May 14th, 2021

В поисках совершенства

Валентина ЧЕРНОВА *

В галерее «Новое пространство» Самарской областной универсальной научной библиотеки развернута посмертная выставка работ Вадима Петровича СВЕШНИКОВА (1939–2020) «Ностальгия по совершенству».

Встреча с произведениями этого художника у меня состоялась в прошлом веке. В восьмидесятые годы возле кинотеатра «Старт» располагались мастерские Союза художников. Раз в неделю я ходила позировать для портрета к Ивану Васильевичу Карпунову. Прямо напротив его мастерской занимал комнату Василий Степанович Ларионов, а чуть дальше, в конце коридора, располагалась в большой комнате мастерская Вадима Свешникова.

Вадим Свешников. Переход Мад-амин бека на сторону Советской власти

[Spoiler (click to open)]
Когда я впервые вошла в нее, то не сразу увидела художника. Меня просто сразила большая качественная копия с портрета инфанты Маргариты кисти Диего Веласкеса. Златоволосая, в платье глубокого синего цвета, с белоснежными рукавами, запечатленная на большом полотне, она снисходительно взирала на меня сверху вниз. Неподалеку располагалась еще одна замечательная копия – с Эль Греко, «Святой Мартин и нищий».
Сам художник был одет в темные брюки и черную рубашку, пошитую в мушкетерском стиле, со спущенными линиями плеча на рукавах, по окату присборенных и с оборками по краю. В таком историческом антураже он сам был моделью для костюмированного портрета. За его спиной возвышалось большое полотно на тему охоты, почти в барбизонском стиле. Все краски осени проявились в листве деревьев, в бурых оттенках пожухлой травы и в ярком пятне огненного хвоста убитой лисицы. Стройный силуэт борзой собаки придавал композиции некое изящество, рефлексию по прошлым стародавним временам.
Тогда он был немногословный, многозначительный, даже родилась сумасшедшая мысль, что он сам себе шьет винтажные рубашки и рядится в костюмы разных эпох.
***
Я тогда и не знала, что он волжанин, родился в Саратове, очень рано осиротел, и ребенком его приняли в Суворовское военное училище, которое было эвакуировано в Саратов из блокадного Ленинграда. Позднее училище возвратилось в Ленинград, где Свешников его и окончил. Наверное, трудно ему было обосновать перед руководством училища свое нежелание посвятить жизнь военной карьере. Возможно, пребывание в прекрасном городе на Неве взрастило в нем желание приблизиться к прекрасному. Он захотел стать художником и стал им. Окончил Ленинградский институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина (1971, мастерская народного художника СССР Е. Е. Моисеенко). Надо сразу уточнить, что мастерская Евсея Моисеенко была батальной мастерской, студентам в качестве натуры ставили живую лошадь из конюшни и различные виды оружия.
Я разглядывала интерьер мастерской Вадима Свешникова – и мне не приходило в голову причислять хозяина к «моисеенковцам». Не секрет, что выпускники этой мастерской наводнили в свое время всесоюзные выставки революционными полотнами с изображением лихих конников в буденовках, в стиле своего наставника.
Про мастерскую Моисеенко я услышала позднее из уст художника, когда в середине 80-х годов состоялась областная выставка. Здесь автор показал большую работу с изображением обнаженной натурщицы в мастерской. Она запечатлена в повороте со спины. В то время «ню» почти не писали и не показывали. Во время обсуждения выставки кто-то возмутился, не найдя идейности, кто-то раскритиковал композицию. И тут Вадим Петрович с горечью воскликнул: «Да что вы тут суд устраиваете! Знаю эти суды! Когда студентом увидел живопись Огюста Ренуара, я был очарован, сделал обнаженную постановку в духе Ренуара, а Моисеенко перед всей группой устроил мне судилище. Они тогда почти прокляли меня!»
