May 15th, 2021

Михаил Булгаков и фантастические лики повседневности

Сергей ГОЛУБКОВ *

Искусство начинается с удивления. Способность удивляться самым обыденным мелочам порой выступает подлинной мерой художнической зоркости. Родившийся 130 лет назад Михаил Афанасьевич БУЛГАКОВ жил в эпоху грандиозных исторических перемен, когда сам бурный поток времени был полон причудливых метаморфоз, трагедийных изломов, неожиданных случайностей, анекдотически-смехотворных казусов. И понятно, почему писатель мог вдруг обнаружить в нэповской Москве преуспевающих гоголевских персонажей («Похождения Чичикова»).


[Spoiler (click to open)]
С одной стороны, можно было поразиться пестрому каскаду внешних перемен (новые учреждения, новый уклад жизни, новые правила социального поведения, новые слова), а с другой – с не меньшим удивлением лицезреть, как, несмотря на все кардинальные перемены бытия, продолжают существовать устойчивые психологические типы, все эти достопамятные чичиковы, ноздревы, собакевичи, коробочки.
Безусловно, эпоха была крайне сложной и противоречивой. Кто-то был с ней явно не в ладу, как, скажем, Сигизмунд Кржижановский («с февралевой душой, да в октябрьские дела»), а кто-то, как вернувшийся из эмиграции Алексей Толстой, в силу своего природного витального оптимизма старался приспособиться к запросам нового времени.
В письме Юрию Слезкину от 31 августа 1923 года Булгаков сообщает: «Трудовой граф чувствует себя хорошо, толсто и денежно. Зимой он будет жить в Петербурге, где ему уже отделывают квартиру, а пока что живет под Москвой на даче». Кстати, в примечаниях к этому письму мы можем прочитать: «Трудовой граф – это «перевернутая» Булгаковым характеристика А. Н. Толстого, данная в письме Ю. Слезкина («сиятельный пролетарий»)».
Булгаков настаивал на присутствии фантастического, небывалого в самой обыкновенной бытовой повседневности. Слова «загадка», «тайна», как и близкие им по смыслу выражения, почти постоянно присутствуют в заглавиях булгаковских произведений. Вот только несколько названий ранних фельетонов: «Тайна мадридского двора», «Тайна несгораемого шкафа», «Заколдованное место», «Чертовщина». Да и в последующем творчестве мы находим этот жгучий писательский интерес к загадочным парадоксам времени.
Атмосфера таинственного переполняет роман «Мастер и Маргарита». Характерно в этом случае использование автором соответствующих эпитетов: «странный», «таинственный», «поразительный», «необычайный», «загадочный», «изумительный». Всё рассчитано на то, чтобы усилить эффект, возбудить читательскую реакцию постоянно возникающего удивления.
Булгаков часто смотрит на отображаемое через увеличительное стекло, обращается к средствам максимальной гиперболизации. Вот только некоторые строки из «Мастера и Маргариты»: «Второй короткий прилив сатанинского смеха овладел молодой родственницей»; «Взять ее! – таким страшным голосом прокричала супруга Семплеярова»; «Оркестр <...> урезал какой-то невероятный, ни на что не похожий по развязности своей, марш»; «слышались адские взрывы хохота, бешеные крики»; «Иван почему-то страшнейшим образом сконфузился»; «Маргарита догадалась, что она летит с чудовищной скоростью».
***
Элементы тайны, фантастики, растворенной в повседневности, часто действовали у Булгакова в союзе с комическими красками. Можно заметить, что есть разные варианты взаимодействия фантастического и комического. Один из них – исходное фантастическое допущение, которое обычно выступает специфическим условием тех особых договорных отношений с читателем, которые диктует в силу природы своей сатирико-фантастическое произведение. Допустив наличие центрального фабульного хода (волшебное превращение, межпланетный перелет, научный эксперимент), мы воспринимаем дальнейшее развитие сюжета уже как вполне естественное продолжение того же логического построения. Допущение как совокупность скрытых гипотетических смыслов открывает перед писателем новые психологические возможности (герой оказывается помещенным в экспериментальную, небывалую ситуацию испытания). Подобное исходное фантастическое допущение выступает в функции начального ситуативного хода в таких известных повестях Булгакова, как «Роковые яйца» и «Собачье сердце». А в пьесе «Иван Васильевич» Булгаков использовал не менее любимый у фантастов прием введения «машины времени».
Сама переменчивая действительность имела черты бесконечного, непрекращающегося карнавала. Атмосферой сугубо житейского карнавала буквально «дышит» проза Булгакова. Герои писателя то и дело переодеваются. Обилие разнообразных превращений идет, конечно, от театральности как характерного качества художественного мира Булгакова. Чудо вечно изменчивого театра своеобразно отразилось в прозе писателя: она зрелищна, костюмна, изобилует чисто постановочными мизансценами.
