June 10th, 2021

Венир Кныжов – свидетель Времени

Светлана ШАТУНОВА *

В этом году в Самарском художественном музее и в галерее «Новое пространство» состоялись (и еще запланированы) выставки ушедших самарских художников. Открытием для многих стало творчество Вадима Свешникова, Вячеслава Герасимова, Геннадия Юферева. Среди зрителей выставок – много коллег, друзей, учеников, знавших художников лично, но велик и круг тех, кто впервые слышит эти имена.

Готовясь к открывающейся сегодня юбилейной выставке Венира Романовича КНЫЖОВА (1930–2005), мы с его сыном Алексеем Венировичем (тоже художником и педагогом) перебрали в мастерской сотни живописных работ, понимая, что объем творческого наследия настолько велик, что его невозможно уместить в экспозиционное пространство мраморного зала Самарского художественного музея. Поэтому многое, включая графику, осталось за кадром.


[Spoiler (click to open)]
В экспозицию вошли работы от созданных в 1950-е во время учебы в Пензенском художественном училище и заканчивая началом 2000-х. В основном это портреты современников, пейзажи Заволжья и Кавказа, а также историко-бытовые картины и эскизы к ним.
Путь художника Кныжова складывался последовательно. Когда он учился в седьмом классе, преподаватель черчения И. М. Собачкин организовал в школе кружок по рисованию, учил писать с натуры и работать над композицией. Заметив увлеченность Венира, учитель посоветовал посетить Куйбышевский художественный музей, где на него произвели впечатление полотна Тропинина, Айвазовского, Перова, Нестерова. Потом была изостудия при заводе «Металлист», где инженером-конструктором работал отец.
Окончив семь классов, Венир уезжает в Пензу, успешно сдав экзамены на живописное отделение, становится студентом Пензенского художественного училища имени К. А. Савицкого. На четвертом курсе учебу пришлось оставить из-за призыва в Советскую армию. Служил в Польше, много ездил, видел разрушенные послевоенные города, поросшие бурьяном немецкие оборонительные линии – всё это он зарисовывал, впоследствии наброски послужили материалом для будущих полотен. И у него была возможность копировать трофейные картины.
Окончив с отличием училище, Кныжов делает попытку поступить в Московский художественный институт имени В. И. Сурикова, но не проходит по конкурсу. В 1957-м поступает на живописный факультет Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина. На третьем курсе Кныжов попал в мастерскую, которая раньше называлась батальным классом, руководил Евсей Евсеевич Моисеенко. Здесь преподавали С. Рубо, М. Греков, М. Самокиш, А. Осьмеркин. По старой памяти однокурсники продолжали называть класс батальным. Встреча с Моисеенко оказалась определяющей: он научил создавать большие композиции на военные темы, где важную роль одинаково играют и портрет, и пейзаж. Именно такие полотна станут визитной карточкой художника, с ними он заявит о себе на областных и зональных выставках, вступит в Союз художников.
Дипломной работой Венира Кныжова стала картина «Защитники Севастополя» (1963), для которой было сделано большое количество рисунков, живописных этюдов и эскизов. В каменной расщелине изображены уставшие герои-моряки. Их тяжелые, осевшие фигуры приближены к зрителю: один из них о чем-то задумался, другой, прислонившись к каменной стене, забылся в полусне. В проеме каменоломни – красное зарево: там последние корабли покидают Севастополь. Картина получила высокую оценку в академии, экспонировалась в Москве на Всесоюзной выставке дипломных работ выпускников художественных вузов в 1964 году.
***
После окончания академии Кныжов вернулся в Куйбышев.
В своих живописных работах раскрыл важную страницу в истории Великой Отечественной войны – тему партизанского движения. Большое многофигурное полотно «Дорогами войны» (1985–1989), которое, к сожалению, не вошло в экспозицию выставки, повествует, как отряд партизан покидает деревню. На переднем плане выразительная сцена прощания матери с сыном и мужа с женой. При внешней эмоциональной скупости очень выразительны жесты главных героев: слабые руки матери, протянутые к сыну, он же, словно успокаивая, одной рукой сжимает материнскую, другой – касается щеки жены, их молчаливые взгляды прикованы друг к другу. В левой части картины уходящие партизаны как будто сливаются с пейзажем, растворяются в нем. Выцветшие краски осени, грязь под ногами, опавшие листья, тяжелое нависшее небо вызывают настроение тревоги и неопределенности.