Меня это так поразило! Если учесть, что в Академии группы маленькие, все студенты как члены одной семьи, то судилище – это страшно, позорно, от такого остается травма на всю жизнь. А с другой стороны, понятно, что личность Моисеенко отторгала сюжеты, полные чистой радости бытия. Моисеенко в войну был в плену. Заточенный в лагере Альтенграбен около Магдебурга, он видел сплошь людские горести. Война стала частью его личности и вызвала не только раннюю седину, она лишила его безмятежного покоя. Ему казалось безнравственным расточать талант на воплощение чувственных радостей.
На недавней выставке я увидела ту самую натурщицу и с трудом узнала ее. От старой композиции остались лишь две фигуры: художник и модель. Они оказались в обрамлении картин, тех самых персонажей Диего Веласкеса и Эль Греко. За последние тридцать лет в картину переселились и головы титанов из Пергамского алтаря, и Владимир Высоцкий с гитарой, и много-много других персонажей, отмеченных в истории искусства. В том числе фотографии Пабло Пикассо и Сальвадора Дали. Видимо, по мере наполнения репродукциями и копиями мастерской, по мере заполнения ее пространства, мастер преображал реальность и на картине.
***
Осмотр выставки произведений Вадима Свешникова привел к еще одной знакомой со времен семидесятых годов теме – «Сон об Атлантиде». Впервые он показал античные головы – целую серию – на областной выставке в музее на площади имени Куйбышева, и тогда никто не поддержал его. На выставке в «Новом пространстве» тема Атлантиды воплотилась в большой вытянутой вертикальной композиции. Фрагменты античных памятников в окружении рваных всполохов пламени невольно будоражат воображение.
Последние двадцать лет мы фактически не пересекались. Он занимался преподаванием, вначале работал в архитектурно-строительном институте на кафедре рисунка, а с 1994 года – доцентом кафедры изобразительного и декоративно-прикладного искусства СГСПУ.
Всматриваясь в произведения, выставленные в «Новом пространстве», не уставала удивляться, как точно Вадим Свешников отразил тенденции и стилевые поиски поколения семидесятников. Импульс исканиям дали именно его ровесники – художники, которые родились в конце тридцатых годов. Лирически-личностное начало обрело в их живописи новые измерения. Для становления мастерам потребовался не этюд как таковой, а «путешествие» – процесс погружения в неосвоенную среду. Парадокс ситуации состоит в том, что художник как бы переносит близкий себе материал в условное эстетическое пространство, в мир интеллектуально-поэтических обобщений. Среда у художника живет мощными страстями. Как будто художник смотрит на мир сквозь полуприкрытые веки и видит не правду жизни, а некую фантасмагорию. Отсюда и живописная манера Свешникова, запоминающаяся контрастами цвета и тона, остротой композиционных ракурсов.
Все картины Свешникова отмечены энергией творческого обобщения и статикой – приметой стиля семидесятников. Персонажи на картинах многих художников того времени, в семидесятые годы, пребывают в бездействии. У Свешникова это также видно, будь то группа молодых архитекторов, спортивная команда «Гонщики», компания друзей в триптихе «Мои современники» (центральная часть – «Мастер спорта Владимир Иванов»; левая – «Егерь Саша Зорин», правая – «Архитектор Музжухин») или «Автопортрет с Денисом на Прекрасном острове».

