May 19th, 2021

Перекресток Коэнов, или Что лежит в коробке Бартона Финка?

Леонид НЕМЦЕВ *
Текст иллюстрирован кадром из фильма братьев Коэн «Бартон Финк» 1991 года

В 1990 году братья Коэн обдумывали гангстерский нуар «Перекресток Миллера», прокрастинировали, вязли в перипетиях сюжета, попросту пялились в потолок и обсуждали проблемы, которые обычно возникают у сценаристов (вроде того, почему на листе сами собой не появляются вещие буквы или почему сюжеты не удается подсмотреть во сне). Но дело не двигалось несколько месяцев. Они даже залезли в учебники по сценарному мастерству, чего отродясь не делали, изучая возможности кино исключительно на практике.

[Spoiler (click to open)]

В школьные годы у них завелась старенькая камера, на которую они переснимали увиденные фильмы. Это были обрывочные эпизоды с друзьями и соседями, которых удалось уговорить. С этого начинаются великие карьеры, а не с выписок из учебников. Потом Джоэл устроился в контору, которая снимала дешевые ужастики.
Первый фильм братья написали и выпустили в 1984 году. О них говорили, что они не умеют писать, у них даже не соблюдается обычная трехчастная структура. Это та самая структура, которую придумал Аристотель и которую любому советскому школьнику внушали в школе под видом плана к сочинению: вступление, основная часть, заключение. У сценаристов это называется «завязка, кульминация, развязка». В общем, удивительно, что братья Коэн, в роду которых были раввины, не разобрались в такой простой штуке, ведь у нас со школьными сочинениями обычно прокатывало. Кстати, где они?
Итак, учебники по сценарному мастерству немного рассеяли их скуку, потому что им было смешно буквально на каждой странице. Дотошное выполнение советов мастеров до сих пор кажется им высшей формой идиотизма. В этом и проявляется их специфический юмор, уходящий корнями в психоделическую черноту: они наслаждаются человеческим кретинизмом (и даже, скорее, фантазией о нем).
Кретин – первый подручный сценариста, он обязательно создает проблемы, которые потом трудно будет исправить. И хотя вокруг кретина можно слоями накладывать психологию комплексов, философию, прозрения, откровения и этические принципы, в центре любого сюжета (или в шаге от него) всегда будет невообразимый и неправдоподобный, наивный и убежденный идиот, а в двух шагах – сразу десяток. При этом братья Коэн никогда не выверяют материал на фактографическую и документальную точность, а всю философию достают из мешка с общей эрудицией. Конечно, там есть кое-какие ценные вещи, читать они любят, но исключительно по велению сердца.
В итоге «Перекресток Миллера» не двигался с места, зато пригодилась идея со сновидениями. Хотя готовые сюжеты и не снятся, побочно снится много всякой забавной и странной ерунды, которую можно использовать в фильмах. С тех пор в каждом их фильме есть особая ниша с дикими и удивительными сновидениями героев, косвенно связанными с сюжетом.
***
Вдруг у них сложился побочный, отдельный и очень успешный проект – фильм «БАРТОН ФИНК». Сценарий был написан за пару дней и через три недели уже был отделан и готов к использованию. В этом фильме нельзя отличить сновидения от реальных событий. Сценарист, сидя в номере отеля в 1941 году, впадает в творческий кризис, и его сознание само начинает как-то из него выбираться, меняя реальность и превращая ее в ад.
Ныне Бартону Финку исполняется 30 лет (или сразу 80, ведь тот Бартон появился в Новом Голливуде накануне открытия Второго фронта). Похлопаем этому славному парню, давайте споем ему заздравную песню и пожелаем долгих лет жизни. Ведь у сценаристов никак не убавилось проблем. Наоборот, с развитием индустрии сериалов проблем прибавилось, хотя и бартонов финков развелось предостаточно. Надеемся, этому Бартону Финку удалось выжить в своем персональном аду. Да и какие могут быть сомнения, откуда бы было столько фильмов?
