April 18th, 2021

«Тот, кто идет не в ногу, слышит другой барабан»

Татьяна ЖУРЧЕВА *
Фото Владимира СУХОВА

«Если кто-нибудь захочет ощутить пульс нашего времени, пусть читает Кизи. И если все будет хорошо и не изменится порядок вещей, его будут читать и в следующем веке». Так отозвалась газета «Лос-Анджелес Таймс» на публикацию романа Кена Кизи One Flew Over the Cucoos Nest, в русском переводе известного под названием «Над кукушкиным гнездом».

Роман вышел в 1962 году и сразу же выдвинул автора в ряд талантливейших писателей ХХ века, став на долгие годы главной книгой битников и хиппи. С тех пор прошло почти 60 лет, и мы можем убедиться, что ироническое пророчество сбылось: в мире всё по-прежнему «хорошо», порядок вещей, несмотря на внешние изменения, остался все тот же, история Рэндала Патрика МакМэрфи в нашем веке ничуть не менее актуальна, чем в минувшем. И не важно, сам ли это роман, или пьеса Дейла Вассермана (1963), ставшая классикой мирового театрального репертуара, или киновариант Милоша Формана (1975), получивший пять «Оскаров» и тоже признанный классикой.

[Spoiler (click to open)]

Самарский театр драмы, прочитав этот сюжет в 1985 году («А этот выпал из гнезда» в постановке Петра Монастырского), вернулся к нему в 2021-м. Тогда, на излете застоя, в самый канун перестройки эта заокеанская пьеса игралась как очень даже наша, отечественная история. Рецензенты добросовестно маскировали свои рассуждения о спектакле дежурными словами про жестокость и бесчеловечность американского империализма, еще не положено было говорить вслух про карательную психиатрию, и до переиздания романа Евгения Замятина «Мы» оставалось целых три года. Но «ветер перемен» уже задувал в щели «железного занавеса», и веселый шалопай МакМэрфи, не захотевший подчиниться тюремной дисциплине психушки и подвергнутый за это «кастрации мозга» (лоботомии), стал романтическим героем, бунтарем-одиночкой. Это было то самое «безумство храбрых», которое «мудрость жизни». В финале он воспарял над сценой – распятый, с окровавленной повязкой на лбу, но летящий, не выпавший – отважно вылетевший на свободу из кукушкиного гнезда.
Прошло 36 лет, в течение которых случилась не только перестройка, но и много еще чего: мы разоблачили всяческий тоталитаризм и, продолжая разоблачать, начали отчаянно по нему ностальгировать; мы провозгласили толерантность, одновременно проклиная ее на каждом шагу; мы за права человека, за свободу слова, мы все знаем про антиутопию, и не только про Замятина, но и про Оруэлла, про Хаксли, про многих-многих других. И про психиатрию, и про психотерапию, про Фрейда, Юнга, Фромма, про детские и недетские травмы – про все нам уже известно. И, казалось бы, что нам сегодня Гекуба, то бишь МакМэрфи?!
***
На всякий случай несколько слов о фабуле. Уже упомянутый мною Рэндал Патрик МакМэрфи, имеющий за плечами 35 лет жизни не слишком добропорядочного гражданина (пьянство, драки, аресты), направлен на обследование в психиатрическую больницу. На самом деле он вполне нормален, просто наивно думает, что психушка позволит ему «отмазаться» от обвинения в изнасиловании и заодно отдохнуть от нелегкой работы на ферме.
Для него это не более чем новое приключение. Однако в больнице он столкнулся с неожиданными и не поддающимися привычной логике порядками. Его главным противником становится медицинская сестра мисс Рэтчед, эдакий серый кардинал. Именно она – главная хозяйка отделения, а вовсе не мягкотелый, деликатный и к тому же пьющий доктор Спиви.
Фамилию сестры автор образовал от английского слова rat – крыса. Монастырский когда-то, видимо не доверяя познаниям зрителей в английском языке, «перевел» фамилию, и героиня Светланы Боголюбовой называлась Крысчед. В спектакле Валерия Гришко она, как и в оригинале, Рэтчед. Но не просто, а Р-р-рэтчед – именно так, с характерной своей иронической улыбкой, называет ее играющий доктора Владимир Борисов.
Его роль – по театральным меркам «второго плана» – на самом деле очень важна. Доктор Спиви – интеллигентный человек, все понимающий, но отчаявшийся что-либо изменить. Прикрыв себя иронией, как броней, он словно бы со стороны оценивает и больничные порядки, и самого себя, и все, что происходит. Смиряется, хотя и не одобряет. Объясняя МакМэрфи как вновь прибывшему суть групповой психотерапии, сообщает, что собравшиеся в палате люди – это «общество (выразительный жест в сторону зала, пауза, ироническая улыбка) в миниатюре». Основа психотерапии – искренность и откровенность, поэтому пациенты должны сами признаваться во всех своих явных деяниях и тайных помыслах, а также записывать в «книгу записей» все, что услышат от других. МакМэрфи называет это стукачеством. «Нет (пауза, все та же улыбка) – у нас это называется групповая терапия».
Роман Кизи афористичен. Многие из афоризмов попали и в пьесу. Они рассыпаны по тексту, по репликам разных персонажей, одновременно и характеризуя каждого из них, но и как бы остраняя происходящее, открыто, почти публицистически транслируя авторскую мысль.