Вадим Свешников. Мои современники. Триптих

Собранные в группы люди никак не взаимодействуют – ни физически, ни эмоционально. В отличие от героев Александра Дейнеки они не бегут, не едут, не заражают динамикой труда. Как правило, они даже не смотрят друг на друга. Ничто не объединяет их – ни общее дело, ни внутреннее родство. Их роднит только общее настроение меланхолии.
Живопись семидесятых программно и последовательно отрицала коллективизм, то есть саму основу советской идеологии и советского строя. Как правило, это не было сознательным и враждебным вызовом советской власти. Это не было даже пассивным диссидентством. Просто таков был дух времени. Искусство уловило и воплотило его в образах, ведь именно для этого оно и существует. Вслед за своим временем искусство семидесятников больше не верило в радость созидательного труда, в большое общее дело, в построение коммунизма. И даже если эти идеалы декларировались на уровне сюжета, воплотить их в убедительных образах художники уже не могли. Их статика наполнена изяществом, красотой и постоянными отсылками к искусству раннего Ренессанса, к произведениям мирового искусства.
Живопись семидесятых открыла для себя очарование интеллектуальной игры в намеки и аллюзии. Не имея возможности найти в эпоху застоя значимого содержания, художники романтизировали действительность, стилизовав ее под образы кватроченто и других прошедших эпох. Искусство XVI века привлекало их обаянием вечной юности и радостным настроением утра гуманизма, когда красота пробуждалась, освобождаясь от оков религиозного догматизма. Конечно, тут подразумевалась аналогия с освобождением красоты от советских идеологических догм в их собственном творчестве.
***
Вадим Свешников в начале своего творческого пути был полон романтических надежд, но, создавая картины, в которых не была отражена официальная идеология, он долго не мог пробиться на всесоюзные выставки. А если нет участия в выставках, нет и членства в творческом союзе, следовательно, нет заказов. Только спустя десять лет после окончания вуза, в 1980 году, он вступил в Союз художников России. Безусловно, вследствие этого творчество мастера приобрело некую драматическую экспрессию.
Картина «Переход Мад-амин бека на сторону Советской власти» заслуживает отдельных строк. Она задумывалась в восьмидесятые годы, а завершена была тогда, когда дружная семья народов СССР разбежалась по отдельным квартирам. Работа оказалась на тот момент неактуальной. Когда Свешников показал в помещении Союза художников в 2007 году это семиметровое произведение, дух захватило. Он также показал огромное количество подготовительных рисунков, головы стариков, руки, образцы оружия, живописные этюды; в целом – всю кухню создания большой картины. Так работали всегда в Академии художеств. И это воистину академическая программа, включающая около полусотни фигур людей, полтора десятка лошадей; единственная в творчестве Свешникова, она лишена статики и меланхолии, полна страстей и действия.
Поездка на Восток способствовала появлению замечательных образов, таких как «Рамзан», «Гафур», «Самарканд. Продавец урюка». В восьмидесятые годы он написал огромное полотно «Рыбаки Каспия». На выставке экспонируются большие этюды с рыбами и картина «Вечерний улов» (1982).
Позднее, к началу нового века, появилась возможность путешествовать. Вначале была Франция, потом состоялась поездка в Испанию. Испания дополнила впечатления о классической живописи, усилила экспрессию, контрастность цветовых плоскостей и способствовала появлению таких работ, как «Толедо – обитель гения» (2000), «Кастилия – земля Дон-Кихота», «Рыцарь Святого Грааля» (2014).
Самой потрясающей стала поездка в Италию. В беседе с художником Сергеем Цедиловым он сказал: «Когда я вышел из галереи Уффици, то почувствовал ошеломление, как будто на плечи упала гора. Я вдруг осознал, что всё-всё уже открыто, воплощено и явлено! Нам, художникам нынешнего века, ничего уже не сделать, и даже нечего пытаться что-то открыть!»

Вадим Свешников. Звезда Александра Македонского

Поэтому-то большие композиции, созданные в новом веке, переполнены прекрасными предметами и образами из прошлого. Художник легко листает историю искусства, воспроизводя не только фрагменты известных произведений, но и автопортреты и портреты великих мастеров, и ярко, экспрессивно ностальгирует по совершенству.
Художников-семидесятников принято называть поколением без иллюзий. Они были больше заняты своими субъективными переживаниями, своим внутренним миром, нежели политикой. Они менее крупные, но зато более утонченные, острее воспринимают красоту, искусство. И это поколение художников достигло новых неожиданных результатов в стиле своего творчества, в эстетике, преодолев в живописном методе документализм. Таково искусство Вадима Свешникова, художника, мечтавшего изменить мир совершенной красотой.