Принято говорить, что каждый фильм братьев Коэн многослойный. В основном слои складываются не из полифонии, жанрового разнообразия и философских проблем, они складываются из чисто сценарных идей, реализованных в действиях героев и появлении непредвиденных и совершенно случайных поворотов сюжета и персонажей. Например, рассказчиком в «Большом Лебовски» становится настоящий ковбой с Дикого Запада, не знакомый с героем. Это чистая импровизация, у которой не было объяснения, кроме внятного ощущения, что он здесь не помешает. А какой ковбой помешает типично американскому фильму?
Драматург с социалистическим идеализмом в стиле Бертольда Брехта (он даже любит вставлять в свою речь эпитет «трехгрошовый»), на деле просто занятый заботой о простом человеке, ищущий внимания простого народа – торговцев рыбой, портье и лифтеров, – попадает в Голливуд.
Что это за место? Это место, где писателя вдохновляют многократными дублями выхода на ринг одного и того же борца с пугающим оскалом. Место, где продюсер, выходец из Минска, в одну секунду становится полковником, способным принять командование полком в войне с Германией и Японией. Место, где так жарко, что под обоями течет клейстер, и они отклеиваются. Место, где на всю Калифорнию найдется один комар, который сядет пить кровь с окоченевшего трупа.
Мы давно живем во времена, когда герой перестал быть важным. Важен мир вокруг него, но этот мир может быть точной проекцией его сознания. Разобраться в мире, который стоит за границами выверенного кадра, невозможно. Даже сейчас это куда меньше возможно, а мы говорим о фильме 1991 года. Скажем так, перед нами великое предупреждение. Кухня штампованного сознания не может не быть в высшей степени сюрреальной.
***
И вот перед нами герой. Нерешительный невротик, выброшенный в незнакомые условия, которые с ним сами происходят (как сны снятся сами), а не которыми он руководит. Скучный герой, не способный на великие перемены и подвиги, которые как-никак требуются для всякого нормального героя фильма. Но этот герой фильмы сочиняет. Поэтому при всей видимой статичности его личности с его воображением происходят кульбиты, которые далеко ушли от прежних возможностей кинематографа. Теперь это мир чистой непредсказуемости, неподотчетности и непредвиденности. То есть ад.
Сценарист (за которым прячется Фолкнер) уже достиг успеха, чинно блюет в сортире, а потом разгуливает с бутылкой по горному серпантину, говорит, что каждый глоток – это кирпич, воздвигающий стену, спасающую от грязи. Финку это пока еще не очень понятно.
У братьев Коэн есть особое свойство: всё, что может получить развитие и увести в абсурдную коллизию, непременно будет использовано. На любом перекрестке следует сворачивать на тот путь, который выглядит менее нормальным.
С Финком случается именно то, что обычно случается в кино. Но перед нами как раз сценарист, не способный написать сценарий, пребывающий в творческом ступоре. Тем не менее, он поселяется в отеле, который представляет собой квинтэссенцию сознания голливудских сценаристов. Наверное, этот отель мог бы получить приз как по-настоящему главный герой фильма. Самое удивительное попадание Коэнов, потому что до «Бартона Финка» роль Отеля была не так заметна. Но потом посыпалось: появились фильмы о страшной комнате в отеле, о соседе-маньяке, о внутренней кухне Голливуда и так далее. Это передает фраза соседа, Чарльза Медоуса: «Ты только турист с печатной машинкой, а я тут живу!»
Эта фраза открывает нам весь баланс отношений между «изобретателем» и рабочим материалом, автором и адресатом, сценаристом и человеком из народа. Его следовало послушать. Но Финк так и не дал себе труда просто с ним поговорить, с человеком, для которого он старается писать. А там нечто такое, что и не снилось нашим мудрецам-сценаристам: там настоящий ящик Пандоры, который может смести любой интеллигентный строй рассудка.