В пьесе шестнадцать действующих лиц. Семь пациентов, шесть сотрудников – это мир больницы. Две девушки-гостьи, приглашенные на тайную вечеринку, – люди из нормального мира. И, наконец, МакМэрфи, оказавшийся как бы между этими мирами. Он появляется как персонаж откровенно комический, подобно трикстеру все осмеивающий, переворачивающий с ног на голову, любвеобильный, азартный. Но, поставленный неожиданно для себя в ситуацию выбора, он превращается в трагического героя, сознательно идущего на гибель.
Эту роль играют в очередь два актера: Алексей Егоршин и Петр Жуйков. Авторский и режиссерский рисунок предлагает нам очень узнаваемый тип человека плохо воспитанного, грубого, эгоистичного, но при этом обладающего недюжинным обаянием, или, как теперь принято говорить, харизмой. Обаяние – в его непосредственности, в несомненном уме, в незаурядном чувстве юмора и в том естественном чувстве собственного достоинства, которым обладает только внутренне свободный человек. Этот рисунок, однако, каждый актер реализует по-своему.
Егоршин, несмотря на внешнюю взрослость и брутальность, больше напоминает безбашенного подростка, который еще не до конца преодолел проблемы переходного возраста и стадию самоутверждения. Он продолжает жить в своем подростковом мире, протестуя против порядков мира взрослого. Его сопалатники представляются ему такими же, как он, детьми, только послушными, и он азартно «учит их плохому», легко завоевывая статус неформального лидера. Его история в спектакле – история взросления, пусть и запоздалого, становления личности, в ходе которого подсознательный подростковый протест превращается в череду осознанных поступков.
Жуйков выглядит старше. Не столько внешне (возрастная разница между актерами если и есть, то явно невелика), сколько внутренне. Криминальное прошлое обнаруживает себя в его манерах, в интонациях. В интонациях даже избыточно: несколько режет слух приблатненный акцент – что-то среднее между Одессой и Ростовом-на-Дону. Он с самого начала вполне осознанно и целенаправленно начинает воевать с больничными порядками, пытается установить свою власть не только в палате, но и во всем отделении. К нему тоже приходит осознание, но не самого себя и своей взрослости, а того, что он неверно оценил ситуацию: больница – не тюрьма и психиатрический диагноз куда страшнее приговора суда. Вот здесь и проявляется его характер – человека, который шагает в ногу только с самим собой и никогда не ходит строем.
Главный оппонент МакМэрфи, сестра Рэтчед, о которой говорят, что она 20 лет отдала психиатрии и вся ее жизнь сосредоточена именно здесь, в этой больнице, которую она стремится превратить в идеально устроенный, безупречно упорядоченный мир. Мне не зря вспомнился Замятин. Больничный миропорядок в спектакле обозначен идеально ровным рядом белоснежных кроватей, которые под влиянием МакМэрфи то и дело сдвигаются в разные стороны, но по приказу сестры неизменно возвращаются на место. Над кроватями возвышается застекленная кабина, из которой все видно и все слышно вездесущей мисс Рэтчед. Вся жизнь пациентов как на ладони и подчинена строжайшему расписанию: даже чистить зубы, не говоря уж о просмотре телевизора, можно только в строго определенное время.
Обе актрисы, играющие эту роль, еще слишком молоды, поэтому «20 лет» – скорее фигура речи, некая условность, указывающая на незыблемость и вечность установленных правил.
Намеренно или случайно так вышло, но роль Натальи Прокопенко строится на противоречии между внешней миловидностью и внутренней холодностью. Ее героиня похожа на хорошо отлаженный механизм, вроде биоробота или тех виртуальных «женщин в белом», которые появляются в разных медицинских рекламных роликах. В ней словно бы нет ничего человеческого. Даже после того, как МакМэрфи чуть не задушил ее, она, хоть и с ортопедическим воротником на шее, но все так же несгибаема и безэмоциональна. Эта ее механистичность объясняет, с одной стороны, неизбежность ее победы над слишком живым, слишком человечным противником. Но с другой – несколько снижает накал конфликта, который в пьесе строится на противодействии двух воль, двух сильных характеров. А у механизма какой характер?