* Член Ассоциации искусствоведов России, член Союза художников России, главный научный сотрудник Самарского художественного музея.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)

Музей, которого нет

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *

В канун Дня музеев поговорим о некоторых музеях, навсегда исчезнувших или так и не появившихся на улицах Самары, в ее истории и культуре. Стали ли мы другими из-за отсутствия этих музеев рядом с нами? Для ответа на этот вопрос еще надо думать и думать, но время этот вопрос поставить, кажется, пришло.

Аксаковская комната

Первый в истории Самары историко-литературный музей открыл свои двери больше столетия назад в Доме дворянского депутатского собрания на углу бывшей Казанской и Воскресенской улиц (сегодня это улицы Алексея Толстого и Пионерская). Этим музеем стала Аксаковская комната, созданная по инициативе самарского дворянства, в 1909 году широко отметившего день памяти писателя, скончавшегося 30 апреля 1859 года.

Дом губернского дворянского собрания. После оеставрации

[Spoiler (click to open)]
Имя Сергея Тимофеевича Аксакова, автора книг «Семейная хроника», «Детские годы Багрова-внука», было широко известно не только в Самаре, но и во всей России, знавшей чуть ли не наизусть записанную им «сказку ключницы Пелагеи» «Аленький цветочек» и открывавшей для себя мир вместе с «Записками ружейного охотника» и «Записками об уженье рыбы». Широкой известностью и уважением пользовались и потомки писателя – его сыновья Константин, Иван, Григорий. Последний был самарским губернатором, губернским предводителем дворянства и почетным гражданином города Самары.
Главным инициатором создания в Самаре музея писателя выступил губернский предводитель дворянства Александр Николаевич Наумов, инициатива которого была поддержана самарским обществом, потомками писателя и в их числе – внучкой Ольгой Григорьевной. Известно, что в музее хранились большая коллекция рукописей писателя, его кресло, диван, на котором отдыхал не однажды гостивший у Аксаковых Н. В. Гоголь, другие предметы мебели и картины из дома Аксакова, библиотека из книг, принадлежавших членам большой аксаковской семьи, а также большое количество рисунков и фотографий.
16 июня 1909 года Аксаковская комната приняла первых посетителей, и в дальнейшем вплоть до переворота 1917 года все именитые гости Самары считали своим долгом посетить этот музей и оставить запись в книге посетителей.
После переворота Дом дворянства национализировали, а экспонаты Аксаковской комнаты сложили в коробки и ящики и в таком виде перевезли на улицу Садовую, 45. В 1929 году они покинули Самару – уехали в Петроград, где и сегодня находятся в собрании Института русской литературы (Пушкинского дома). Не пригодившаяся Самаре, Аксаковская комната нашла себе место в городе на Неве, понимающем толк в том, что, по мнению расточительных самарцев, напрасно занимало полезную площадь, отданную в итоге под тазы и кастрюли.

Полицейский музей

Да-да, был в Самаре и такой тоже, и родился он на два года раньше Аксаковской комнаты на Алексеевской площади (сегодняшняя площадь Революции).
Инициатором создания музея стал самарский вице-губернатор Степан Петрович Белецкий, на собственные средства приобретавший для музея редкие экспонаты и проявивший максимум заботы о том, чтобы его экспозиция была по-настоящему интересной и поучительной. Будучи крупным специалистом в разыскном деле, он был в 1909 году приглашен на должность вице-директора Департамента полиции Министерства внутренних дел, а в 1912–15 гг. руководил деятельностью этого департамента.
Музей торжественно открыли в мае 1907 года. В его экспозиции были представлены фотографии преступников, «совершивших выдающиеся преступления в губернии, с описанием их личности, преступления и способа раскрытия такового», орудия преступлений, применяемые ворами, грабителями, шулерами и убийцами. Отдельный раздел экспозиции рассказывал о такой драматической странице в истории Самары, как убийство террористами в 1906 году самарского губернатора Ивана Львовича Блока. Как и Аксаковская комната, полицейский музей не был общедоступным: для его посещения требовались специальная запись и разрешение. Пережив революционные события, музей еще некоторое время существовал в прежнем виде, пока новая власть не решила, что пора предать забвению и прежние преступления, и былые наказания.
Справедливости ради надо заметить, что нечто наподобие когда-то существовавшего в Самаре полицейского музея много позже было создано силами уже современных сотрудников самарской полиции и лично Марины Сергеевны Рачибы, возглавляющей нынешний музей: этот тот редкий случай, когда бывший музей не канул в Лету бесследно, а возродился из пепла, как птица Феникс.