Венир Кныжов. Дорогами войны. 1985–1989

В подобном землистом колорите создана и картина «Защитники Брестской крепости» (1989). На стыке бытового и портретного жанров написана картина «Партизан» (1989).
Хрестоматийной работой художника стала картина Кныжова «Вступление Красной Армии в Самару в 1918 году» (1969), находящаяся в собрании СХМ. Полотно создавалось около года, автор долго вынашивал замысел, изучал архивные материалы, работал над композицией, несколько раз переписывал образы героев. Красная армия вступает в Самару, занятую белочехами. Суровые красноармейцы поднимаются от Волги по брусчатке, их ритмичному шагу вторят штыки винтовок. В правой части картины героев встречают жители города.
На протяжении творческого пути В. Кныжов писал своих современников. На выставке представлены два типа портретов: небольшие камерные, настраивающие на личное общение, и парадные, где герой написан в среде с рабочими атрибутами.
При жизни Венира Романовича его дарование пейзажиста незаслуженно оставалось в тени. Как ученик академической школы художник главенствующее место отводил тематическим картинам, именно их, главным образом, художник показывал на областных и зональных выставках. Во второй половине ХХ века в Самаре ведущим жанром стал пейзаж. Приоритету его во многом поспособствовало творчество корифеев-пейзажистов В. Пурыгина, О. Карташова, Н. Хальзева, Ю. Филиппова, Г. Филатова. У каждого из них сложился свой узнаваемый почерк, определились излюбленные места для пленэра. Кныжова, начиная с конца 1950-х годов, привлекала красота волжских берегов, он не раз писал Молодецкий курган и любимую им Бахилову Поляну.
В 1970-е годы именно в пейзаже художник активно экспериментирует с цветом, применяя опыт французских постимпрессионистов. Смело звучат терпкие, горячие желто-оранжевые оттенки заволжской осени – «Вечер в Жигулях» (1977), «Бахилова Поляна» (1974), «Осенний день в Жигулях» (1970-е).

Венир Кныжов. Осень в Жигулях. 1974

Контрастное цветовое столкновение в небе «Вечера в Жигулях» (1977) напоминает «Небесный бой» Н. Рериха: последние сполохи заходящего солнца подцвечивают облака, под ними расположились уснувшие горы, краски заката улыбаются, отражаясь в вибрирующей воде.
Мы словно входим в полотно «Молодецкий курган» (1971) по тропе, ведущей к вершине. Былинная мощь, билибинская сказочность, отсутствие человека делают этот пейзаж поистине эпическим.
Зачастую в «заволжский рай» художник погружает отдыхающих жителей большого города, сравнивая их с обитателями гогеновского Таити.