Надежда Якимова – не механизм, она гораздо более эмоциональна, ее реакции на хулиганские эскапады МакМэрфи вполне узнаваемы и даже ожидаемы. Слишком выраженная человеческая и женская природа сделала героиню Якимовой и более уязвимой, менее сильной. В финале она победила, но и побеждена: ссутулившаяся, с осипшим голосом. Ее противник так и не подчинился ее воле, а лишь прямому физическому насилию.
Пациенты больницы – люди разные, объединенные только одним обстоятельством: почти все они добровольно пришли сюда, чтобы спрятаться от реального, живого мира, спрятаться от самих себя, от необходимости принимать решения и нести за них ответственность. Это такие типичные персонажи из популярных очерков о психических отклонениях. Юный Билли (Максим Горюшкин/Игорь Новиков) – сын властной матери, полностью подавившей его волю, Скэнлон (Юрий Машкин) – жертва социально-политического безумия, он помешался на страхе перед ядерной бомбой русских, Чезвик (Сергей Видрашку/Владимир Морякин) – подозрителен, упрям и немного пакостлив, Мартини (Иршат Байбиков/Артур Ягубов) то ли на самом деле, то ли притворяясь, все время общается с неким никому не видимым Джорджем. Выделяется среди них Хардинг – интеллигентный, умный, образованный человек. Его болезнь – мнительность и отчаянный страх перед реальностью.
В исполнении Андрея Нецветаева он невротик, истерик, которому нужна не психотерапия, а какой-нибудь тяжелый физический труд, который отвлек бы его от самокопания и заставил бы забыть явно излишние познания в области психиатрии.
У Владимира Гальченко Хардинг пребывает в состоянии глубокой депрессии, с которой он смирился, даже сроднился и, кажется, находит в ней некоторое странное удовлетворение. Он уже не так молод, за плечами не только обширные знания, но и опыт неудачного общения с миром и людьми. Ему плохо здесь, но и там лучше не станет. Он мог бы уйти, даже подумывает об этом, но, скорее всего, останется навсегда. Хардинг-Гальченко становится в какой-то степени резонером, он объясняет и оценивает события, лучше других понимая, как ужасен мир образцовой больницы и до какой степени он отражение большого мира.
Отличается от всех лишь индеец с английской фамилией Бромден. Все зовут его Вождь. Он единственный, кроме МакМэрфи, кто заперт здесь насильно. И именно это обстоятельство определяет внешний рисунок роли Германа Загорского. В знак протеста Вождь запирается в самом себе, отгородившись от кошмарной реальности мнимой глухонемотой, подчеркнутой заторможенностью движений, реакций. Он разговаривает только со своим умершим отцом, который действительно был вождем некогда существовавшего, но почти вымершего индейского племени. Его монологи – своеобразный комментарий к происходящим событиям.
Вождя и МакМэрфи роднит их инакость, непохожесть на всех остальных, способность к протесту. Именно Вождь совершает то, что не удалось совершить его покалеченному другу. Сорвав с места огромную тумбу, в которой спрятаны были все провода от всех больничных устройств, он разбивает решетку и исчезает. Сбегает? Погибает? Мы не знаем этого наверняка. Знаем только, что он обрел свободу. А разбитая решетка медленно срастается (видеопроекция на суперзанавесе), и за ней остаются те, кто так и не осмелился стать свободным.
Да, в самом деле, мало что изменилось и за 60, и тем более за 36 лет. В стремлении к упорядоченности и тотальному контролю мы, кажется, даже преуспели и все так же готовы ходить строем. Но все так же есть и те, кто слышит другой барабан. Впрочем, так было всегда. И в этом – надежда.

