June 2nd, 2021

Безыскусное искусство Александра Канторова

Дмитрий ДЯТЛОВ *

«Его музыкальные достоинства никогда не вызывали сомнения, но он производил впечатление буквально дышащего воздухом какой-то другой планеты, и сопровождавший его ореол таинственности многих озадачивал». Такое впечатление производил на музыкальную критику французский пианист Пьер Ален Волонда́, лауреат конкурса королевы Елизаветы в Брюсселе, а впоследствии – музыкальный педагог. Эти слова в полной мере можно отнести и к его знаменитому ныне ученику Александру КАНТОРОВУ.


[Spoiler (click to open)]Никак не умаляя заслуги Рены Шерешевской, последнего по времени учителя Канторова, стоит вспомнить и остальных: скрипача и дирижера Жан-Жака Канторова – отца пианиста, русского профессора Игоря Лазько и Фрэнка Брэйли, обладателя Гран-при конкурса королевы Елизаветы. Среди учителей Канторова были музыканты и с азиатскими корнями. Общение с представителями разных национальных школ, с музыкантами-педагогами и концертирующими пианистами, дирижерами и ансамблистами сформировало уникального артиста.
Его профессиональная карьера началась довольно рано. С 11 лет – профессиональные занятия на фортепиано (до этого были уроки в частной консерватории и атмосфера домашнего музицирования в семье скрипачей), а с 16 – сольные концерты и выступления с различными оркестрами (нередко под управлением отца).
В класс к Рене Шерешевской Александр Канторов пришел, будучи уже сложившимся артистом. Его соученик Люка Дебарг, лауреат XV конкурса имени Чайковского, привез в 2015 году из Москвы яркие впечатления, которые стали мотивацией для 12-летнего музыканта. Канторов, желая стать причастным истории знаменитого на весь мир музыкального форума, стал готовиться к своему первому в жизни конкурсу.
С первого выступления московская публика увидела в молодом пианисте неординарного артиста и гениально одаренного музыканта. При этом в Канторове абсолютно отсутствовал дух соревнования, он не хотел быть лучшим, он просто играл музыку. По его словам, во время конкурса было стремление сыграть свой лучший концерт. И это удалось: Александру Канторову были присуждены первая премия и золотая медаль. Гран-при как лучшему музыканту конкурса среди всех номинаций подтвердил его абсолютную победу. Это произошло впервые за всю историю музыкального состязания.
С 2019 года начался новый этап музыкальной карьеры Александра Канторова. Даже пандемия не смогла помешать его восхождению на музыкальный Олимп. В 2020 году звукозаписывающая фирма BIS, с которой музыкант сотрудничает с 2015 года, выпустила диск с исполнением рапсодий Брамса, Бартока и Листа, а также Второй сонаты Брамса.
Диск À la russe (с музыкой Рахманинова, Чайковского и Стравинского), записанный в 2017-м, получил множество откликов критики и награды крупных музыкальных журналов. Эту запись стоит найти в Сети: хрестоматийные произведения музыкальной классики в исполнении Александра Канторова приобретают абсолютно новое и чрезвычайно живое звучание. Слушаем ли мы рахманиновскую сонату, пьесы Стравинского или Чайковского, в звучании каждой находим особую уникальную атмосферу, свой определенный характер, тонкость штриха и точность звукового образа. Обращает на себя внимание характер туше, всегда индивидуально окрашенный в зависимости от содержания музыки. Иногда кажется, что звук имеет способность улыбаться или хмуриться, по-человечески радоваться или скорбеть. Фортепианный звук Канторова физиономически конкретен, мимически точен, пластичен и выразителен, подобно актерскому жесту.
11 мая состоялся концерт Канторова в Зале имени Чайковского. По сложившейся традиции концерт транслировался на сайте Московской филармонии. Это была долгожданная встреча московской публики и любимого артиста в сольном концерте (в Москве Канторов частый гость, но по большей части играющий в сопровождении оркестра). В программе концерта – Рапсодии Й. Брамса, его же обработка для левой руки баховской Чаконы и Третья соната. В завершение концерта Канторов исполнил блестящую листовскую транскрипцию Danse macabre К. Сен-Санса (к обработке приложил руку и Владимир Горовиц).
Программа концерта представила искусство пианиста с разных сторон: тонкость и глубина прочтения миниатюр, симфонический масштаб и объем звучания пятичастной сонаты, ясная структурность и пластическая стройность барочной формы в романтическом изложении, предельная точность радикальной виртуозности знаменитого переложения поэмы Сен-Санса.
При всем уважении к искусству «последнего романтика» (да простят поклонники Владимира Горовица), пианизм Александра Канторова значительно выше и качественней (пианизм Горовица был подчас неряшлив и грешил эпатажем, за что и снискал любовь широкой аудитории). Но дело не только в этом, весь необычайно богатый профессиональный ресурс Канторов ставит на службу музыкальной художественной идее. Что бы он ни играл – чудовищную в своей виртуозности и при этом реалистически достоверную звуковую фреску Сен-Санса-Листа-Горовица или тончайшую в интимном высказывании миниатюру Брамса, – везде остается верен музыке как таковой, везде становится проводником звуковых энергий музыкального смысла. Его игра так естественна, проста, сильна и в том правдива, что невольно думаешь о безыскусности его искусства, о том, что Александру Канторову все дается свыше, а через его игру – и нам.
Московский клавирабенд артиста доступен на сайте www.meloman.ru.

