева Пётр вернулся не только с уголовным обвинением в «бунте против Власти Верховной», но и с супругой. Со слов младшего сына, отец «женился на простой украинской крестьянке».
Документов, подтверждающих или опровергающих ее «простоту», не обнаружено. Но сын – речь о Вадиме Петровиче, продолжившем писательскую династию, – по информации Краткой литературной энциклопедии 1967 года, родился в крестьянской семье. Вступительная же статья к сборнику рассказов Вадима Лукашевича 1972 года ближе к реальности: «Семья была дворянская, интеллигентная...»
Есть суждение, что, выбирая невесту, сыновья ищут в ней черты матери. В случае Петра Лукашевича это суждение подтверждается. Сын Матильды Стаматы стал супругом женщины с именем... Синклитикия. Первенец Петра и Синклитикии, Евгений, появился в год трагедии с Клеопатрой, после которой не прошло и двух месяцев.
В будущем (для нас уже прошлом) Евгений Лукашевич – литературный критик и издательский работник, едва ли не первый исследователь самарской литературы. Забегая вперед, заметим: в семье П. А. Лукашевича будут рождаться исключительно мальчики – Николай (1890), Аркадий (1893), Константин (1895). Рождение ранее упомянутого младшего Вадима (1905) в самарском архиве не отражено. Неудивительно, ибо место рождения, по разным источникам, – не Самара, но либо Киев, либо Владимир.
В 1888-м патриарх семьи, Аркадий Осипович, скончался от воспаления легких. «Дворянин Витебской губернии, Статский Советник [1-я группа чиновников, высшая номенклатура, если сравнивать с армейскими званиями – между полковником и генерал-майором, обращение «ваше высокородие» – чтобы понимать, насколько высоко положение отца нашего героя], лет от рождения 57. Оставил жену: Стамату (она же Матильда) Анастасьевну, урожденную Панаитова 51 года [она проживет до 1905 года]; сына Петра 25 лет, – прихожанин Самарского Римско-католического костела».
Обратим внимание на возраст: единственному сыну не посчастливится его перешагнуть. Покинет мир Пётр Лукашевич в том же возрасте, что и отец, правда, не от воспаления легких, а от физического истощения. Тогда же и по той же причине умрет и его жена. Есть нечто символическое в том, что человек, о котором у нашего героя сохранилось «самое высокое и светлое представление, как о недосягаемом для него идеале», – убийца. Разумеется, «не из ненависти, а под влиянием самой чистой и высокой любви».
Вслед этому логично умереть самому, когда во имя мировой революции и счастья всех трудящихся в жутких муках издыхают миллионы, дети – в первую очередь. У выживших, судя по тщательно оберегаемым истуканам на площадях, ведь тоже останется «самое высокое и светлое представление» об убийцах.
Мы, по крайней мере, знаем точную дату смерти (вернее сказать, гибели) нашего героя. Для сыновей, старшего и младшего, продолживших писательскую династию, такой роскоши – знания даты, хотя бы года, да что там, десятилетия смерти – нам не дано. Для известных нам детей лишь случайно обнаруженный некролог от 4 октября 1962 ставит одного из них в исключительное положение: «Коллектив преподавателей и сотрудников Куйбышевского машиностроительного техникума с глубоким прискорбием извещает о смерти старейшего преподавателя Константина Петровича Лукашевича...»
***
Ко времени, когда документы самарского архива начинают терять нашего героя из вида, к середине 1890-х, Петр Аркадьевич – чиновник со скромным чином и малозначительной должностью. Такое впечатление, что его лишь терпят, памятуя о заслугах отца. Подойдя к рубежу, который сегодня ассоциируют с кризисом среднего возраста, особую гордость он вряд ли испытывает. Но именно теперь, к 36-летию, появится писатель Петр Левицкий. Две книги, изданные в один год (1900) в Москве, открывают новую биографию – биографию писателя. С этого момента речь должна идти не только о судьбе человека, но и о судьбе того, что он написал и напечатал.
Время для такой биографии пока не пришло. Ведь даже библиография произведений Петра Левицкого не составлена. Что, где и когда он напечатал? Информация о журналах, в которых он печатался, есть, допустим, в некрологе, написанном Александром Неверовым. Но Неверов, по сути, лишь перечислил несколько более-менее известных изданий, завершив список словами «и др.». Справедливо ли замечание Неверова: «Известен своими работами в области детской литературы»? Разумеется, да, но он же упоминает запрещенную цензурой повесть «В трудный год» (описание самарского голода в 1891 году). Немало ныне известных книг не было издано при жизни авторов.
Справедливость следующих неверовских слов мы должны принять без оговорок как свидетельство младшего коллеги: «Человек исключительной честности, чуткий, отзывчивый, т. Левицкий обласкал не одного начинающего писателя. К нему шли за советом и указаниями, и получали поддержку».

