June 20th, 2021

Из новейшего бестиария

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *

ЕГЭбля – животное из разряда хищных и ползучих. Родилось на свет в головах и коридорах чиновников от образования, благополучно слопало десятилетиями складывавшуюся в школах и вузах систему подготовки будущих абитуриентов к получению высшего образования, проникло в юные головы и обосновалось там, как у себя дома. Мором его морили, морозом вымораживали, петициями гнали. Но не выморозили и не выгнали, только едва-едва купировали хвост и подрезали уши.


[Spoiler (click to open)]
1

«В начале жизни школу помню я…» И, разумеется, школьные экзамены. Были ли экзамены переводные – не скажу, забылось, а вот выпускные – помнятся. На тот момент, когда оканчивал школу автор этих строк, выпускных экзаменов было четыре: два обязательных и два по выбору. Обязательные – сочинение и математика, а «по выбору» – в моем случае – литература и история.
Что касается сочинения, то писал я его почти до самого конца школы почти что вслепую. В школе почему-то предполагалось, что этому не учат. В конце концов, кто учит ребенка жевать или работать ложкой? Вот и с сочинением почти такая же история: жить захочешь – и научишься.
В памяти осталось одно сочинение «по картине», которое было задано нам на дом то ли в четвертом, то ли в пятом классе. До сих пор прекрасно помню картину, репродукция которой помещалась в конце школьного учебника по русскому языку. Картина называлась «Спасение знамени» и представляла собой изображение двух или трех подростков, тревожно смотревших в окно комнаты, за которым уже появились первые фашисты. Один из подростков, задрав рубаху, обматывал себя красным полотнищем под одобрительные вздохи товарища или товарищей.
Школьником я был впечатлительным, и спасение знамени ранило меня в самое пионерское сердце, а потому, придя домой, я уселся поудобнее и написал в школьной тетради в линейку целую повесть о том, как сейчас отважные подростки, крадучись огородами, будут пробираться к своим, по пути перегрызут километры колючей проволоки и съедят всю на свете сапожную кирзу, всех обхитрят и обманут, но донесут святыню до партизанского отряда. В общем, спасал я знамя так, как умел, а когда спас, начал ждать заслуженной награды.
И награда нашла героя: прочитавшая сочинение молоденькая учительница русского языка, как казалось, была в полном восторге, читала мою патриотическую поэму про себя и вслух, приводила в пример, а еще через два дня вернула мне мое сочинение с тройкой и красной размашистой записью: «Мне нужен не рассказ, а сочинение по картине!» Так я, признаться, тогда и не понял этого педагогического кульбита, но зато запомнил, что сочинение – это не рассказ, и нечего тут. Поэтика жанра била не в бровь, а в глаз. А вот зато за год до конца школы, на подготовительных курсах в университет, про сочинение всё рассказали: ясно, просто и четко, и поэтому на школьное выпускное сочинение я шел уже, хорошо представляя, что к чему. И никакие шпаргалки, борьбой с которыми, в частности, мотивировали необходимость введения единого государственного по русскому языку, были мне после подготовительных курсов не нужны.
К математике я не готовился: не знал, с чего начинать и чем заканчивать. Списал что мог и получил совершенно незаслуженную четверку: мои школьные учителя были умнее компьютеров и понимали, что у гуманитария Перепёлкина два правых полушария и ни одного левого.
А вот про экзамены «по выбору» можно сказать всего одной фразой: «именины сердца». Правда, в школьном варианте это были еще не именины – так, репетиция, а вот зато на вступительных экзаменах в университет абитуриентов ждали настоящие именины.
На вступительных экзаменах на филфак я получил четырнадцать баллов из пятнадцати: четверку за сочинение и две пятерки – по русскому/литературе и истории. Но запомнились абитуриенту 91-го, прежде всего, не экзаменационные вопросы, а совершенно невероятные прически и наряды тех, кто шел навстречу экзаменующимся в корпусах на Академика Павлова школьникам. Это были они, студенты!
Юноши в драных – но как драных?! Драных совершенно особым образом! – куртках и джинсах, с какими-то огромными значками на груди и таинственными буквами в них – «А», «БэГэ» и прочими. Девушки в головокружительно длинных юбках, с невероятными серьгами и запредельно волнующим смехом. Иногда проходили и преподаватели. Впрочем, нет, не проходили – перемещались, чуть-чуть не касаясь земли, чуть-чуть паря над ней. Неужели свершится чудо, и мы будем одними из них, будем посвящены и тоже отрастим волосы и научимся смеяться этим же смехом? Чур-чур, этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.
Помню, что на консультациях перед экзаменами я жадно читал надписи на столах в аудиториях: ироничные и отчаянные, цензурные и не очень, закавыченные высказывания древних и незакавыченные – недревних. Впрочем, консультации тоже запоминались, потому что сразу погружали в другое интеллектуальное пространство. И хоть экзамены были еще впереди, но ты уже, кажется, чувствовал: скоро Сезам впустит тебя – вот только поднажми плечом на эту тяжелую дверь, вот только сделай два-три шага…
Сдав вступительные экзамены в университет, в августе перед первым курсом я уже начал собираться «на картошку», но здесь выяснилось, что флаг у нас теперь трехцветный (привет тройке за «Спасение знамени»!), президент – свой, российский, а картошку мы больше не убираем, ибо хватит. Началась учеба в университете и – университетские экзамены, про которые разговор особый и не в этот раз.