* Пианист, музыковед. Доктор искусствоведения, профессор СГИК. Член Союза композиторов и Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 27 мая 2021 года, № 11 (208)

Трижды два мирка

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *

Только что московское издательство «Энас-Книга» сделало неожиданный подарок читателям «12+». Подарок – всем, но самарцам – в особенности, потому что автор книги, увидевшей свет в 1915 году и с тех пор не переиздававшейся, в Самаре родился, провел большую часть своей, в общем, недолгой жизни, скончался и был похоронен на давно уже разрушенном Всехсвятском кладбище. А еще – родил сына, памятник которому стоит в самом центре Москвы, а книги, написанные этим сыном, вышли уже, наверное, даже не тысячными, а миллионными тиражами.

В декабре 1903 года третьекурсник Санкт-Петербургского технологического института Алексей Н. Толстой получил письмо из московской редакции изданий Товарищества И. Д. Сытина. Письмо начиналось словами: «Милостивый государь Алексей Николаевич, будьте добры уведомить госпожу Бостром, что фирма Сытина с готовностью принимает к изданию рукопись ее «Два мирка» и просит сообщить условия автора».
Нет сомнения в том, что адресат письма сейчас же и с большим удовольствием исполнил это поручение, ведь госпожа БОСТРОМ – она же его мать Александра Леонтьевна Толстая – давным-давно хлопотала и об издании этой книги: знакомилась с редакторами, обивала пороги, писала письма. Вот только удалось ли ей подержать в руках эту долгожданную книжечку – вопрос пока что открытый.
В экспозиции самарского музея Толстых представлено издание 1917 года, в предисловии к настоящему переизданию «Энас-Книги» в качестве даты, когда книга вышла на свет, называется 1915-й. И были ли другие, более ранние издания, сказать пока что затруднительно, ответ на этот вопрос надо искать. Но как бы то ни было, книга вышла, и если её и не сумела подержать в руках матушка Алексея Толстого, скончавшаяся в 1906-м, то, вне всяких сомнений, держал в руках он, ее сын. И не просто держал, но и был ее внимательным читателем.

Александра Леонтьевна Бостром

[Spoiler (click to open)]
1

А. Л. Толстая писала свои «Мирки» в самом начале ХХ века. Позади были жизнь в родительском доме, замужество, рождение четверых детей, бегство беременной (!) от мужа к любовнику, рождение еще одного сына – будущего автора «Золотого ключика», почти 20-летнее заточение на деревенском хуторе и возвращение в городскую жизнь в сорок с хвостиком. Было чему удивиться и что сравнить между собой, и именно это сравнение составило основную канву книги.