Музей голода

А сейчас, простите, о невеселом. Музеи – они того и гляди напомнят о чем-нибудь таком, что всю ночь потом будут сниться кошмары.
Для начала – совсем небольшая цитата: «Подходило лето. Становилось всё жарче. Гудрон плавился. Асфальт был, как тесто – ноги не отдерешь. Воздух стыл в неподвижности. Пелена извести не сходила с неба. Багрово-красное солнце подолгу висело в зените. Лошади с черными ящиками полусонно волочились по улицам. Теперь холмы трупов переросли в горы. Эпидемическая комиссия уже не собирала их, и прямо на месте заливала известью и карболовкой».
Это тоже Самара. Та самая, где мы живем и которую любим. Самара 1921 года. Хлебная житница Поволжья, сходящая с ума от голода.
Об этом и рассказывали страшные экспонаты Музея голода, открывшегося на углу бывших Воскресенской и Дворянской (нынешние Пионерская и Куйбышева) улиц в 1922 году. Открывшегося в 22-м и стремительно закрытого в 25-м: ишь чего, нашли о чем рассказывать! Не было у нас никакого голода. Не было и не могло быть. И никакого Музея голода тоже не было, а если кто-то думает иначе – мы с ними еще разберемся.

Голодающие. Снимок 1921 года. Фото П. Т. Завьяловского из неопубликованной книги «Поволжская трагедия»


Музей Александра Неверова и писателей 1920-х годов

Родным братом закрывшегося в 1920-е годы Музея голода мог бы стать, но так и не стал еще один самарский музей, так и не открывшийся на улице Пионерской, 90, – Музей Александра Неверова и писателей 1920-х гг.

Дом на Пионерской, 90, где в начале 1920-х гг. жил А. С. Неверов. Фото 1980-х

Увы, имя Александра Неверова сегодня практически забыто – и в стране, и в Самаре, где прошли шесть лет его жизни и где им были написаны книги, издававшиеся потом на многих языках мира. «Земля и небо», «Далекий путь», «Радушка», «Ташкент – город хлебный» – когда-то эти и другие названия говорили о многом не только филологам и историкам литературы, но и многим из тех, для кого слова «история» и «русская литература» были не просто словами. Последняя повесть была экранизирована, сценарий фильма писали Андрон Кончаловский и Андрей Тарковский. Но времена, как говорится, ушли, а с ними забылось и имя. Забылось, между прочим, не без помощи тех, кому вся эта история была поперек горла.
Не вспоминает о Неверове и голоде, как было сказано, и Самара, на улицах которой сто лет назад лежало столько же трупов, сколько любителей ночных музейных экскурсий будет бродить по городу спустя пару дней. Да и где ей об этом вспоминать, если Музей голода закрылся, а другого музея, неверовского, так и не случилось?
Об открытии этого музея, задуманного в качестве филиала Куйбышевского, а затем Самарского литературно-мемориального музея имени М. Горького, в свое время мечтала директор последнего Маргарита Павловна Лимарова. И не просто мечтала, но и сделала очень многое для того, чтобы эта ее мечта стала реальностью.
Лично ею и по ее инициативе были написаны десятки писем в различные инстанции, разработаны экспозиционные планы, собраны интереснейшие экспонаты, переданные в дар родственниками Неверова и других писателей. В августе 1991 года исполком Самарского горсовета даже принял решение о создании Музея А. С. Неверова в доме № 90 по улице Пионерской, где писатель жил с осени 1921-го по май 1922 года. Что было дальше? А дальше было открытое письмо в «Волжской заре», озаглавленное «Дом Неверова: спешите видеть?» и подписанное писателями и профессорами, включая Н. А. Толстого. Процитируем начало этого письма, говорящее так много, что можно его и не комментировать: «Если это наше письмо не возымеет, как часто бывает с гласом вопиющей общественности, прямого действия на решение отцов города и области, пусть оно послужит хоть справкой для будущего историка самарской культуры и литературы. Ему в таком случае не придется рыться в хронологической пыли решений, постановлений, резолюций областных и городских органов эпохи 80–90-х годов двадцатого столетия. Он, коли будет дано свершиться прискорбному факту, может прямо записать: в тысяча девятьсот девяносто первом году под предлогом острейшей производственной необходимости был снесён дом одного из основоположников и классиков советской литературы А. С. Неверова, творчество которого теснейшим образом связано с Самарским краем».
Не возымело, факт свершился, – записываю.
В конце 1990-х, когда автор этих строк начал свою службу в Литературном музее, остатки неверовского дома еще стояли на Пионерской улице. Правда, основная часть дома, уходившая во двор, уже была снесена, мемориальная доска бесследно исчезла, а остававшиеся целыми руины дома служили приютом для бездомных. Таким так и не родившийся Музей А. С. Неверова сохранила моя память, таким он остался и на нескольких сделанных мной тогда снимках.
Почему музей не родился? Всё очень просто: пусть читатель дойдет до конца Пионерской улицы и посмотрит, что сейчас представляет собой этот квартал. И чихать мы хотели на разных писателей 1920-х!