Художественные функции комической метаморфозы многообразны. Поскольку метаморфоза располагается и в смысловом поле гротеска, и в семантической плоскости фантастики, она очень часто позволяет соединить земное, обыденное, и ирреальное, запредельное. При этом прирост художественной информации за счет введения метаморфоз, связующих реальный и ирреальный миры, получается значительно бо́льшим, чем можно было ожидать от простого «сложения» этих миров. Возникает стереоскопический сложный художественный Мир, включающий многие составляющие. Поскольку, например, в романе «Мастер и Маргарита» автор изображает несколько условных «реальностей», постольку метаморфоза выступает в художественном произведении своеобразным композиционным приемом, помогающим органично сопрягать различные удаленные друг от друга миры.
Гоголевская традиция, талантливо развивавшаяся сатириками 1920-х годов, изначально включала базовый смысловой «треугольник» – тело, дух, вещь, заставляя вновь и вновь осмысливать соотношение этих граней человеческого бытия. Исследователи отмечают, что телесность проникла в мыслительные практики ХХ века во многом благодаря фрейдизму, оправдавшему телесные ощущения и инстинкты. Телесность стала манифестироваться как своеобразная антитеза духовному. Человек стал пониматься, прежде всего, как «машина желания». Художников интересовала совокупность соматических атрибутов человека. Освобожденное от культурных запретов потаенное чувственное наслаждение вырвалось наружу. Из сложной системы смысловых связей личности и мира (мироощущение, мировоззрение, миропонимание, мироотношение) на первый план выдвинулось именно мироощущение, связанное с телесным прикосновением человека к различным реалиям мира.
***
Нечто подобное произошло и с вещным. На смену вечному пришло вещное. В ХХ веке начинается подлинная экспансия предметного мира. Если всегда человек владел вещью, если его социальный, имущественный статус зависел от того, какими вещами и в каком количестве он владеет, то в веке двадцатом уже вещь начинает полностью овладевать человеком, она обретает свою самоценность.
В этих процессах есть немало общего. В самом деле, стала возможной «смена» тела (смена пола, различные пластические операции). Тело, как и вещь, можно элементарно «сменить». Повести «Роковые яйца», «Собачье сердце» построены на манипуляциях с плотью, телом. Писатель откровенно высмеял претензии революционного общества выработать нового человека (собственно, многовековая эпоха христианства этим и занималась, создавая воистину Нового человека с огромным масштабом личной ответственности, персонального выбора, суда собственной совести, искупления грехов). В «Собачьем сердце» новый человек явлен не как духовно обновленный, а лишь как телесно новый. Создание нового человека обернулось смехотворной механической операцией по созданию нового тела.
Причем вещь и тело в творчестве продолжателей гоголевской традиции «встречаются», тесно взаимодействуют, забавно пересекаются в различных ситуациях. Так, в булгаковских «Похождениях Чичикова» ценная вещь в буквальном смысле слова прячется в теле. «Взрезать его, мерзавца! У него бриллианты в животе!»
Можно отметить и интерес Булгакова к метаморфозе как варианту поведенческого языка, как способу игровой социальной коммуникации. Своеобразные «театр для себя» и «театр для других» становятся вариантами такого поведения. Эпатирующую манеру одеваться избрали еще в 1910-е годы русские футуристы. Сугубо театральным действием было щеголянье имажинистов в смокингах, фраках, цилиндрах в годы гражданской войны (на фоне запрудившей улицы «серошинельной» толпы).
Подобные штрихи, характеризующие литературную среду первой трети XX века, находим во многих мемуарах современников тех лет. А. Смелянский так пишет о людях искусства, оказавшихся в неспокойном Киеве 1918 года: «Многие захвачены игровым поведением, примеривают разные личины. Валентин Стенич, «русский Денди», преображается в сурового поэта-чекиста в черной кожаной тужурке и с огромным револьвером на поясе».
В тех же воспоминаниях читаем о переменах во внешнем облике М. Булгакова: «Известно, что после двух московских премьер 1926 года Булгаков преобразился. Возник безукоризненно одетый, в белом пластроне и «бабочке», с моноклем в глазу, театральный писатель. Вызывающе архаичный облик породил насмешки даже в сочувственно относившейся к Булгакову литературно-театральной среде. Однако преображение не было случайным. Это был, если хотите, особый вид «театра для себя», реконструкция определенного типа театрального поведения, коренящегося в излюбленной с юности стихии сатириконства и мистификаторства».
Погружаясь в повседневность, М. Булгаков тоже отдавал дань общему увлечению жизнетворчеством. Писатели первой трети ХХ века таким образом трансформировали повседневность, придавая каким-то бытовым мелочам статус события, громкой акции. Организация богемного безбытного быта требовала фантазии, определенных творческих сил. Этот придуманный и наполненный разными знаками быт позволял хоть как-то отдалить художника от тревожной действительности, выступал в роли своего рода спасительного оберега.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)