Два мирка, о которых писала А. Л. Толстая, – это «мирки» города и деревни, дворян и крестьян, богатых и бедных. Главная героиня повести – девочка из обеспеченной дворянской семьи Соня Костычева, капризная, избалованная и не подозревающая, что совсем рядом, за оградой её дома, живут люди, которые хорошо знакомы с тем, что такое голод, болезни и прочие невзгоды.
Оказавшись в деревне, Соня знакомится с крестьянскими детьми и их жизнью и бытом, долго не может взять в толк, почему те ходят босыми, почему от них дурно пахнет, как можно спать на жесткой скамье без подушки и т. д.
С одной стороны, здесь современному читателю не просто всё хорошо знакомо из истории и литературы гораздо более высокого качества, чем наивные описания «двух мирков» в повести самарской писательницы, которые порой могут показаться пародией на сочинения так называемых писателей-народников. Но есть и другая сторона, и эта сторона представляется довольно любопытной.
Не надо никому рассказывать, что начало ХХI века стало временем еще более стремительного имущественного расслоения, чем столетие назад. Теперь на место прежних богатых пришли сверхбогатые, а на место бедных – сверхбедные. И вот из этой-то перспективы «мирки», описанные А. Л. Толстой, смотрятся совершенно иначе. Какие же это два мирка, вправе спросить наш современник, если аристократка Соня Костычева, немного поморщив нос, завязывает-таки дружеские отношения с босоногими Машей и Оничкой, дарит им подарки, бывает у них в гостях и так далее? А тетка этой самой Сони и вовсе почти на дружеской ноге с местными крестьянами от мала до велика: лечит и крестит их детей, шьет для них пеленки и собирает их у себя на праздники, чтобы развлечь туманными картинками и пьесами собственного сочинения. Вы такое представить можете? Вот то-то. О времена, о нравы! Какие уж тут «два мирка»! Видела бы А. Л. Толстая, какими будут ее «два мирка» столетие спустя, – не поверила бы.
А впрочем, хорошо, что она этого не видела. Как не видела, например, того, как герои ее повести, благостно поющие на клиросе, будут остервенело крушить и этот самый клирос, и всё, что его окружало. Как Оньки, Маши и Гани, которым в 1903-м, когда редакция изданий Товарищества И. Д. Сытина будет разыскивать госпожу сочинительницу, было по десять лет, достигнув 25-летнего возраста, сначала пожгут господские посевы, а потом будут умирать от голода и прятать хлеб от продразверсток. Ну, а потом – как их внуки и правнуки поделятся на тех, кто будет сходить с ума оттого, что им «нечего больше хотеть», и тех, кто будет еле-еле сводить концы с концами.
И наивность письма госпожи сочинительницы тут в самую пору: наивная А. Л. Толстая написала, в сущности, страшную книгу. Страшную не для нее – для нас, которым смотреться в ее книгу – мука мученическая. Потому что в этой книге рассказывается про людей, не разучившихся вести себя как люди. А кто мы такие?

