May 21st, 2021

Богословие грешников: Федор Павлович Карамазов

Геннадий КАРПЕНКО *

Традиционно, когда обращаются к религиозно-философской проблематике романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы», прежде всего имеют в виду братьев Алешу, Ивана, Митю и даже Смердякова, взгляды которых в их сложном переплетении, сопряжении и отталкивании помогают писателю выразить собственное мировидение. Из этого семейного гнезда как-то выпадает отец – Федор Павлович Карамазов: при интерпретации романа ему отводится роль или отрицательного героя, «сладострастного насекомого» в человеческом обличье (каким он, безусловно, в своих поступках и является), или аргумента в споре братьев о человеке, а именно о том, каким не должен быть человек.

Эрнст Неизвестный. Достоевский

[Spoiler (click to open)]
Между тем отец Карамазовых – Федор Павлович – представляет собой самостоятельную фигуру романа и может быть рассмотрен как особый религиозный тип, как тип «русского мальчика», который решает метафизические проблемы, «всё те же вопросы, только с другого конца» (Достоевский). Смысл его образа открывается в контексте апофатического богословия, «богословия неприличия», о котором писал Псевдо-Дионисий Ареопагит, полагавший, что для «показательства» бытия Бога больше подходят отрицательные суждения, а также «предметы» низшие и презренные, такие, например, как животные, насекомые, черви. Вот к такому – в религиозном смысле – разряду и принадлежит Федор Павлович Карамазов.
Дело в том, что «Братья Карамазовы» – это роман не просто о человеке как он есть в своем смиренном и разнузданном многообразии, а о стремлении человека оправдать духовность бытия, найти бытию и собственному существованию обоснование в высших ценностях, или, по словам И. Канта, «в небе над головой». Но как можно утвердить незыблемую истину в мире, погрязшем в грехе? Есть ли «небесный свет» в «сладострастии насекомого»? Если Бог действует избирательно и оставляет без своего покрова грешника, то тогда Его просто нет в мире, Он – пустое место бытия.
Многие герои романа бытие Бога первоначально рассматривают как гносеологическую проблему, как проблему ума: надо вопрос разрешить. В то время как, по Достоевскому, это в большей степени не гносеологическая проблема, а экзистенциальная, и ее решение лежит в плоскости личной судьбы и неустранимого страдания. Один из вариантов ее решения – самый трагический – и воплощен в судьбе Федора Павловича Карамазова.
***
Карамазов-отец представлен в романе в двух измерениях: извне и изнутри, дан в восприятии, оценке других и в самовыражении, в голосе своего «Я». Во внешней, фабульной жизни Федор Павлович предстает как «странный тип, довольно часто, однако, встречающийся, именно тип человека не только дрянного и развратного, но вместе с тем и бестолкового», тип «сладострастнейшего человека во всю свою жизнь, в один миг готового прильнуть к какой угодно юбке, только бы та его поманила».

Илья Глазунов. Федор Павлович Карамазов. 1982

Примечательно, что Достоевский настойчиво указывает на своеобразную типичность Федора Павловича: он есть воплощение естественного человеческого греха, однако чего-то абсолютно стыдного, о чем в нормальном обществе даже говорить неприлично. Дети с детства росли с мыслью, что «отец у них какой-то такой, о котором даже и говорить стыдно».
Но, живя в разврате и пьянстве, Федор Павлович тем не менее как «природно стыдливый человек» не только осознавал свою греховность, но и собственную смерть мыслил как попадание в ад, то есть верил в наличие высшей правды и Божьей справедливости. «Ступай, – говорит он Алеше, отправляя его в монастырь, – доберись там до правды, да и приди рассказать».
Добраться своим путем до правды стремится и Федор Павлович. Его стремление к правде связано с раздвоением: он хочет прийти к правде и путем мысли, и – с большим (мучительным сладострастным) удовольствием – путем плоти. Ерничая, Федор Павлович пытается решить логическую задачу и из нее вывести правду о мире. Его волнует вопрос: ад с потолком или без потолка, с крючьями или без крючьев?
«Ведь там в монастыре иноки, наверно, полагают, что в аде, например, есть потолок. А я вот готов поверить в ад только чтобы без потолка… Ну, а коли нет потолка, стало быть, нет и крючьев. А коли нет крючьев, стало быть, и все побоку, значит, опять невероятно: кто же меня тогда крючьями потащит, потому что если уж меня не потащат, то что ж тогда будет, где же правда на свете?»
Федор Павлович ставит, казалось бы, странный вопрос, от решения которого должна зависеть судьба справедливости в мире. Но своим нелепым вопрошанием герой только обнажает нелепость человеческих притязаний решить умственным путем мировую загадку. Гносеология (интеллектуальная самоуверенность) открывает лазейку для человека, дает ему возможность посредством понятийного аппарата и ценностных спекуляций оправдать любое свое существование и действие. Постановка вопроса и ответ на него ставят мироустройство в зависимость от человека: тогда ведь мироздание можно строить и по логике Федора Павловича («ад без потолка»), и по логике иноков («ад с потолком»). Но в любом случае ценности мира будут зависеть только от человека. Следовательно, все ценности выдуманы, изобретены человеком точно так же, как и сам Бог.

