June 24th, 2021

Дежавю

Виктор ДОЛОНЬКО

Когда в 1980-м большевики отменили Грушинский, пустили электрички мимо фестивальной поляны без остановок, а саму поляну оцепили сотрудниками милиции, авторы этой блестяще проведенной спецоперации как-то не сразу поняли, что народу требуются объяснения, почему один из самых светлых символов советской молодежи закрыт. Только в 1979 году фестиваль собрал более 100 тысяч человек – и на́ тебе.


[Spoiler (click to open)]
Болтали разное: «фестиваль мешал проведению московской Олимпиады, отвлекая более ста тысяч советских граждан от просмотра спортивных соревнований по телевизору», «фестиваль впервые стал столь массовым, что обком партии охватили сомнения в том, что младший брат комсомол способен его контролировать в достаточной степени». Это при том, что Грушинский к этому времени не был политизирован.
Два года понадобилось для осознания, что подсказка кого-то умного – «вы загнали каэспешников в подполье, своими руками сделав их оппозиционерами» – требует контрмер.
И спустя два года появился замечательный документ «Справка о практике организации клубов самодеятельной песни в Куйбышевской области». Сейчас не столь важно, кто его сочинял, а кто благословил, но в результате было принято решение провести районные смотры авторской песни. Мы с Сашей Новиковым работали еще в университетском «Гаудеамусе», и нас как «неформалов» привлекли к работе в жюри конкурса Октябрьского района.
Я этого никогда не забуду. Обремененные решением партии ответить клеветникам, утверждавшим, что в стране начались гонения на КСП, руководители дворцов культуры, подростковых клубов, школ и ПТУ направили для участия в нем всё, что могло петь. В основном это были народные хоры. Нет, они не пели хором Визбора и Окуджаву, они пели то, что и всегда – русские, татарские, мордовские народные песни. Но ведущий конкурсного концерта торжественно объявлял: «Хор бардов Дворца культуры 4-го ГПЗ».
Это были Ионеско и Беккет в одном стакане!
Да, а чтобы не было разговоров о том, что на конкурсах авторской песни пели исключительно народные песни, выходили солисты этих хоров и пели частушки на собственные вирши. В разгар концерта на сцену влетел гармонист, вопивший частушки: «Пионер завода «Строммашина». Пионерский лагерь «Космос 2». К чему была эта ахинея, я уже не помню, но всякая чушь запоминается на века.
Настоящие барды в этой профанации участия не принимали. Принудить их к этому в ужасные советские годы не хватило административного ресурса, а рубль еще не стал мерилом отсутствия совести.
Идея провалилась. Это признали даже организаторы посмешища.
Прошло сорок лет. Грушинский отменили вновь. Из-за коронавируса. Но позвольте, а зачем собрали толпу на площади Куйбышева на концерт «Любэ»? Почему не отменили «ВолгаФест» с толпами людей без масок? При такой-то заботе о здоровье нации.
Да и при чем здесь какие-то фестивали набережных, даже с канатоходцами? Набережных много – в каждом городе на реке, а Грушинский – единственный. Это самарский народный праздник. Как Новый год.
И опять – конкурсы на местах?
Нравится это руководящим работникам, не нравится, но тот, кто всё это придумал, должен был понять, что его идея в первую же секунду после оглашения начнет обрастать анекдотами об «удобной пандемии с политически образованным вирусом». А те, в свою очередь, непобедимы в деле дискредитации борьбы с эпидемией.
История нашего великого государства должна учить, что «нет оружия сильнее глупости, облеченной в одежды народного анекдота». Должна учить, но не учит.
В тот раз для восстановления шести лет хватило. Правда, это уже было время смуты, названной тогда перестройкой.
***
Можно ли было в этот раз промолчать? Можно. Но я пытался быть услышанным в интервью, которое давал на «Губернии» два месяца назад. Меня спросили, что я считаю сейчас самым важным в культурной политике губернии. Я ответил тогда, что главное, чтобы власть не вмешивалась в ход подготовки Грушинского фестиваля. Помогала ресурсами, но не вмешивалась. Не услышали. Видимо, слишком мягко говорил. А не сказать – это через короткое время услышать: где были «специалисты»? Почему не настояли на другом решении?
И что делать? Опять промолчать, пока какой-то умник этим решением – точнее, совокупностью решений – опять безнаказанно «подставляет» губернатора?

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 24 июня 2021 года, № 13 (210)

Миллион алых роз Вениамина Клецеля

Александр ПЕРЧИКОВ *

Из Иерусалима пришла печальная весть: ушел из жизни художник Вениамин КЛЕЦЕЛЬ.