2

Но сначала – не про нас, а про мать и сына.
Как уже было сказано, Алексей Толстой книги матери читал, и читал очень внимательно, не по одному и не по два раза. Читал до того, как начал писать сам, читал и после. А в очерке, написанном вскоре после кончины матери, даже признался, что именно она, эта ее внезапная кончина (А. Л. Толстая умерла летом 1906 года от менингита), во многом и сделала его писателем: «Со дня кончины матери я живу, подчиняясь неведомой мне воле, которая привела меня к моей теперешней жизни».
В материнских книгах – ключи и разгадки очень многих толстовских шифров и тайн. Так, например, внучка А. Н. Толстого Елена Дмитриевна заметила, что из материных «Рассказов бабушки», увидевших свет на страницах журнала «Задушевное слово», сначала в роман «Сестры», а потом и в трилогию «Хождение по мукам» перекочевала, вне всяких сомнений, знакомая читателям фамилия Рощин. Рощина – актриса, игравшая в том числе и на сцене самарского театра. Любимая матушкой Толстого и, видимо, в знак этой любви увековеченная ею в «Рассказов бабушки», откуда понравившуюся ему фамилию позже позаимствует и автор «Хождения по мукам».
А вот в «Двух мирках» другие ключи и шифры. Например, к толстовскому же «Детству Никиты», местами очень заметно написанному по готовой канве материнских книг. Не она ли, «госпожа сочинительница», развесила по стенам те самые портреты, которые висят и у её сына: «А еще были портреты в темных рамах. Бабушка сказала, что это Сонины прадеды и прабабушки. У одного дедушки нос был крючком, как птичий клюв, глаза косые, и он постоянно смотрел на кончик своего носа. Бабушка сказала, что этот прадедушка был очень хороший человек, но Соне он не нравился, потому что был косой и похож на птицу. А на другом портрете была нарисована прадедушкина жена. Волосы у нее были почему-то все белые, а лицо молодое и румяное. Она хитро улыбалась и смотрела своими большими веселыми черными глазами прямо на Соню. И куда бы Соня ни пошла, она всё следила за ней глазами и хитро улыбалась. Соне она тоже не нравилась, и она называла её «хитрая бабушка». Зато рядом с хитрой висела другая бабушка в большом белом чепце, с табакеркой в руке. Она так ласково улыбалась Соне, что Соня подолгу простаивала перед портретом бабушки с табакеркой»?
А теперь откройте «Детство Никиты» и пройдите вместе с его героем на «старую» половину дома. Прошли? А теперь – поднимите глаза на стену.
Или вот такой, например, фрагмент из повести Алексея Н. Толстого: «Вечером Никита рассматривал картинки в «Ниве» и читал объяснения к картинкам. Интересного было мало. Вот нарисовано: стоит женщина на крыльце с голыми до локтя руками; в волосах у нее – цветы, на плече и у ног – голуби. Через забор скалит зубы какой-то человек с ружьем за плечами. Самое скучное в этой картинке то, что никак нельзя понять, для чего она нарисована.
В объяснении сказано: «Кто из вас не видал домашних голубей, этих истинных друзей человека? (Далее про голубей Никита пропустил.) Кто поутру не любил бросать зернышки этим птицам? Талантливый немецкий художник, Ганс Вурст, изобразил один из таких моментов. Молодая Эльза, дочь пастора, вышла на крыльцо. Голуби увидели свою любимицу и радостно летят к ее ногам. Посмотрите – один сел на ее плечо, другие клюют из ее руки. Молодой сосед, охотник, любуется украдкой на эту картину». Никите представилось, что эта Эльза покормит, покормит голубей и делать ей больше нечего – скука. Отец ее, пастор, тоже где-нибудь в комнатке – сидит на стуле и зевает от скуки. А молодой сосед оскалился, точно у него живот болит, да так и пойдет, оскалясь, по дорожке, и ружье у него не стреляет, конечно. Небо на картинке серое и свет солнца – серый. Никита помуслил карандаш и нарисовал дочери пастора усы».
Надо заметить, что исследователи Толстого сломали голову, разыскивая эту самую картинку в «Ниве», каждому хотелось найти её первым! Но – нет, не судьба! А теперь откройте «Два мирка». Открыли? И найдите начало третьей части «Соня в Отрадном». А еще посмотрите на иллюстрацию художника З. Е. Пичугина (книга выпущена с теми же иллюстрациями, с какими она вышла и век назад). Ну и как? Нет, копирования нет, и искать его, разумеется, не нужно. Копирования нет, а вот канва – есть, и канва – материнская.
А теперь время сказать о том, где и как Алексей Н. Толстой от этой канвы удаляется. В науке для этого хода конем есть много умных терминов: двуголосость, разноречие, чужое слово… Других слов – не чужих и не двуголосых – мы сегодня просто не воспринимаем. Нам подай такого, чтобы сквозь авторскую речь просвечивала чья-то еще, чтобы – разноголосица и полифония. И у Толстого всего этого – пруд пруди, а в этом пруду – черепаха Тортилла и золотой ключик. А вот у госпожи сочинительницы ничего этого нет, и ее слово, как и слово Тортиллы, – одноголосое и оттого беспомощное. А если спросите, почему, «товарищи ученые» расскажут вам много всего интересного – про схематизм изображения человека, про однолинейность и плоский взгляд. И всё это, конечно, так и есть. Но вот что еще мне кажется: потому и однолинейность, что не к чему было лукавить и кривить душой. Госпоже сочинительнице – не к чему. А вот уже ее сын овладел этим мастерством, и овладел с лихвой. Только поэтому и выжил, и не просто выжил, а сел нога на ногу в самом центре Москвы, в двух шагах от Гоголевского бульвара.

3

А вот теперь про нас. Иногда на экскурсиях в музее мне задают вопросы. Спрашивают, например, богато ли они жили. «Они» – семья юного Алексея Н. Толстого, его матушка Александра Леонтьевна и отчим Алексей Аполлонович. И тогда я, как правило, произношу одну и ту же фразу: «Я не могу ответить на ваш вопрос».
– Почему?
– Понимаете, они жили совсем по-другому. Ну вот, например. С одной стороны, в собственности городская усадьба из двух домов и флигеля, кухарка, садовник, дворник, горничная. А с другой – «галоши прохудились, но я, пожалуй, доношу до лета». Другое сознание, понимаете, а отсюда – другие привычки и представления о том же богатстве.
Но богатство, конечно, не главное. И прочитав теперь «Два мирка», я понял это с еще большей ясностью. Другость этих людей заключалась в том, что им нечего было скрывать и стыдиться, они не писали доносов и не прислушивались к шагам за дверью. Не оттого ли нам они кажутся наивными и однотонными? Таков и их «мирок» – ясный и прозрачный, и никакая наивность не в силах замутить этой прозрачности. Ну, а что до нашего «мирка», здесь вы и сами всё прекрасно знаете. И вот эта-то война миров и представляется мне главной героиней и основным сюжетным ходом переиздания в 2021 году книги Александры Бостром.


* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 27 мая 2021 года, № 11 (208)