Потери и находки

Вопросы задавала Светлана ВНУКОВА *

«В его живописи – та же грандиозность, которая потрясает нас, когда мы слушаем Баха». «Он сродни великому русскому поэту Федору Тютчеву, для которого внешний мир – лишь мимолетное и недолговечное видение, ненадолго возникающее из хаоса и тут же в нем исчезающее». «Художник редчайшей и многогранной чувствительности». «Одно из высших достижений современного искусства». Это все о Царфине, живописце, художнике по тканям, поэте, представителе знаменитой Парижской школы Файбиш-Шраге ЦАРФИНЕ, который никогда не был в Самаре. И не будет: земной и очень непростой путь художник завершил в 1975 году во Франции и, скорее всего, даже и не думал о нашем с вами городе. Но знал, что где-то в центре России живут его братья и сестры. Письма отправлял, но ответы не приходили: железный занавес. Тем не менее Самара Царфину не чужая. Мы говорим с одной из тех, кто эту связь воплощает. Знакомьтесь: Элла ЦАРФИНА, внучатая племянница живописца.

Шрага Царфин
[Spoiler (click to open)]
Прежде чем начать разговор об этом удивительном художнике, его не менее удивительной судьбе и ваших связанных с ним изысканиях, хотелось бы, Элла, поговорить о вас. Вы довольно давно уже в Израиле, но вы – самарчанка, потому как и родились, и росли в Самаре...
Если вас не смущает, я родилась и больше 30 лет – до октября 90-го – жила в Куйбышеве, из Куйбышева и уехала. Семья же наша в Самаре с 1927 года. Хотя папа родился в 1925-м в Белоруссии, в Смиловичах.

Элла Царфина. 2019

Как и его дядя Шрага Царфин, и знаменитый друг Шраги Царфина живописец Хаим Сутин.
Царфин и Сутин – друзья с детства. Они и жили по соседству. По линии моего отца вообще все из Белоруссии, и мне не очень понятно, как дедушка, бабушка и мой папа оказались в Самаре. Пытаюсь выяснить и это, но пока безрезультатно.