Самарский академический театр драмы имени М. Горького
Дейл Вассерман
Полет над гнездом кукушки
Легендарная история в 2 действиях по роману Кена Кизи
Перевод с английского Татьяны Кудрявцевой
Режиссер-постановщик – Валерий Гришко
Сценография и костюмы – Артем Агапов (Санкт-Петербург)
Композитор – Андрей Волченков (Санкт-Петербург)

* Кандидат филологических наук, литературовед, театральный критик, доцент Самарского университета, член Союза театральных деятелей и Союза журналистов России.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 15 апреля 2021 года, № 8 (205)

Жизнь и приключения Михаила Бахраха, книгоиздателя. Окончание

Вопросы задавала Светлана ВНУКОВА *

Окончание. Начало в № 4–7 за 2021 год

Одна из моих любимых, Михаил Исаевич, тем – самарские приоритеты. Их не так уж и много, скажем прямо, а хочется же блеснуть: «А вы знаете, что норвегов на российский рынок психологической литературы привел самарец?»
Главное даже не в этом. А в том, что в Самаре есть издательство, с которым работают авторы со всех концов страны и из-за рубежа, и книги этого издательства стоят на полках у читателей от Камчатки до Калининграда. А таких не московских и не питерских издательств единицы: ростовский «Феникс», «У-фактория» из Екатеринбурга и «Бахрах-М» в Самаре. Больше и вспомнить не могу.

Презентация книг издательства на фестивале «Красная площадь 2019». С переводчиком с норвежского Светланой Высоцкой

[Spoiler (click to open)]
А как вы на норвегов-то вышли?
Был на одной из международных книжных выставок, и меня там заинтересовала книга норвежского психотерапевта и культуролога Финна Скэрдеруда о психологических проблемах современного человека, живущего в урбанистическом мире. Узнал, что книгу перевели на немецкий, и предложил Марине Эскиной, которая немецким владеет так же хорошо, как и английским, сделать перевод с перевода, и она перевела. Настолько классно! Очень жалею, что перевод не стал ее профессией.

И большой был тираж?
10 тысяч. Это не масскультовый бестселлер, но и сегодня, спустя 17 лет, пользуется у профессионалов спросом. Фокус еще и в том, что скандинавской психологической литературы на русском практически нет. Норвежской не было точно. А мне интересно делать именно то, что до меня не делали: на сегодняшний день я не издал ни одной книги, которая была бы уже выпущена кем-то на русском. А всего в «Бахрах-М» вышло больше десяти книг норвежских авторов, и вот уже несколько лет подряд я получаю приглашения на торжественный прием, который для российских издателей организует норвежское посольство. И это не только почетно, но и полезно: кроме издателей там присутствуют авторы и переводчики. Вот мы с вами разговариваем, а мне пришла СМС: закончен перевод первой части книги психотерапевта Сиссель Гран. Это книга про любовную зависимость. Недавно у нас вышла ее же книга о расставании – «Все кончено. Расстаться, чтобы жить».