Музей Максима Горького

Кажется, скоро Самара забудет и это словосочетание тоже – «Музей Горького». Во всяком случае, очень была бы не прочь это сделать: и в угоду не привыкшим слишком много думать хипстерам, которых так и выворачивает наизнанку от смеха то обстоятельство, что Литературный музей в Самаре – Алексея Толстого, но – имени Максима Горького; и в угоду не слишком от них отличающимся чиновникам, которым начхать и на первого, и на второго, и на всех вместе. «Почему нельзя коротко и ясно – Самарский литературный музей?» – слышу я всё чаще и чаще, так что уже, кажется, от объяснений, «почему нельзя», у меня скоро отсохнет язык. Но так и быть, объясню еще раз.

У Музея Максима Горького на Степана Разина, 126. Справа – директор музея Маргарита Лимарова, Михаил Глузский; второй слева – Андрей Романов

Нельзя, потому что название музея – это тоже его история и концепция, которая складывалась на протяжении десятилетий и пока еще не полностью разрушена.
А начать надо с того, что решение о создании в городе Куйбышеве горьковского музея было принято на самом высоком уровне еще в 1936 году, сразу после кончины великого пролетарского. Пять лет разрабатывалась концепция, собирались материалы, ремонтировался дом на улице Степана Разина, 126, где в 1895 году жил в Самаре А. Пешков (Горький).
18 июня 1941 года музей открыл двери для посетителей, правда – совсем ненадолго, потому что «завтра была война» и весь немногочисленный коллектив в лице первого директора, писателя И. Г. Горюнова, ушел на фронт, а здание было передано для нужд запасной столицы. Но уже в июне 1946-го, спустя год после окончания войны, музей снова заработал и работал почти без перерывов до начала 1990-х. Сначала – в качестве монографического музея одного писателя, мемориальная комната которого находилась в музейном подвале, там, где она и была в конце ХIХ столетия, а экспозиция занимала всё остальное пространство; а вот потом, после того, как был разработан новый экспозиционно-тематический план, – уже в качестве литературного музея всего региона. Вот тогда-то монографический Музей М. Горького и стал Литературно-мемориальным музеем его имени, вместив в себя залы и разделы экспозиции, посвященные Н. Гарину-Михайловскому, Л. Толстому, Г. Успенскому, другому Толстому – Алексею, писателям 1920-х и 30-х, военному поколению и «современным» писателям 1950–70-х.
Наконец, пришла она, перестройка, долгожданная и неожиданная одновременно. Совсем недавно, в 1983-м, открылся, наконец, первый филиал горьковского музея – Музей-усадьба А. Н. Толстого, между прочим – первый в стране и дававший надежду совсем не местечковому литературному музею перейти, наконец, из городского подчинения в область. И вот тут-то на головной музей обрушилась беда: «пошел» фундамент, и потребовался срочный ремонт, средств на который у муниципального музея не было. Тогда было принято решение временно свернуть экспозицию горьковского музея и переместить фонды в его филиал. Дескать, нам бы день простоять да ночь продержаться: вот откроем полностью филиал, а уж там мы…
А уж там – сначала перестали горьковский музей охранять и позволили бомжам несколько раз устроить в нем пожары, потом – сдали в аренду («Сколько можно подвергать опасности жителей соседних домов!») и, в конце концов, благополучно продали. Осталось теперь назвать бывший музей имени Горького «Самарским литературным музеем», и будет всё шито-крыто. Какой мальчик? А может, мальчика-то и не было?..