А мама ваша откуда?
Мама с Украины. В начале войны ее семья бежала из Винницы, и благодаря тому, что старший брат мамы работал тогда на 4 ГПЗ, ей и ее семье удалось остаться в Куйбышеве. Здесь же мама встретила папу, они поженились, и в конце 48-го родился мой старший брат, к сожалению, покойный: умер прошлым летом. Мы были очень близки духовно. Своей семьи у него не было, он был инвалид после перенесенного в двухлетнем возрасте полиомиелита. И когда сегодня спрашивают о моем отношении к прививкам, то первое, о чем я думаю, так это о том, что если бы в 50-е годы была прививка от полиомиелита, жизнь моего брата, моя и моих родителей сложилась бы, наверное, по-другому.

Чем занимались ваши родители?
Мама, Елизавета Иосифовна, была детским зубным врачом, достаточно «популярным» в Куйбышеве. До сих пор бывшие ее пациенты о ней вспоминают, и всегда очень тепло.

Она, случайно, не на Красноармейской работала?
Да, угол Красноармейской и Фрунзе – Городская детская стоматологическая поликлиника. Были у мамы и выездные, как бы сейчас сказали, «сессии» в школах и пионерских лагерях – в плане заботы о здоровье детей в те времена всё было поставлено очень хорошо. А папа мой, Яков Ефимович, работал в госпитале инвалидов Отечественной войны, он был зубной техник. Сам тоже прошел войну, фронтовик. Человек был веселый, с большим чувством юмора, «симпатяга». Голос у него был прекрасный. В юности он даже подрабатывал в оперном театре. Друзья его обожали. Про таких, как он, говорят: «Душа компании». Необыкновенной доброты был человек. Вообще доброта и тепло по отношению к людям – это то, что отличало и маму, и папу, и бабушку Татьяну Абрамовну, и дедушку Ефима Абрамовича.

Дед был старшим из братьев Царфиных?
Старшим был Шрага, о котором в семье до определенного момента никто никому ничего не рассказывал. По понятным причинам.

Наличие заграничных родственников тогда не афишировали.
Да в нашей семье о Шраге тогда ничего, по сути, и не знали. Кроме того, что в 1912–1913 году после учебы в виленской рисовальной школе Трутнева он уехал в Палестину. У прадеда было три сына и две дочери. Старший – Шрага, младший – Натан, мой дедушка был средним из братьев. Он сыграл в моей жизни очень большую роль, был для меня идеалом: мудрость, ум, любовь к книгам, чтению... Без какого-либо специального образования, но при этом грамотный, образованный человек.

Чем занимался?
Тем, что мы знаем как кооперативы. А тогда это называли «производственные артели». Вот дед был артельщик. Член партии, между прочим. И при этом поддерживал синагогу и вообще для еврейской общины города много сделал.

В каком районе вы жили?
В Самарском. На Венцека. Дом 115, которого уже нет. Это на углу с Ленинской, в квартале от бывшей 44-й школы. Часто вспоминаю своих одноклассников и друзей по школе Татьяну Водопьян, Сергея Дубинина, Сашу Наумцеву, Михаила Бахраха, Мишу Трифонова, Костю Гуревича… Школа была с углубленным изучением немецкого языка, который впоследствии стал моей профессией. Синагога, которая, как я понимаю, до сих пор еще не отреставрирована, река Самарка, к которой мы спускались по Садовой, Затон, Запанской переезд, железнодорожный мост, и ты машешь людям в окнах проезжающего поезда... Места и радости самарского детства.

А места-то довольно хулиганские. Наследие самарских горчишников, полагаю, было ощутимо.
Даже очень ощутимо. Приходилось и общаться с самарской шпаной, и распевать блатные песни. Но надо сказать, что все, кто жил по соседству, с большим уважением относились к нашей семье, главным образом к дедушке, который всегда готов был помочь и словом, и делом. Дом наш был двухэтажным, многоквартирным. Благодаря стараниям деда в доме появились и газ, и вода. Но я до сих пор вспоминаю водопроводную колонку и походы к ней с коромыслом. Было у меня детское такое коромыслице с маленькими ведерочками, и это входило в круг моих обязанностей – ходить за водой.