Главное коммерческое достижение в норвежском проекте?
«Завтра я всегда бывала львом» Арнхильд Лаувенг, несколько лет проведшей в норвежских клиниках с диагнозом «шизофрения», заболеванием, считающимся в мировой медицине неизлечимым. Арнхильд считает себя излечившейся. Больше того, она сумела получить психологическое образование и стать консультирующим психологом и правозащитником в области психиатрии. Ее книга «написана кровью». Книг о шизофрении много. Эта написана одним человеком, но это взгляд с двух позиций – с позиции больного и специалиста-психолога. Семь переизданий выдержала, до сих пор пользуется высоким спросом. Но мы не только с норвежскими авторами работаем. Германия, Израиль, CША, Канада – вот неполный географический список, и авторы другой нашей топовой книги «Особые дети» – это Ольга Мелешкевич из США и Юлия Эрц из Израиля.

Книга о работе с аутистами?
Причем по методике, которая у нас раньше не применялась – ABA-терапия. Это первая книга о ней на русском, и один только интернет-магазин «Лабиринт» продает по полтиража в год.

Интернет – беда для издателя?
Не только для издателя. Интернет очень многое изменил, и не всё в лучшую сторону. На книжном рынке начался обвал. Книга не успеет выйти, а на пиратских сайтах уже выложена для скачивания. Бесплатно или за копейки. Интерес к бумажной книге и книге вообще начал резко снижаться. По всему миру. Это кризис книгоиздания как такового. Издателю, чтобы новую книжку издать, надо старую продать. А книги покупали всё реже и реже...

И книгоиздатель начал сокращать тиражи?
Сначала с 10 тысяч до 5. К 2012-му уже больше 2–3 тысяч не издавали. Падение спроса шло несколько лет, и в таких масштабах, что многие издательства становились банкротами.

Ваше, к счастью, выжило.
Сократил тиражи, стал проводить куда менее рискованную издательскую политику. Раньше позволял себе издать, например, «Введение в литературу формальных ограничений» – огромный том, интеллектуальнейшая книга, исследующая игровую литературу от Античности до наших дней. Автор – московский лингвист и математик Т. Бонч-Осмоловская.

А читатель еще не дорос?
Доросли единицы. А тираж – 2 000 экземпляров. И вот уже 11 лет прошло, продано не больше 400. Остальные лежат на складе. А хранение тоже требует денег. И так со многими книгами. Но если вернуться к разговору об Интернете, то он принес и новые возможности. В продвижении книги, например. Сегодня через платформы «Озон», «Лабиринт», «Читай-город» и другие книг продается даже, пожалуй, больше, чем через традиционную книжную сеть.

То есть бумажную книгу Интернет все-таки не сгубил?
Наоборот, спрос на бумажную книгу начал расти. Десятилетие шло падение, и, видимо, спрос достиг дна, потому что в 2017-м, примерно, году произошла стабилизация. По всему миру. А в 2019-м пошел медленный рост. А в 2020-м продажи выросли существенно. Пандемия, люди сидели дома, хотели читать и выписывали бумажные книги через Интернет.

На этой позитивной ноте можно было бы и закончить, если бы не тема, которую я просто не могу не затронуть. Мы уже почти пять часов говорим с вами о вашей жизни, а про начало-то жизни и не поговорили. Поговорим? Про детство? Про Самару вашего детства? Про вашу семью?
Да, это важная тема. Мы с вами говорили о людях, которые оставили значительный след в моей жизни. Но первые и главные из них – это, конечно же, мои близкие: родители, их родители... Мы на Молодогвардейской жили. Вся семья. И по папиной линии, и по маминой. Только в разных домах. Я с родителями жил между Некрасовской и Льва Толстого, квартирка в две маленьких комнаты. Одна – метров семь, где жила тетка отца, вторая – двенадцать, где стоял диван, на котором спали родители, круглый стол, буфет, а за перегородкой, в таком закутке, стояли наши с братом железные койки. Была еще, правда, маленькая кухонька – проходная между комнатами. Туалет во дворе, вода на улице из колонки. Отопление печное, и я помню, как в холодные зимы мама укутывала меня одеялом, которое грела у печки. Домик этот до сих пор стоит. Одноэтажный, дореволюционной постройки. Родители мамы жили через квартал от нас. А родители отца – за площадью Куйбышева и тоже в одноэтажном домике с погребом – подполом, как тогда говорили. Всё мое раннее детство – оно не дома, а главным образом во дворах проходило. Любимая игра – в фантики. У меня была целая коллекция оберток от конфет, и я очень жалею, что не сохранил. Такие красивые были фантики! От каких-то загадочных просто конфет.