Венир Кныжов. За Волгой. 1970-е

***
Кныжов много ездил по стране. В 1961 году он проходил практику на Кавказе, собирал материалы для своих будущих работ. Пейзажи Кавказских гор, созданные в разные годы, не только впечатляют суровым величием, но и обладают романтической притягательностью. Пространство в этих пейзажах, в отличие от волжских просторов, будто сжимается, растет ввысь, лишаясь глубины.
В конце 80-х – начале 90-х годов художник все больше сосредотачивается на лиричном пейзаже, формат становится меньше, краски прозрачнее, снижается цветовая экспрессия, живопись «оголяется», теряя красочную массу («Ранняя весна на Волге», 1989).
В 1991 году Кныжов вместе с самарским пейзажистом Ю. Филипповым отправляется на творческую дачу в Переславль-Залесский. Художника восхитили старые монастыри, там и была написана картина «Никитский монастырь» (1991).
В мастерской художника сохранилось большое количество натюрмортов, созданных в разное время. Натюрморт с крынками и самоваром (1980-е) – будто античный фриз, изображающий шествие, где взгляд перемещается от одного предмета к другому: керамические крынки сменяются металлическим самоваром, те, в свою очередь, – стеклянными бутылками и деревянными ложками. Во всем чувствуется неспешное любование разнообразной фактурой бытовых предметов.
Натюрморты 1990-х – начала 2000-х изобильные, наполненные цветами, фруктами, различными дарами природы, – яркие, декоративные, контрастирующие с темным фоном.
Помимо творчества, важное место в жизни В. Кныжова занимала педагогическая деятельность. Его знают и чтят как выдающегося преподавателя рисунка, живописи и композиции, одного из основателей вечерней художественной школы, а затем и художественного училища, воспитавшего не одно поколение художников в Самаре.
Кныжов пробовал свои силы и в монументальном искусстве: в 1966 году в Куйбышеве окончено строительство Дворца спорта ЦСК ВВС, для художественного оформления которого были приглашены художники из Москвы; наряду с мастерами из столицы работали и куйбышевские: В. Кныжов, Ю. Филиппов, К. Печуричко, Е. Горовых, Н. Хальзев, И. Комиссаров создавали панно, изображающие различные виды спорта, как летние, так и зимние («Утро», «Бокс», «Художественная гимнастика»).
На протяжении 70-х и 80-х годов Венир Романович не раз посещал Болгарию. Специально для города-побратима Самары – Стара-Загоры была написана картина «Проводы Самарского знамени в Болгарию» (1986). В 1988 году побывал на международном пленэре в Стара-Загоре, где наши художники работали с коллегами из Польши, Болгарии, Чехословакии, Австрии, Греции.
***
Спустя десятилетия глядя на полотна художника, особо ощущаешь время, в которое они были созданы. В цветовом решении, в образах героев историко-бытовых картин, в портретах современников, в пейзажах – во всем его приметы. Как писал Максим Горький, «художник – чувствилище своей страны, своего класса, ухо, око и сердце его, он – голос своей эпохи».

* Член Ассоциации искусствоведов России, заведующая научным отделом Самарского художественного музея.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 10 июня 2021 года, № 12 (209)

«Хорошо сидеть под чёрной смородиной»

Зоя КОБОЗЕВА *

Хорошо сидеть под черной смородиной,
Дышать, как буйвол, полными легкими,
Наслаждаться старой, истрепанной «Родиной»
И следить за тучками легкомысленно-легкими.
Хорошо, объедаясь ледяной простоквашею,

Угощают друг друга поцелуями сочными.
Хорошо быть Агашей и дворником Пэтэром,
Без драм, без принципов, без точек зрения…
С. Чёрный

«Спасение и обновление русского народа» лежало в «распластанной лягушке».
Д. Писарев

Всё произошло не в один момент. Эти моменты были слегка разведены во времени. Момент, когда я пришла преподавать на истфак университета и столкнулась с новым типом университетского студента-историка конца 1990-х. И момент, когда я прочитала монографию Ирины Паперно «Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма». Если бы я прочитала монографию перед тем, как прийти на истфак в качестве преподавателя, мне многое было бы понятнее и легче. Понятнее о «текстах поведения», о «социальных типах».