Вы педагогический окончили? Или университет?
Педагогический. Факультет иностранных языков, кафедра немецкого. Раиса Михайловна Щеглова, мой первый преподаватель, Муза Кузьминична Демидова, педагог по лексикологии, знаменитый Герман Станиславович Орешко, преподаватель страноведения, на котором держались все самарские клубы интернациональной дружбы, очень активный был в этом плане человек, и, конечно же, Лидия Петровна Говердовская, заведующая кафедрой и декан факультета, на котором я училась и работала потом; недавно ушедший из жизни Игорь Вершинин…

Почему вы уехали? Если это не бестактный вопрос.
Мысль об отъезде появилась в конце 80-х. Тогда подняла голову «Память», и до Самары она тоже, к сожалению, докатилась. Было много неприятных моментов. Один из самых тяжелых связан, правда, не с Самарой, а с моей поездкой в Санкт-Петербург, который тогда еще был Ленинградом. Поехала сдавать кандидатский по языкознанию и так неуютно себя почувствовала в так любимом мной городе. Идешь, а за спиной бритоголовые черно-коричневые подростки. Ждешь автобуса, а они тебя со всех сторон окружают. Вот это ощущение постоянного их присутствия.

Кто-то в Самаре остался из родных?
Да, но многих уже, к сожалению, нет в живых. По линии папы троюродный брат, достаточно известный уролог, – вот он в Самаре. Авдим, сын младшего брата дедушки, практически мой ровесник, но приходится мне дядей, он – директор одного из самарских заводов [ЗАО «СТАН-САМАРА»]. Его сестра, Анечка Царфина, тоже в Самаре. Она музыкант, педагог, хормейстер, работала в школе у Кнохинова, сейчас на пенсии. По линии мамы – Зина Фельштинская, Зорик Товбис. И дорогая подружка Елена Леоновна Шнейдман, зав. кафедрой французского языка в педе.

А в Белоруссии?
Никого. Евреи Смиловичей, в том числе прадед и сестра дедушки с грудным ребенком, были расстреляны осенью 41-го.

И родители Сутина тогда же погибли. Его отец портным был, по-моему. А ваш прадед, как пишут, крупным промышленником.
Это немного преувеличено. На самом деле он занимался кожевенным ремеслом. И, как говорит дядя, у него был магазин, где он все эти изделия из кожи и продавал. Сбрую и прочее. Смиловичи – небольшое местечко, и, возможно, кому-то прадед и впрямь казался крупным промышленником. Но до конца 80-х я, повторюсь, ничего этого не знала. В семье бережно хранилась фотография, о которой мне было известно только то, что это фотография дедушкиного старшего брата-художника, его жены и дочери лет 15–16. Еще было известно, что в начале века он уехал в Палестину и связь с ним была потеряна. О подробностях спросить уже было некого, да и папа много не знал. Фотография хранилась вместе с пожелтевшим листочком бумаги, на котором машинописью был набран текст на русском языке о том, что в Гренобле прошла выставка картин Царфина, и было это в 1947 или 1948 году.
В Израиль я уезжала с родителями, братом и 11-летним сыном. Сразу по приезде в Израиль, еще даже не владея языком, но зная, что в начале века Царфин оказался в Палестине, я начала поиски. Подала запрос в министерство внутренних дел Израиля и вышла на две израильских семьи по фамилии Царфин, которые, как выяснилось, никакого отношения к Белоруссии не имели. Была у меня еще одна зацепка. Кто-то мне говорил – папа или дядя, – что в Эрец-Исраэль (государства тогда не было) Царфин учился в художественной академии Бецалель. Я обратилась в академию, и тоже безрезультатно. Но меня уже это не отпускало. Я жила с мыслью о Царфине и дожила до «Гугла». Это был 99-й или начало 2000-го...