Финк отказался заглянуть в коробку, оставленную ему соседом-маньяком (полицейские рассказывают, что все его жертвы были обнаружены без головы и эти головы так и не были найдены). Коробка так и останется нетронутой до конца фильма. Но как она вдохновляет! Финк пишет сценарий, просто сев спиной к окровавленному матрасу. Творит, поставив упакованную коробку перед собой.
В коробке всё то, что необходимо придумать, поэтому открывать ее нельзя. Финк «на контракте», и коробка ему пригодится. Что это за сценарий, мы не узнаем, как и не очень поймем, чему были посвящены его успешные пьесы на Бродвее. Зато Финк уверен, что наконец-то написал что-то большое. Но это Большое всего лишь приводит его в эпицентр драки между матросами и пехотинцами, отправляющимися на войну. А потом Финк возвращается в ад, где его сценарий читают агенты полиции (и один сомневается, что имеет дело с настоящим сценаристом).
***
Следуя логике сновидения, братья Коэн показывают нам нехитрую анекдотическую систему контрактной работы в Голливуде. При одном только подозрении, что она хоть сколько-нибудь реальна, можно погрузиться в тихий ужас. Бартон Финк из него и не выходит. Глава кинокомпании дает ему полную свободу, при малейшей задержке целует ботинок прямо в подошву, а потом зарубает готовый сценарий, едет на войну и предупреждает, что контракт предполагает вечное существование Бартона Финка в процессе изобретения сценария. Так ад хотя бы из формы жаровни и криминального триллера принимает очертания мифа о Сизифе.
Я был бы очень рад найти в фильмах братьев Коэн какую-то философскую подоплеку (да и где ее нет?), скрытую мистерию или путь совершенствования. Но в том и дело, что они чрезвычайно добросовестные работники кино, при этом кино американского. Это кино должно быть привлекательно, зрелищно, оно обязано удивлять, даже напрягать, путать, водить за нос. И, разумеется, приносить доход. Искать у них каббалистические корни бессмысленно. Их фильмы – продукты нескольких эстетических принципов, которые построены на умении весело проводить время, сохраняя любовь к профессии. И за всем стоит бездна иронии. Именно бездна – то есть то, что не имеет дна, не приводит к окончательным ответам.
Братья Коэн ответственно подходят к вопросу жанра и корректно выполняют поставленную задачу. Но их фильмы всегда чуть больше жанровых рамок. Во всех их фильмах создается плотное кольцо насмешки вокруг избранной темы. То есть какой бы жанр нам ни предлагался (нуар, триллер, фильм ужасов, философская драма, вестерн), он всегда окажется внутри едкой и абсурдистской комедии.
И сами создатели стараются так же существовать вне нашего мира, обнимая его снаружи и смеясь над ним. Они как будто говорят каждым своим фильмом: «Когда ты не способен ни на что повлиять, какая разница, насколько ты во всём разобрался и остался ли ты при этом серьезным человеком».
Мне кажется, что разница есть. Высшие смыслы существуют потому, что кто-то их защищает, и разрушаются, когда кто-то над ними смеется. Но как не любить эту фантасмагорию? Все-таки удовольствие от их фильмов – исключительно интеллектуальное. Это умение выбрать разум в качестве основного инструмента и извлекать из него чистые звуки. Разумеется, узнаваемые вплоть до нюансов. Эти звуки, состояния, страхи – совершенно интимные, но не допускающие окончательного родства. Между нами всё та же плотная плёнка бесстрастной насмешки.
Вас как будто пригласили на шаржированный карнавал, и вы спрашиваете, как вам нарядиться, на что братья Коэн отвечают: «Не бери в голову, ничего не понадобится, ты и так одет подходящим образом!»
Что касается коробки Бартона Финка, то это даже не секрет. В ней лежит что-то очень определенное, что сам Финк может увидеть только в кошмарном сне. Но зачем ему открывать коробку? Ведь, держа её под рукой, он может запросто общаться с девушкой с картинки, висящей над его рабочим столом. Коробка дает возможность обуздать поток сознания, настроить мысль в адовом хаосе, обступившем его плотным кольцом, и продолжать трудиться. А трудится сценарист именно тем, что у него в коробке, своей головой.