2

Где-то с начала нулевых хорошо отлаженную и прекрасно работающую систему выпускных школьных экзаменов и вступительных экзаменов в вузы начала трясти мелкая лихорадка. Вначале – едва заметная, но с каждым годом всё более ощутимая. Пытаясь выжить в условиях демографической ямы, вузы отправляли экзаменаторов в школы, и школьники, не успев ничего как следует понять, становились первокурсниками еще до получения аттестатов о среднем образовании.
Борцы с коррупцией то тут, то там хватали за руки тех, кто хотел поживиться на экзаменационной ниве. Попадалась, впрочем, одна мелюзга – крупная рыба давно и ловко научилась обходить все сети в мире. А в чиновничьих кабинетах между тем уже зрела тонкая и замечательная, как все на свете кабинетные идеи, мысль о ее, ЕГЭбли, рождении. Дескать, вот появится на свет ЕГЭбля, и наступит тогда мир во всем мире: коррупционеры иссякнут, Филиппки из Малых Щей поступят в столичные университеты, а заодно государство наведет порядок во всём и объединит всех со всеми.
Последствия рождения ЕГЭбли не замедлили дать о себе знать, во всяком случае – если речь о ЕГЭбле литературной. Как только эта зверюга стала выползать из норы и у нее отросли зубы, вашего покорного слугу перестали приглашать читать лекции школьным учителям. Если до сих пор считалось, что эти лекции необходимы словесникам, чтобы быть в курсе того, о каких проблемах и на каком языке думают сейчас наука и высшая школа, то теперь все эти проблемы и языки оказались никчемушными. Какой там Толстой с Достоевским, полифония и диалектика души? Что такое глубина смысла и нерешенность каких-то там вопросов? Правильные вопросы нерешенными не бывают! И, пожалуйста, не умничайте – с умниками у нас не здесь и не так разговаривают.
Абитуриенты тоже изменились – и абитуриенты, и студенты, и даже выпускники (ЕГЭбля, как вскоре выяснилось, проникает глубоко в организм и не поддается лечению и выветриванию даже за все студенческие годы). Когда-то, еще в самом начале моей преподавательской деятельности, абитуриентка по имени Даша, учившаяся у меня в Школе юного филолога, сделала на одном из занятий вывод, который я потом долго цитировал в качестве педагогической удачи: «Вот, блин, как всё, оказывается, круто связано!»
Но абитуриентам, знакомым с ЕГЭблей, больше не нужно это «всё». Абитуриенты стали разборчивыми и берут на себя ровно столько, сколько нужно, чтобы прокормить ЕГЭблю при встрече с ней. А ведь литература, заметим мы в скобках, это «всё» и есть: все существующие в мире смыслы, которые переживаются и каждый раз заново выстраиваются в новый порядок теми, кто эту самую литературу создает. Позже, уже во время учебы на факультете, таким абитуриентам гораздо сложнее, чем прежним, войти в нормальное академическое состояние и усвоить смысл лекций и семинаров: призрак ЕГЭбли продолжает преследовать их даже тогда, когда следы от её когтей покрываются летним загаром и зарастают новым слоем кожи.
Нечувствительность к смыслам – заметное, но не единственное отрицательное качество нашего зверя из кабинетов. Может быть, в других областях знания это ощущается меньше, а вот в гуманитаристике – ощущается. ЕГЭбля молчалива – она, в принципе, не издает никаких звуков, лишена мимики и равнодушна к интонациям. Она, увы, не способна к диалогу, в силу чего мне иногда кажется, что те, кто её придумал, были неженаты или не замужем, не родили детей и с друзьями у них тоже как-то напряженно. А яблоко от яблони, как известно, недалеко падает.
ЕГЭбля не умеет разговаривать, не отвечает на вопросы, не хвалит и не ругает. На все вопросы у нее ответ один: «Ты с критериями знаком? Ну, вот то-то, если что – приходи на апелляцию!» С критериями-то я знаком, но, забыв почти всё, что я рассказывал когда-то на вступительных экзаменах в университет, хорошо помню, как со мной общались экзаменаторы, как были удивлены и обрадованы, когда, говоря об «Онегине», я сказал, что знаком с комментариями Лотмана и что-то оттуда процитировал, – вот это я запомнил и помню до сих пор. ЕГЭбля не только отучает молодых людей работать со смыслами, она отучает общаться, делает все голоса одинаковыми, а мимику – невыразительной.

3

«Если вы пожелаете увидеть прекраснейший в мире пейзаж, вам надо подняться на верхушку Башни Победы в Читоре. Там с кругового балкона открывается вид на все стороны света. К балкону ведет винтовая лестница, но взойти по ней дерзают лишь те, кто не верит легенде. А легенда гласит следующее. Испокон веков на винтовой лестнице Башни Победы живет некое существо, чувствительное ко всем оттенкам человеческой души и известное под именем А Бао A Ку. Обычно оно спит на нижней ступеньке, но при приближении человека в нем пробуждается таинственная жизнь, и тогда в недрах этого существа начинает теплиться внутренний свет. Одновременно его тело и почти прозрачная кожа приходят в движение…»
Это – Борхес, «Книга вымышленных существ». Открывается существом А Бао A Ку, завершается Цербером и Химерой. На «е» в этой книге один только Единорог.
Будете писать свою «Книгу», начните с сами теперь знаете кого. Не встречались с ней лично – порасспрашивайте детей и племянников, они расскажут вам много интересного. Но главное не забудьте: зверюга эта хищная и ненасытная.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 10 июня 2021 года, № 12 (209)