[Spoiler (click to open)]
В середине этой дистанции, между началом преподавательской деятельности и чтением книги, была встреча с одним из моих бывших однокурсников. Он обнаружил меня в весьма запущенном эмоционально состоянии и с фильмом «Общество мертвых поэтов» в отчаянно сжатых ладошках. Этот фильм про нонконформизм, про личность, неповторимую в разные мгновения жизни, которые нужно ловить и смаковать, понимая всю их индивидуальность и мимолетность, про любовь и доброту. Потому что преподаватель должен любить своих учеников, должен отдавать. Но, отдавая, я, молодой преподаватель, ждала самого древнего принципа: за добро – добро. А в результате сидела, смотрела этот фильм и не могла понять, почему же так больно, когда ты сталкиваешься с «типом», с «текстом», природу которого не понимаешь, не понимаешь, почему на добро «тип» отвечает злом. Мне тогда казалось, что «злом».
Сейчас, спустя много лет, когда «тип» этого поколения занял большую часть «опорных пунктов» нашего времени, я поняла, что это не «зло», это просто характеристика «типа»: «ничего личного», то есть тебе никто не стремится и не стремился причинить зло, с тобой никто не борется, тебя просто убирают с дороги, «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Это «нигилист» новой эпохи. Вначале выкинуть всё старое, уничтожить всё старое: душу, традиции, культуру, картину мира, тексты поведения, реверансы, открыточки с коллекциями провинциальных художественных музеев, на которых многие выросли, понимая музейную ценность просто богатством его фондов, книжные полки с томиками стихов Надсона, вязаные коврики, отогнутые мизинчики… И заменить это всё «отжившее», «ветхозаветное» – своей новой культурой.
Старо, как мир: «мы свой, мы новый мир построим». И вот эту фразу и сказал мне мой однокурсник: «Всё это старо, как мир, ты что!» Однокурсник был представителем истфака конца 1980-х. Юноша, взрослый, с дипломатом, набитым раритетными книгами, библиографической редкостью, которые он где-то постоянно добывал. Вытащил из дипломата потрепанную книжку Мерля, тоже тогда библиографическую редкость, и спросил: «Ты разве не читала роман Мерля «За стеклом», про Сорбонну 1960-х? В этом романе Робером Мерлем, преподавателем, уже были описаны все эти студенческие типы и их желания. Всё старо, как мир. Всё это уже было».
Я не читала Робера Мерля. То, что однокурсник предположил, что я могла его читать, уже было комплиментом и знаком уважения, потому что на первом курсе он, поправив очки, заявил мне, что я женщина не в его вкусе. А я просто не думала, что за три года моей аспирантуры, то есть за период, отделявший мои студенческие годы от нового поколения студентов, перед которыми я выйду на кафедру как преподаватель, истфак так изменится, придёт новый «тип», и я, как в романе «За стеклом», стану «реаком и ископаемым». Мне – 26, им – 17, 9–10 лет между нами. Но мы – разные «типы» и разные «тексты».
***
Большей остроты разницы «текстов», как тогда, в конце 1990-х, я никогда не ощущала. Это было время, когда входил в нашу жизнь новый «тип», как говорила моя мама, тех, кого нужно пожалеть, кто «не был пионером». Но теперь жалеть нужно нас, мама. Ничего личного. Просто всех нас, старый текст, выкидывают эти «нигилисты». Не потому что мы им враждебны, с нами даже никто и бороться не хочет. Мы – просто «реаки и ископаемые». Такой вот тип. Даже если бы я сразу прочитала Ирину Паперно о нигилистах и разночинцах второй половины XIX века и Робера Мерля о студентах 1960-х, мне бы легче не стало. Если честно, я еще не придумала, как мне с моим текстом жить среди их текстов.
1860-е И. Паперно называет «поворотным временем» в русской культуре, временем формирования «нового человека». На «культурной сцене» в 1860-е появляется разночинная интеллигенция, объединенная духом неприятия того социального порядка, который царил в Российской империи.
«В 1857 году Елена Штакеншнейдер [дочь придворного архитектора, мать которой держала литературный салон] жаловалась в своем дневнике: «Я однажды отважилась сказать моим подругам, что не люблю Некрасова; что не люблю Герцена – не отважилась бы. [...] Мы имеем теперь две цензуры и как бы два правительства, и которое строже – трудно сказать. Те, бритые и с орденом на шее гоголевские чиновники отходят на второй план, а на сцену выступают новые, с бакенами и без орденов на шее, и они в одно и то же время и блюстители порядка, и блюстители беспорядка. В интеллектуальной сфере «новые» строили свой образ негативно-радикальным отрицанием старого времени, со всеми его верованиями и традициями».
Дорогие друзья, вы уже начинаете ощущать аналогии?
И далее И. Паперно излагает учение о типах, которое появляется в эпоху реализма. Вообще, каждое предложение – не абзац, не мысль, а каждое предложение монографии Паперно – характеризует этот новый «тип», который вошел и в нашу с вами жизнь. Можно просто читать – и узнавать. От этого легче если и станет, то только в том, что мы поймем: всё старо, как мир. И даже изучено. Но нам придется умереть. И расчистить дорогу типу.