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, доцент Самарского государственного института культуры, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)

Потеряться в каменном городе: прогулка по столице Занзибара

Ксения ГАРАНИНА
Фото автора

Если бы не все эти ужасы с пандемией, я бы, наверное, никогда не попала на Занзибар. Но так как Танзания оказалась в «золотом списке» стран, открытых для россиян, было принято решение разбить кубышку с накоплениями на отпуск за полтора года, забыть о новом ноутбуке и полететь на 10 дней к океану. Не полететь было нельзя, потому что за последний год выработалось четкое ощущение жизни, что если дается шанс, то его срочно нужно использовать, иначе завтра его может и не быть. Тем более, когда еще будут прямые рейсы из Самары! И вдруг это единственная моя возможность в жизни увидеть Африку, о которой я столько мечтала? Кстати, меньше чем через месяц после моей поездки страна для россиян снова закрылась.

Англиканский собор, построенный на месте крупнейшего рынка рабов

[Spoiler (click to open)]
Туристический минимум

Лететь до Занзибара примерно 10 часов. Отдельная радость в том, что время там такое же, как в Москве. Но по календарю наоборот: наша весна – их осень. В середине марта путешествовать туда – ставить на удачу, так как это уже закрытие туристического сезона и можно попасть в затяжные проливные дожди. Но всё сложилось хорошо, и дождь шел только пару раз и то ночью.
Отдыхала я на пляже Кивенгва, который очень не любят русские туристы, но любят итальянцы. Его особенность – в долгих отливах и приливах, поэтому на острове пришлось жить по лунному календарю. Не знаю, что кому не нравится, но отлив – это чудесно, так как на несколько часов появляется возможность погулять по дну океана. Можно уйти на километр или даже два от берега и увидеть кораллы, маленьких экзотических рыбок, морских звезд – красных, синих, зеленых, попрыгать, как на минном поле, от морских ежей. Кстати, температура воды рядом с пляжем доходит до 30о и практически равняется температуре воздуха.
По пляжу фланируют представители племени масаи во всем своем этническом великолепии. Наверное, это племя – одно из самых узнаваемых: высокие, худые, в ярких накидках, с обязательными дубинками у пояса и палками-посохами. Как правило, они подрабатывают охраной территории и развлекают туристов разговорами, игрой в мяч, фотосессиями. Вообще, масаи на Занзибаре не было, они приезжают сюда из Кении и с севера Танзании, чтобы подзаработать денег от туристов. Выступают вечерами в отеле – собираются человек по 10–15 и исполняют обрядовые танцы. Особую известность им принесли высоченные прыжки: под ритмичный речитатив они начинают «соревноваться», кто сможет выше прыгнуть с места. Надо сказать, все это очень завораживает.
Многие приезжают на Занзибар, чтобы потом оттуда полететь на сафари в национальные парки Танзании. Конечно, большую пятерку – слон, носорог, буйвол, лев и леопард – на Занзибаре не встретить, зато можно увидеть ту самую черную мамбу и еще, например, зеленую. Летают большие бабочки, бегают полуметровые сцинки, ползают огромные улитки – ахатины гигантские, а ночью, если посветить фонариком на большое дерево, можно увидеть десятки бликующих кружочков – глаза лемуров. Их трудно увидеть, ведь ночью можно разобрать разве что силуэт, зато легко услышать: их крик – словно кто-то рядом поганенько смеется. Кстати, если будете светить ночью фонарем на большое дерево, убедитесь, что не боитесь больших летучих мышей.
Как рассказывают гиды, Занзибар стал пользоваться у туристов особой популярностью лет двадцать назад. Особенно любят здесь отдыхать итальянцы, но в этом году остров оккупировали русские. Все отели были заполнены соотечественниками, а местные уже могли сказать «привет», «хорошо», «как дела» и другие слова из базового набора гостеприимных стран. Но шутка про то, что тут уже все говорят по-русски, конечно, далека от правды. Зато большинство очень хорошо говорит по-английски – это второй государственный язык наравне с суахили.
Главное историческое сокровище острова – столица Стоун-Таун. Город на берегу океана, он как будто бы срисован со страниц шпионских романов и приключенческих историй колониальной эпохи. Каменный город внесен в число объектов всемирного наследия, охраняемых ЮНЕСКО. Но видно, как постепенно он разрушается. Морской климат буквально съедает дома. Его стараются поддерживать, и кое-где видны укрепляющие и строительные леса, но время берет свое. Собственно, ради Стоун-Тауна и затевался этот текст.