Но мальчик был, и я в сотый раз объясню, в чем разница между Самарским литературным музеем и Музеем имени Горького. Вы музей городка Большие Лапти знаете? Нет? Представьте, и я не знаю тоже. И, честно говоря, нет нам с вами до него никакого дела, пока мы вдруг в этом городке не окажемся. Тогда, возможно, мы в этот музей и сходим, и восхитимся литературой Больших Лаптей. А вот если бы в этих самых Больших Лаптях был музей Горького, или Толстого, или хотя бы Николая Гарина-Михайловского или Глеба Успенского, то об этих самых Больших Лаптях знали бы все, кому эти имена говорят хоть самую малость. Горький – история и бренд совсем не местечкового уровня, и разбрасываться такими брендами – глупо и расточительно. Правда, хипстерам этого не понять, и не только им одним.
А в заключение добавлю, что из всех городов, где горьковские музеи существовали, не сохранила свой музей только Самара. Да и зачем он ей? В Самаре и без Горького хорошо живется.
***
Без чего еще хорошо живется Самаре и Самарской области? Пожалуйста: без театрального музея и музея журналистики, которым уже давно пора бы появиться, так как и театр, и журналистика в областном центре – ровесники губернии и празднуют свои 170-летние юбилеи. Богатейшая театральная история и история газетного дела и телевидения уже давно, кажется, заслужили и ждут своих музеев, которые обещают быть совсем не скучными.
Исчезла без следа Самарская студия кинохроники – как будто ее никогда и не было, а ведь была, и была одной из самых ярких в стране. И музей этой студии, появись он на самарской культурной карте, многому мог бы научить и о многом поведать. Так пока и не открылся музей в бывшем доме Шихобаловых, чья художественная коллекция является настоящей жемчужиной областного художественного музея.
К огромному сожалению, в те же самые 90-е прекратил свое существование Музей Толстых в селе Александровка Кинель-Черкасского района, открытый в бывшем графском доме усилиями краеведа и педагога П. Т. Гурьянова. Так и не открылся другой толстовский музей – на хуторе А. А. Бострома в Сосновке (Павловке) Красноармейского района; не открылся, хотя была осуществлена огромная подготовительная работа: проведены все необходимые предварительные экспертизы, подготовлен проект, разработана экспозиция.
Только что в Австралии издали книгу уроженца Самары Артёма Весёлого, а в родном городе писателя уничтожили дом, в котором он жил и где вполне мог бы быть открыт Музей литературы 30-х. Утраченного не вернуть, а жаль, и жаль не только Артёма Весёлого, далеко не только – жаль всех нас, чья коллективная память становится беднее с каждым утраченным и так и не родившимся музеем. И как же мне хочется надеяться, что в словосочетании «ночь музеев» всё чаще будет фигурировать слово «будущих» и что в него больше не будет встревать это мерзкое словечко «бывших».

В субботу, 15 мая, накануне Ночи музеев, все желающие могут присоединиться к авторской экскурсии Михаила Перепелкина «Я поведу тебя в музей, которого нет». Экскурсия бесплатная, начало в 12:00, отправление с площади Революции.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)