И. Паперно артикулирует вопрос: каков же был этот тип в повседневной жизни? «По определению одного из современников, личность нового типа строилась на «трех ипостасях» идеала, провозглашенного романом «Что делать?», – «свобода мысли», «развитая подруга жизни» и «разумный труд».
Мы видим эту «свободу мысли» в культурном пространстве нашего города, да и страны. Это мода на мысль и свободу. Это какая-то настолько обескураживающая поверхностность, что ее в принципе невозможно назвать ни мыслью, ни свободой. Главный принцип: удивите меня. Назовите рассказ лектора сторителлингом, а дискуссию – батлом. Как-то так. С «развитыми подругами» – их опишу далее. Они даже в нашей жизни – на одно лицо, один тип, один текст. Мода. Такая очень конформистская мода, которую нетрудно скопировать, которая читается легко. Чтобы «быть в теме», достаточно… Сейчас опишу. Вернее, процитирую.
«Желание ни в чем не походить на презренных филистеров простиралось на самую внешность новых людей и, таким образом, появились те пресловутые нигилистические костюмы, в которых щеголяла молодежь в течение 60-х и 70-х годов. Пледы и сучковатые дубинки, стриженные волосы и космы сзади до плеч, синие очки, шляпы и конфедератки, – боже, в каком поэтическом ореоле рисовалось все это в те времена и как заставляло биться молодые сердца». Замечательное (неодобрительное) описание женщины-нигилистки появилось в газете «Весть» в 1864 году: большинство нигилисток лишены женской грации и не имеют нужды намеренно культивировать дурные манеры, они безвкусно и грязно одеты, редко моют руки и никогда не чистят ногти, часто носят очки, стригут (а иногда и бреют) волосы... Они читают почти исключительно Фейербаха и Бюхнера, презирают искусство, обращаются к молодым людям на «ты», не стесняются в выражениях, живут самостоятельно или в фаланстерах и говорят более всего об эксплуатации труда, абсурдности институции семьи и брака, и об анатомии».
***
Я так увлеклась портретом «нигилистки», что посвятила этому лекцию «Не женитесь на курсистках!». То есть все-таки на курсистках жениться нельзя. А о Чернышевском, людях его круга, о социальных комплексах неполноценности, то есть о том, чего не было в детстве у этих людей, чего они были лишены, что не давало им оказываться на равных позициях с утонченной русской аристократией, что сводило их с ума, заставляло краснеть – к примеру, неумение говорить на французском без акцента и неловкость манер, – обо всём этом можно почитать в замечательной проницательной и тонкой монографии И. Паперно. И закончить изучение типа романом Мерля «За стеклом».
Но если бы наша жизнь состояла из одних только «новых людей», то мы бы не держали под подушкой томик «Евгения Онегина» и не ублажали свои уставшие от «новых людей» вкус и слух милыми строками: «Мой дядя самых честных правил…». То есть они есть, они хотят добычи, как и любой вид, агрессивно выживают. Но читать будут вечно не роман «Что делать», а «Алина, сжальтесь надо мною, не смею требовать любви».
Плоха та картина, которую легко скопировать. Плох тот текст, который поддается тиражированию. Но и про нас, про тех, кто ощущает себя уходящей натурой, можно тоже сказать словами Саши Чёрного: «Как мелко и тинисто в вашем фарватере, Набитом глупостью и предрассудками».
Мой тот «новый студент», «новый человек», с которым я впервые столкнулась в конце 1990-х, сейчас вырос и сформировал новый культурный текст города. Который легко скопировать, узнать, стать его частью, тиражировать; то есть «быть в теме» – очень легко. И, надо отдать должное, любое тиражирование – это труд. Тут нет места прекрасному созерцанию, меланхолии, иль русской хандре, сплину, лени, «недорослям князьям Голицинам». Это поколение активных деятелей. Они же не были пионерами. Именно старшее поколение, предавшее концепт счастливого будущего, бросившее их в рынок, в выживание, сделало их активными и в чем-то жестокими или жесткими. Но что я от них ждала и жду? Просто признания в любви. Потому что на добро нужно всегда – в любые эпохи сломов старого и строительств нового, в диалоге между разными культурными текстами – на добро нужно отвечать добром. «О, капитан мой, капитан…»
В русской культуре второй половины XIX века сформировалась некая бинарная оппозиция: «курсистка – кисейная барышня». С каким типом я себя ассоциирую? По обстоятельствам. Иногда хочется быть «курсисткой», независимой, профессиональной, сильной. А порой я с удовольствием рушусь в «кисейную барышню», люблю, рыдаю, ревную, ахаю, прячусь, читаю дурацкие романы, смотрю глупые ужастики, засыпаю на первой же странице умных книжек, даю себе клятвы написать научную монографию, но строчу в «Фейсбуке» рассказики про шорохи леса и осеннюю дрожь и про свою кисейную растерянность перед мчащейся, как оголтелая, жизнью…

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 10 июня 2021 года, № 12 (209)