[Spoiler (click to open)]
Его имя было на слуху у многих самарцев и израильтян. Три города живут в его творчестве, сформировали его как художника – Ташкент, Самара и Иерусалим. Он родился на Украине в городе Первомайске в 1932 году. О том времени одна из его картин – «Воспоминания о детстве»: старенький примус, керосиновая лампа, рыба на сковородке, вдали белые мазанки – приметы небогатого быта тридцатых годов прошлого века.
Во время войны он оказался в эвакуации в Ташкенте, там окончил художественное училище, а потом живописное отделение театрально-художественного института. Во время службы в армии участвовал в нескольких художественных выставках. У него был хороший учитель – Александр Николаевич Волков, автор знаменитой «Гранатовой чайханы». Оттуда, из Ташкента, возникали потом в его полотнах восточные мотивы и яркие краски.
Там же он познакомился с женщиной его судьбы, ставшей его женой и спутницей на всю жизнь – оперной певицей Славой Бондаренко. И когда Слава получила приглашение петь в Куйбышевском театре оперы и балета, они переехали в Куйбышев, где Вениамин быстро стал известным. Почти три десятилетия он создавал здесь свои картины, пронизанные волжским ветром и речными просторами. Яркие краски в его работах напоминали о жизни в Средней Азии, а поиски новых форм самовыражения приводили иногда и к обвинениям в формализме (времена тогда были довольно суровые для творческих людей).
В 1990 году Вениамин и Слава переехали на ПМЖ в Израиль. Ему удалось привезти с собой более 180 работ, но в Иерусалиме, где они поселились, почерк художника изменился, он обрел новое дыхание. Клецель настолько вписался в пейзаж Иерусалима, настолько впитал в себя дух этого вечного города, что его можно назвать не израильским, а именно иерусалимским художником.
Его мастерская находилась в центре города, недалеко от старых кварталов, населенных в основном ультрарелигиозными людьми. Рядом была знаменитая площадь «Давидка» с самодельным минометом времен войны за независимость 1948 года, шумная улица Яффо с главным рынком Иерусалима. Кажется, что оттуда пришли в его картины религиозные евреи в меховых шапках, с молитвенниками в руках. Продавец рыб как будто прямо с рынка «Махане Иегуда». Желто-красные петухи, евреи – едоки арбуза. Быт еврейских местечек и мистический дух города трех религий.
В Иерусалиме изменился его художественный  язык, его стиль. Это можно назвать «примитивизмом», его картины израильского периода отсылают к работам Сутина, Фалька, Шагала, Пиросмани… И это при том, что в каждой работе видна именно его, Клецеля, творческая манера, слышен его голос.
У него было 12 выставок в Иерусалиме и только две в Тель-Авиве. Он не хотел уходить из Иерусалима, в котором ощущал себя органично, который чувствовал душой и сердцем, и где он стал лауреатом премии «Олива Иерусалима» за цикл графических работ.
Кроме того, Вениамин (которого друзья звали Вилли) умел дружить. Его мастерская стала центром притяжения многих творческих людей, у него бывали Игорь Губерман, Юлий Ким, Дина Рубина…
И все эти годы в Иерусалиме, больше 30 лет, Вениамин поддерживал тесные связи с Самарой, в которой прожил почти столько же. В середине 90-х годов прошлого века он приезжал в Самару, где в художественном музее прошла его персональная выставка. И это было только начало.
Мы встретились с ним в Самаре в 2004 году в художественном музее, где у него снова была выставка, организованная директором музея Аннэтой Яковлевной Басс, с которой он дружил. Так получилось, что в том же музее выставили и мою книгу стихов «Город любви», изданную в Самаре издательством «Культурная инициатива» с рисунками Вениамина Клецеля. Мои стихи об Иерусалиме встретились на страницах этой книги с его угловатыми башнями старого города, его стенами и старинными переулками. Потом в 2009 году я написал о нем и о Славе Бондаренко очерк «Шел по городу художник», опубликованный в 6-м номере журнала «Самарские судьбы» за 2009 год и в моей книге «Мы уезжали навсегда».
Его считали и считают своим три города, с которыми он был связан и которые не мог забыть. Перед глазами его высокая, грузная фигура с бородой и развевающимися волосами из-под берета, когда, опираясь на сучковатую палку, он вел нас показывать свой Иерусалим. В этом вечном городе что-то навеки исчезло с его уходом, чего будет всегда не хватать. Но этот город, его миры, предметы и запахи, так же, как и Ташкент и Самара, остался в его картинах – таких ярких, добрых и немного наивных, какой иногда бывает сама жизнь

* Поэт (Израиль).

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 24 июня 2021 года, № 13 (210)