Вы погуглили…
…и нашла списки художников и тех, кто представляет их интересы. И там буквально два предложения о Царфине – годы жизни, где похоронен и имя представителя. Так я вышла на дочь Царфина. К моему большому счастью, она сохранила девичью фамилию. Во Франции приняты двойные – по мужу она Дюлак. Я обратилась к председателю организации людей, представляющих интересы художников, с письмом, в котором рассказала о фотографии семьи Царфиных и о нашем с ними родстве. Председатель этой организации со мной связался, сказал, что Лилиан, так зовут дочь художника и двоюродную сестру моего папы, гостит в Америке у своей дочери и, как только вернется во Францию, он передаст ей информацию.

Семья Дюлак. Монпелье, 2013

А я не оставляла в покое «Гугл». Ночами просиживала у монитора в поисках еще хотя бы какой-то информации и уже знала, что Лилиан – профессор старофранцузского языка, и даже уже сложилось письмо к ней, которое на работе у брата помогли перевести на французский.
Был очень такой примечательный момент. Перепечатываю это письмо с листа бумаги, чтобы, как только появится адрес, тут же отправить его Лилиан электронной почтой. Печатаю на французском, который мне совершенно не знаком, и в этот самый момент получаю письмо из Франции, но на английском.

От Лилиан?
От нее! Я просто глазам своим не поверила. Вот так началось наше общение. У меня не очень сильный английский, но сын помогал, и как-то общими усилиями мы переписывались, разговаривали по телефону, даже папа мой успел с Лилиан поговорить на смеси русского и ломаного идиш.

Она русский знает?
Базовые слова. От родителей, которые дома иногда говорили по-русски. Лилиан рассказывала, что отец часто вспоминал родные места, пел песни на русском языке, пел на идиш. Я ей рассказывала о судьбе ее деда, братьев и сестер ее папы. И выяснилось, что она тоже пережила катастрофу во время войны. Шрага был в Сопротивлении, а ее прятали в монастыре. Это судьба многих еврейских детей во Франции. Обменивались мы, конечно же, и фотографиями, и обнаружилось, что младший из братьев, Натан, очень похож на старшего, на Шрагу. Буквально одно лицо.

А из работ Царфина у вас что-нибудь есть?
Одна-единственная. Лилиан прислала сыну в качестве свадебного подарка.

Насколько я знаю, вышла книга, где Царфин рассказывает о себе и вспоминает Сутина. Эта книга у вас есть?
Она вышла на белорусском, но мне обещали русский перевод. Эта книга написана не Шрагой – Юрием Абдурахмановым. Главным образом, со слов Лилиан и ее мужа. Там кое-какая информация и от меня, и это тоже особая история, как состоялось наше знакомство с Юрием. Лилиан в какой-то момент обратилась ко мне с просьбой поговорить с журналистом из Белоруссии. Это было, наверное, в году 12-м – 13-м. Я долгое время не соглашалась: много же всяких мошенников, я боялась, не станет ли этот Юрий использовать Лилиан в каких-то своих целях, и каждый раз находила какую-то причину от беседы отказаться. А потом Юрий сам вышел на меня. Он чем меня подкупил. Тем, что опубликовал в газете еврейской общины Mishpakha («Семья») статью о Царфине и прислал гранки этой статьи. У нас завязалась дружба по переписке, я рассказала ему историю нашей семьи и моего поиска. Отправила фотографии, которые у меня были.

И именно с этой книги началось возвращение художника на родину?
Все началось с того, что Белоруссия заинтересовалась художниками – выходцами из Белоруссии, а их в том же Париже было немало: Любич, Зак, Генин, Кикоин, Кремень, Цадкин. Все они, как и Шагал, Сутин и Царфин, – представители Парижской школы живописи...