Александр Алексеев. Прошлое Федора Павловича Карамазова. 1929

***
Этой лазейкой удачно пользуются герои. Так, Иван научно успешно решает богословский вопрос о превращении государства в церковь, о трансформации общества в миролюбивое братство, но его «странная статья» в итоге, как выяснилось, оказалась «лишь дерзким фарсом и насмешкой». Смердяков убедительно говорит о том, что вера в Бога – это придуманная, «головная» идея, от которой в нужный момент с пользой для себя, ради собственного спасения можно отказаться, а потом снова вернуться к ней без ущерба для собственной души. Их суждения ничем не отличаются от убеждений монахов, выстраивающих при помощи тонких богословских спекуляций «монастырь с лазейкой».
Федор Павлович Карамазов хочет вывернуть наизнанку человеческую логику, он «держит ум во аде» и надеется, что и в грехе, в бесстыдстве его не оставит Бог. Он отказывается от традиционных форм богопознания и аскезы. Его путь к Богу лежит в «апофатической» плоскости. Для него падение в грех, в бездну – это последний способ доказать бытие Бога и духовно оправдать мир.
Аргументом в споре с человеческой логикой является восставшее естество, плоть человеческая, которую никакой логикой не поправить. Вот эту естественную природу человека, природу пола в ее экстатическом буйстве, и выставляет напоказ Федор Павлович. «Безудерж», бунт плоти, жизнь в бесстыдстве – всё это оборотная сторона стыда, понимаемого русской религиозной традицией как голос Бога в человеке. Сопряженность бесстыдства и стыда сознает в себе Федор Павлович: «Именно мне все так и кажется, когда я к людям вхожу, что я подлее всех… Вот потому я и шут, от стыда шут, старец великий, от стыда. От мнительности одной я буяню… что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?» – Трудно было и теперь решить: шутит ли он или в самом деле в таком умилении?»; «Я хоть и шут и представляюсь шутом, но я рыцарь чести… Я встать желаю».
Как справедливо замечает Т. М. Горичева, «у Достоевского часто встречается эта трансгрессия стыда в бесстыдство… бесстыдники усиливают «аффект бытия»... Вертикаль «стыда» все еще просвечивает и через это бесстыдство».
***
Федор Павлович Карамазов, как и многие другие, переживает чувство богооставленности, но в ситуации, когда кто-то по наивности или по убеждению доказывает богоприсутствие, всеобщую необходимость придерживаться нравственных норм. Он – монах страсти. «Безудерж» – это его аскеза наоборот, более трудная, чем у монастырских отшельников: «Пескариков кушаете, в день по пескарику, и думаете пескариками Бога купить!.. Не люблю, отцы, фальши, а хочу истины! Но не в пескариках истина, и я это провозгласил! Отцы монахи, зачем поститесь? Зачем вы ждете себе награды на небеси? Так ведь из-за этакой награды и я пойду поститься!»
У Федора Павловича свой монастырь, свой Афон. Если на Афоне, чтобы не искушать монахов, как говорит Карамазов-отец, «не только посещения женщин не полагается, но и совсем не полагается женщин и никаких существ женского рода, курочек, индюшечек, телушечек», то его «монастырь» бывает полон женщин и всегда полон крыс.
Федор Павлович избирает более трудный путь к Богу. Он – новый Адам – доводит грех до естества, тем самым обнажает чуть ли не онтологическую основу человеческой греховности. Если монахи стремятся узреть Бога, поднимаясь в посте и в молитвенном уединении к вершинам духа, то чувство богоприсутствия Федор Павлович хочет пережить, спускаясь в бездну греха. И ему, как и монахам, приоткрывается истина. Он переживает потрясение грешника, подобное тому, которое переживал, например, Чичиков. Но его потрясение связано с первичной ситуацией человеческого грехопадения, доведенного Федором Павловичем до животного естества: «Развратнейший и в сладострастии своем часто жестокий, как злое насекомое, Федор Павлович вдруг ощущал в себе иной раз, пьяными минутами, духовный страх и нравственное сотрясение».
Федор Павлович хочет вернуть мир к аутентичности проблемы греха, поставить человека перед трагическим откровением о неизбежной порочности его природы: «Все ее (скверну) ругают, а все в ней живут, только все тайком, а я открыто».