* Историк литературы, краевед, поэт.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Горестная жизнь плута

Константин ПОЗДНЯКОВ *

Лето – пора отпусков, самое время расслабиться и перевести дух. «Баллада о мошенниках» итальянского писателя Энрико Реммерта ** мне кажется идеальным летним чтением. Это симпатичный плутовской роман, ладно скроенный, хорошо переведенный, а главное – легкий. Даже на предсказуемость сюжета язык не повернется посетовать, потому что с самого начала понятно: сама по себе «большая А» (так герои называют главную аферу, которая позволит им быстро обогатиться) не особенно интересна. Интересны остроумные диалоги персонажей, размышления главного героя, Витторио, о событиях в мире, сатирические портреты недалеких богачей. Текст пестрит отсылками к популярной музыке 1980-х, очевидно, что Реммерт – очередной писатель-меломан, последовательно выстраивающий саундтрек к собственному тексту.

Главных героев, как и в «Золотом теленке», четверо: Витторио, его закадычный приятель Мило, Кристина и дядюшка Гриссино. Последний больше всего подходит на роль эдакого пожилого Остапа Бендера. Гриссино покровительственно наставляет своего племянника Мило, включается в уличные споры из любви к словесным препирательствам, разбрасывается высказываниями, которые звучат вполне в бендеровском духе: «Я не обманываю глупых, не обманываю бедных, не обманываю стариков, нищих, пенсионеров, слабых, больных и так далее. Дело в том, что их уже обманывают все остальные». В общем, дядя призывает чтить Уголовный кодекс. Впрочем, остальные герои, пожалуй, за исключением Кристины, не менее колоритны.
Витторио, бывший филолог, постоянно озадачивает друзей разборами классических произведений или занимательными историями из жизни великих писателей (в самом начале романа он лихо рассказывает Мило анекдот про Яна Потоцкого). Легко представить себе продолжение романа, в котором Витторио становится блогером-филологом, коих сейчас великое множество, и без труда зарабатывает деньги на благодарной аудитории. Благодаря герою-повествователю в речевом обиходе друзей появляется фраза «Шекспир, «Король Лир», действие четвертое, сцена первая». Таким образом приятели припечатывают любую озвученную банальность.
Мило из всех четверых ближе всего к героям первоисточника, испанского плутовского романа. Симпатичный мошенник-неудачник, которому приходится вертеться, чтобы выжить. Идеальная мишень для пройдохи рангом повыше, его хитроумного дядюшки.
Особенно подкупает и подчеркнутая старомодность романа, как-то сглаживающая современные реалии. Главы здесь называются примерно так: «Глава девятая, в которой говорится об алхимике, противоречиях бытия, состоянии вынужденного алкогольного опьянения, верблюдах, пеликанах и рекламных страницах». Перед единственной любовной сценой повествователь предупреждает «великодушного читателя» (да-да, именно так обращается Витторио к нам на протяжении романа, и это тоже подкупает) о том, что, дескать, любой может эпизод пропустить – сюжету это не навредит. Но и всем осмелившимся продолжить чтение эротика не светит – сцена вырезана. Такая вот старая добрая литературная игра. Можно было бы еще написать про кольцевую структуру, но, по-моему, и без этого в рецензии хватает спойлеров.
Летняя Италия, залитые солнцем площади, улочки, по которым блуждают герои, – всё это создает правильную атмосферу неги, покоя. И никакой скуки! Роман написан ритмично, «Баллада» читается на одном дыхании.
Очень здорово, что герои не озлоблены, не жестоки. Их иронический взгляд на мир позволяет пережить и преодолеть многое, сохранив в финале главное – не деньги, конечно же, а крепкую мужскую дружбу, которой ничто не помеха. Ну а если всё вышесказанное показалось вам неинтересным и тривиальным, то извините, но… «Король Лир», действие четвёртое, сцена первая».

* Доктор филологических наук, профессор кафедры журналистики СГСПУ.
** Реммерт Э. Баллада о мошенниках. СПб.: Лимбус Пресс, 2018. – 320 с.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)