Шрага Царфин. Образцы тканей

...и были, как пишут, едва ли не самыми яркими «пчелами» парижского «улья», где в те годы правили бал Пикассо и Модильяни.
Но если о Шагале в Белоруссии знали, то имена остальных, Сутина и Царфина в том числе, на родине были практически неизвестны. В 2013 году сын Лилиан и мой троюродный брат был приглашен в Минск на открытие выставки этих художников и подарил белорусам, по-моему, две картины – Лилиан очень трепетно отнеслась к идее возвращения имени отца на родину. А в 2015 году Белгазпромбанк совместно с Юрием и с неким просветительским центром организовал Сутинские чтения, пригласили на них меня и по моей инициативе Авдима и Анну Царфиных. Это был мой первый приезд в Беларусь, на родину моего папы и его предков. В Смиловичах к тому времени на базе детской общеобразовательной школы был открыт зал Сутина. Ровно 6 лет назад мы там были. И вот тогда-то я впервые и увиделась со своим троюродным братом. Тогда же там был открыт и зал Царфина. Работ немного, четыре, может быть. В основном зарисовки, эскизы. Царфин ведь был не только живописцем, он был художником по тканям – для домов высокой моды делал эскизы. Юрий Абдурахманов к тому времени уже много раз побывал во Франции. Он переводчик по образованию, и он привозил те картины. Купил их для школьного музея все тот же Белгазпромбанк.

На персональной выставке Шраги Царфина в Белорусском национальном художественном музее. Нижний ряд: Элла и Анна Царфины, организатор выставки, Дмитрий Царфин с супругой. Верхний ряд – Авдим Царфин, Ив Дюлак с дочерью, Борис Царфин. Минск, 2019

Дома вашего в Смиловичах не сохранилось?
Ни нашего, ни сутинского. В музее есть какие-то приметы времени, скажем так. Швейная машинка, шкаф... Хотя сомневаюсь, что это принадлежало какой-то из двух семей. В этом же 2015 году мы были на могиле прапрадедушки, нам показали его надгробный камень. Старое еврейское кладбище, очень старое, довоенное, – вот оно сохранилось. Там и предки Сутина тоже лежат. А на том месте, где нацистами были расстреляны жители Смиловичей, – мемориал. И там мы тоже были. А возле школы посадили две березки. В память о двух художниках.

А с Лилиан вы так и не виделись?
Нет, к моему большому сожалению, но со своим французским братом виделась дважды. На Сутинских чтениях в 15-м и в декабре 19-го на первой персональной выставке Царфина в Белорусском национальном художественном музее. Брата зовут Ив, он детский кардиохирург в Тулузе. Его старшей сестры Катрин – профессора Гарварда – не было на этой встрече.

Во Франции должна была быть, насколько я знаю, персональная выставка Царфина.
28 марта должна была открыться. Я получила приглашение, и самарские Царфины тоже хотели быть на открытии, но из-за локдауна Франция не принимает никого, кроме лиц с французским гражданством. У них очень тяжелая обстановка с коронавирусом. Вот тоже ирония судьбы: Сколько лет я мечтала приехать во Францию и встретиться с Лилиан, и вот она, казалось бы, рядом, эта встреча, но...

Ну и видеть «вживую» полотна Царфина – наслаждение. Даже если что-то уже видели в Белоруссии. Я-то только по Интернету его работы знаю. Но даже на экране – это сильно. Ну и биография, конечно, у человека... Кстати, о биографии. Было в процессе вот этого вашего погружения в Царфина что-то такое, что зацепило так, что не отпускает по сию пору.
Прежде всего, наверное, сам факт этого погружения. Вот это движение от полного незнания к такому большому объему информации, который я получила от Лилиан, главным образом. А что касается событий его жизни... Наверное, приезд Шраги в Палестину. Он же здесь не только учился в академии изобразительных искусств. Он здесь воевал. Участвовал в Первой мировой войне в составе еврейской бригады Британского легиона. Они сражались с турками, которые были тогда союзниками Германии. Здесь есть музей Британского легиона, и в книгах – его имя. Он был здесь в кругу людей, которые создавали страну. Были первопроходцы. И это тема, которая, мне кажется, достойна того, чтобы ею заняться. Если я доживу до свободного времени, думаю, что займусь. Еще у меня есть заветная мечта – организовать выставку Царфина в Израиле. Я пыталась. Здесь была выставка Сутина, я добилась встречи с директором музея в Эйн-Харод, буклеты подарила, которые привезла из Белоруссии. Но, видимо, так это не работает.