Сердце Ливингстона

Надо помнить, что на Занзибаре живет преимущественно мусульманское население. Поэтому в Стоун-Тауне для всех действует некоторый дресс-код. Нет, конечно, туристок в шортах и открытых майках никто камнями закидывать не будет, но лучше помнить, что находишься в гостях, и уважать традиции страны. Да, брюки и рубашка в 35+ – это немного тяжело, но это вопрос привычки.
Передвигаться по острову можно на байке, дала-дала (местный транспорт) и такси. Первый вариант – небезопасный, особенно если возвращаться в отель вечером, хотя бы из-за того, что там очень-очень легко заблудиться, второй – не слишком уютный, и женщинам не советуют им пользоваться, а третий – дорогой. Нам поездка на такси на троих обошлась в 75 долларов, ехать в одну сторону около 40 минут, при этом, чтобы найти этот экономный вариант, мне пришлось долго побродить по Интернету и провести несколько переговоров на африканском английском.
Обычно в Стоун-Таун привозят туристов на экскурсию на старый рынок рабов и в англиканскую церковь, а затем через узкие улочки ведут к пристани, откуда многие плывут на Тюремный остров, где сейчас живут огромные сейшельские черепахи. После такой экскурсии обычно остаются очень противоречивые впечатления: грязь, вонь, попрошайки, черная плесень на домах, огромное количество сувенирных лавок. Ну а какие могут быть еще впечатления, когда вам говорят, что главная туристическая достопримечательность города – дом, в котором родился Фредди Меркьюри? При всем уважении к музыканту, нельзя забывать, что Стоун-Таун, пусть и на короткое время, но был столицей Османской империи, и что здесь находилась база для последней экспедиции миссионера Дэвида Ливингстона, одного из великих борцов против рабства. Для местных всё, что связано с именем Меркьюри, – сувенирная продукция, а что связано с именем Ливингстона – дань уважения.
В англиканской церкви, которая возвышается в исторической части города, на месте рынка рабов, висит небольшой деревянный крест, посвященный Ливингстону. С ним связано сразу несколько легенд. Одна гласит, что сердце миссионера захоронено здесь, но по официальным данным, его сердце захоронено в Замбии, а тело – в Вестминстерском аббатстве. По другой легенде, крест сделан из дерева, под которым обычно отдыхал путешественник. Есть еще какие-то истории, но факт, что к этому символу, достаточно простому, который легко не заметить, особенное уважение.
Во дворе церкви стоит единственный памятник на острове, и посвящен он рабству. В яме глубиной чуть больше метра пять фигур, четыре из которых соединены цепями, а одна отдельно чуть в стороне – образы рабов и надсмотрщика. Никто из рабов не смотрит друг на друга, так сделано специально, чтобы подчеркнуть важный момент: они не могли переговариваться, не могли объединиться и дать отпор, и всё потому, что у них не было общего языка. А надсмотрщик – также представитель негроидной расы, потому что работорговцы всегда нанимали местных, чтобы те могли более ловко управляться со своими же. И да, все они в одной яме. Отсутствие одного языка и предательство своих же – моменты, которые особенно откликаются у местного населения и сегодня.

Памятник уведенным в рабство

В музее, посвященном рабству на острове, который стоит всё на том же Slave market, – откуда вывозили людей, кто был надсмотрщиком, как продавали, кого ценили, сколько погибало. В подвале здания сохранились две камеры, в которых раньше содержались люди. Камеры были настолько маленькими и забитыми, что там могли только стоять, а располагались они низко для того, чтобы вода заливалась туда и все вымывала, хотя, конечно, уровень приливов иногда был высок, и все, кто был там, тонули.
Камеры были женскими и мужскими. Женщины продавались обычно с детьми и считались особенно выгодной покупкой, так как ребенок шел бонусом. Многие умирали, но кто-то вытерпел. Именно терпеливые считались самым ценным товаром. Недалеко от города, кстати, был построен Тюремный остров, куда свозили непослушных, где надзирателям был дан полный карт-бланш на пытки. Но хорошо, что эта тюрьма так и не успела заработать в полную силу. Сейчас там живут сейшельские черепашки, древние и огромные, за которыми бегают туристы (да, черепахи достаточно шустрые) в попытках скормить капустный листочек. Черепашки видят плохо, а зубы у них как лезвия, и они многих кусают. Но память о тюрьме практически ушла отсюда. Сам музей – как памятник: настоящий ужас и напоминание, на что способен человек и одновременно – как он может быть беззащитен.