Анастасия Зыкина. Братья Карамазовы

Карамазов-отец говорит нестерпимую правду о человеке, которую тот не может выдержать и прячет ее. Герои романа так или иначе пытаются прикрыть правду современного Адама или моралью монастыря, или моралью общества и новоявленного философа – приписать себе право судить грешника. Тем самым они отлучают Бога от участия в оправдании человека, упраздняют Того и Другого. Вопрос об образе человека так и остается открытым, но только благодаря жизненному чудовищному эксперименту Федора Павловича в романе сохраняется мысль о том, что и такой – даже «червячный», «насекомный» – человек не лишен образа, созданного по Божьему подобию.

* Литературовед, доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)

Самара в их жизни. Егор Егорович ЛАЗАРЕВ (1855–1937

Александр ЗАВАЛЬНЫЙ *

Будущий народник и эсер родился в селе Грачевка Самарской губернии в семье мельника. Поступил в Самарскую гимназию, но в седьмом классе заявил директору, что учиться больше не желает, и отправился «в народ». Был арестован и привлечен по делу «О революционной пропаганде в империи». В июле 1878 г. за Егором установили строжайший надзор полиции. Вскоре его призвали в армию. В составе Гурийского полка он отличился в боях с турками и был уволен в запас унтер-офицером.

Летом 1883 г. состоялась встреча Лазарева с приехавшим в Самарскую губернию Л. Н. Толстым. Писателю он понравился: «Образован, умен, искренен, горяч». Через год Лазарева арестовали, обвинив в ведении пропаганды во время воинской службы, в «нежелательном влиянии на крестьян», и отправили в московскую Бутырскую тюрьму. Там его несколько раз навещал Толстой. По совету писателя он начал изучать английский язык. Отметим, что Лазарев стал прообразом Набатова в романе «Воскресение».
Отправленный в сибирскую ссылку самарец познакомился в Чите с известным американским писателем Д. Кеннаном. После освобождения в 1886 г. Лазарев вернулся на родину, но вскоре опять был арестован и сослан на пять лет в Сибирь. В 1890 г. он бежал в Америку, где помог Кеннану в подготовке книги «Сибирь и каторга». В 1893 г. на Всемирной выставке в Чикаго Лазарев общался с В. Г. Короленко. Повествование нашего земляка о злоключениях русского крестьянина в Америке легло в основу знаменитого рассказа «Без языка».
Лазарев вел обширную переписку с российскими революционерами. Желая объединить усилия эмигрантов-социалистов, он выехал в Лондон, а затем в Париж, но его снова выслали в Лондон. В 1896 г. женился и переехал в Швейцарию, где у жены были молочная ферма и «кефирное заведение». Продолжал переписываться с Толстым, рассказал ему о своей супруге – горячей поклоннице писателя. После 1905 г. Лазарев вернулся в Россию и вошел в Крестьянскую комиссию при ЦК партии эсеров. В 1910 г. был вновь арестован и выслан за границу. Во время Первой мировой войны, в отличие от большевиков, поддерживал защиту Отечества от внешнего врага.
Февральская революция снова привела Лазарева в Россию. В августе 1917 г. он приехал в Самару, выступил с докладом на 3-м губернском крестьянском съезде. Был избран в Учредительное собрание от Самарской губернии. После установления в Самаре власти Комитета членов Учредительного собрания занял пост управляющего ведомством просвещения. В речи, произнесенной 11 августа 1918 г. на открытии Самарского университета, сказал, что исполнилась мечта всей его жизни. В 1919 г. эмигрировал в Чехословакию. В Праге были напечатаны его воспоминания о Л. Н. Толстом и вышла книга «Моя жизнь».

* Краевед, главный библиограф Самарской областной универсальной научной библиотеки, заслуженный работник культуры России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)