Шрага Царфин. Церковь Святого Романа в Локранане. 1968

Я читала, что во Франции Шрага оказался в конце 20-х. Получается, он все это время жил в Палестине?
Из Палестины он уехал в начале 20 года, уехал в Германию и стал там учеником художника Макса Либермана. Слышали о таком?

Один из главных импрессионистов за пределами Франции.
Вот у него Шрага учился. Дело в том, что в Палестине в те времена в изобразительном искусстве достойными для художника сюжетами считались исключительно сюжеты библейские, да и то было много ограничений в изобразительной части. А 20-е годы – это время возникновения многих новых течений, появилась целая плеяда художников, которые ощущали потребность работать иначе, чем учили в той же академии. Шрага был одним из них, и он уезжает в Германию к Либерману, и только потом – во Францию.

Где и встречает друга своего детства Сутина, который уже известный художник.
Известный в определенных кругах, скажем так. У Хаима ведь тоже судьба – и творческая, и человеческая – была несладкой. А возвращаясь к вопросу о том, что меня больше всего поразило в Шраге… Главным образом, то, что он был не только большим художником, но на редкость бескомпромиссным человеком. Это, конечно, вносило определенные трудности в жизнь его семьи. Все его картины, которые сегодня известны, в основном послевоенные. А ведь он и до войны много писал. И есть мнение, что большую часть своих ранних работ он уничтожил.

Слишком был к себе строг.
Необыкновенно. Он вообще не рассматривал живопись как способ заработать. Давал уроки рисования, делал эскизы тканей. Вот и все источники заработка. Дело доходило до того, что в тяжелое послевоенное время его жена тайком выносила картины, чтобы продать и как-то облегчить существование семьи. Жена у него тоже, кстати, русскоязычная. Она из Бессарабии. Очень симпатичная женщина, химик по профессии. Шрага и выставлялся не часто. В свое время один коллекционер приобрел сразу несколько его работ, но на выставки их не давал. Настоящее признание пришло после смерти.

«Картины, излучающие свет».
В каком-то смысле они и мистические, эти его работы.

Иная реальность.
Безусловно. Хотя есть пейзажи, в которых читаются славянские мотивы. Помню, когда мы были в Смиловичах первый раз, была ранняя весна, в Белоруссии в это время еще лежит снег, но уже такой грязноватый, и, глядя в окно машины, я вспомнила одну из работ Шраги. Это была Белоруссия. Белоруссия ранней весной.

Он тосковал?
Думаю, да. Ну что я вам могу еще сказать... Есть фильм, называется «Блуждающая звезда Смиловичей». На YouTube его можно найти. Режиссер – Зоя Котович. Она приезжала в Израиль, мы с ней путешествовали по музеям, выискивали материалы. В картине есть и небольшой сюжет со мной. А еще могу дать вам интересную, как мне кажется, идею. На Сутинских чтениях я познакомилась с доктором искусствоведения из Вильнюса. Она тоже занималась Парижской школой. Еще и потому, что многие белорусские художники, которые этой школе принадлежали, как и Шрага, в свое время учились в виленской рисовальной школе Трутнева. Женщину эту зовут Иоланта Сиркайте. Она очень интересный и талантливый человек. Три года назад Иоланта организовала выставку художников Виленской школы в Вильнюсе. Из бесед с Иолантой я узнала, что последний из директоров виленской рисовальной школы – Сергей Южанин – во время Первой мировой войны был эвакуирован в Самару. А сама школа, похоже, закончила свое существование.

Супруги Царфины в Иерусалиме. 1970

Вот это да! Надо поискать. Какой-то след ведь должен же остаться.
Ищите и обрящете.

* Член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)