Потеряться и найтись

Во всех иностранных справочниках для путешественников в стиле «10 вещей, которые вы должны сделать в Стоун-Тауне» первым пунктом везде значится: затеряться в старых улочках города. Звучит устрашающе, но это действительно лучшее, что может с вами случиться в этом городе. Улочки старинные, узкие, кривые, без названий – заходишь на одну и даже не представляешь, где можешь выйти. Может быть, к старому португальскому форту, может быть, к рынку, может быть, к центральной площади, но лишь бы не на туристическую тропу.
Центральную площадь вообще очень сложно принять за площадь: улица становится чуть шире, около домов сидят мужчины, некоторые играют в шахматы или шашки, кто-то пьет кофе. Еще здесь висит уникальный телефон-таксофон, с которого можно бесплатно позвонить куда угодно, а еще здесь работает бесплатный вай-фай. Недалеко от площади находятся старые бани – хамамы и женские спа. Женские спа – это отдельная история. Сюда накануне замужества отправляют невест на несколько недель. Но туристам тоже здесь рады. Хотя очередей туда я не видела.
Если вы затерялись в улочках Стоун-Тауна и услышали гудящий звук, как будто бы где-то находится огромный рой пчел, то, скорее всего, вы подошли к местной школе. Классы в этих школах открытые, а детей очень-очень много. Обучение строится по принципу: повторяем все хором. Поэтому, когда в каждом классе по 50–60 человек что-то повторяют в унисон, а в школе таких классов далеко не один, находиться рядом – как будто попасть на концерт. Кстати, раньше на Занзибаре образование считалось весьма неплохим, благодаря ему все могут свободно говорить на английском, знают базовые предметы. Но, как рассказывают местные, в связи с тем, что население острова постоянно растет и в каждой семье по традиции много детей, школы переполнены, и качество образования становится всё хуже.
Очень советовала бы зайти на африканский базар. Но тут уже для смелых духом. Мне, например, очень пригодилась маска, потому что, когда я проходила мимо мясных рядов, думала, что умру от запаха. Но зато на базаре есть и огромные ряды специй, а Занзибар как раз и называют «островом специй». Кориандр, гвоздика, имбирь, корица, мускатный орех – и вот это вот всё в огромных мешках. Это, конечно, отдельное волшебство.
Ни в коем случае нельзя пройти мимо антикварных лавок. Не сувенирных уголков, которых здесь очень-очень много, а именно старых антикварных лавок. В них, конечно, стои́т пыль, и прежде, чем что-то взять в руки, это надо отряхнуть, а иногда и откопать под скучающим взглядом продавца, который обычно сидит в другом углу магазина и разгадывает кроссворд. А откапывать надо среди африканских старых масок, каких-то резных деревянных шкатулок, древних украшений с лазуритами, фигурок животных. В этих лавках нужно пробираться и протискиваться сквозь клыки, сундуки и прочее эхо колониальной эпохи, и кажется, что игра «Джуманджи» – это самое тривиальное, что тут можно отыскать. При всем этом многообразии трудно представить людей, который посмеют взять и купить обрядовую маску. Обычно с Занзибара все тащат простые деревянные фигурки и типичные маски, но вот в таких магазинах надо покупать все с умом.

Антикварная лавка

Конечно, как можно приехать в Танзанию и не выпить кофе. Лучшее место для этого – Coffee House в Стоун-Тауне. Он спрятался в узких улочках, но найти его все равно легко, спросив у местных. Здесь можно залезть на самую крышу, упасть на диван в подушки и попробовать занзибарский кофе – крепкий, с большим количеством специй, что кажется даже острым. Я оказалась там во время дождя, в тот момент, когда по всему городу раздавался призыв на молитву – азан. Фантастический момент.
Старый португальский форт с выходом к порту – типичная колониальная постройка. Внутри форта уже стоят палатки с сувенирами, а на сцене амфитеатра устраивают концерты. В порту на набережной гуляют очень толстые коты, которые, кажется, могут улыбаться, а ночью открывается знаменитый фуд-рынок, где можно попробовать местную еду. Недалеко от порта стоит ряд старых английских отелей в колониальном стиле. Рядом с одним есть высокая каменная лестница, которую местные ребята используют для прыжков в воду.
***
Рассказывать об этом городе можно еще достаточно долго. Это город деталей и моментов, с добродушными людьми, у которых какое-то замечательное чувство юмора. Здесь не страшно и не опасно, но в то же время, как банально бы уже ни звучало это слово, экзотично.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)