Надо бы пояснить юным читателям, что за игра.
Сворачиваешь фантики конвертиком, раскладываешь на лавочке, бьешь лавочку снизу ладонью, фантики подскакивают, и если твой накрывает фантик соперника, забираешь оба. Играли мы во дворе главным образом. В своем или в соседском. Помните фильм «Когда деревья были большими»? Вот соседний двор по сравнению с нашим казался мне просто огромным. Там было несколько деревьев, а весной появлялось озерцо талой воды. Зимы тогда были очень снежными, сугробы – под крыши домов, лужа получалась большая, и она была настолько глубока, что мы катались по этой луже на досках и снятых дверях, изображая мореходов. По улице, конечно, носились. Прямо по проезжей части. В моем детстве и даже раннем подростковом возрасте машин, тем более личных, практически не было. Зато довольно много лошадей с повозками. И вот это одно из самых ярких впечатлений детских: лошадь, повозка, а в повозке огромные куски льда с прилипшей к ним соломой. Лед возили в торговые точки, где продавали мороженое и газированную воду.

А мороженое вы где покупали?
На Молодогвардейской и покупал. У мороженщицы, которая летом ходила по улицам с передвижной тележкой. А еще в моем детстве по дворам ходили точильщики. На плече у точильщика были козлы с абразивными кругами, он заходил во двор, спускал козлы и начинал кричать: «Кому точить ножи-ножницы? Точу ножи-ножницы!»
Ходили по Молодогвардейской и молочницы с большими такими бидонами и кричали: «Молоко! Свежее молоко!» Очень рано приходили. Раньше, чем радиоточка начинала работать, а она нас в шесть утра будила гимном: отцу на фабрику надо было к семи.
А еще по нашей улице ходил слепой музыкант. Скрипач. Он был в темных очках, очень бедно одетый. Заходил во двор и начинал играть. И ему подавали, кто сколько мог. В основном, конечно, копеечки. Пиню помню. Он ходил по одному и тому же маршруту, который включал в себя не только Ленинградскую, но и Молодогвардейскую. И зимой, и летом в длинном затертом пальто с огромными, набитыми неизвестно чем карманами, с абсолютно добродушным, но мало что выражающим лицом, и свистел вслед красивым женщинам.

Как складывались с соседями отношения?
Отношения были несколько иными, чем в современных многоэтажках. Сейчас отношения, как правило, нейтральные. Люди друг друга либо совсем не знают, либо мало знают и в лучшем случае здороваются. А дворы Старой Самары – это жизнь на виду, обособиться не очень получалось, и отношения были либо добрососедскими, либо…

Война.
Не то чтобы война, но иногда бывало достаточно напряженно. Кто-то разбивал палисадники…

...а чьи-то дети их вытаптывали.
Например. А потом, у нас были сараи, всякую утварь там хранили, дрова. А одна из соседок держала там кур. У нас, уж не знаю, каким образом, появилась дома лиса. Она недолго у нас жила, но в какой-то момент сумела из дома выбраться и часть этих кур передушила.
Были и иные мотивы отгородиться. Мой отец по основной профессии – модельер по обуви, один из ведущих на тогдашней куйбышевской фабрике. Он и дома шил обувь. На заказ. Приходил с фабрики, ел, садился за обувную швейную машину, немецкую трофейную, до сих пор у меня стоит, и до глубокой ночи работал. У нас дома всегда пахло кожей и клеем. На фабрике так же пахло, я там у папы часто бывал, и это любимые запахи детства – запах кожи и клея. Но дома шить обувь отцу запрещал закон: «нетрудовые доходы». А какие они «нетрудовые», если он и дома работал, не разгибая спины? Одна из глупостей того устройства страны, которую я люблю.
Сейчас чревато произносить это слово – «патриот», рискуешь прослыть «охранителем», а то и «подлецом». Опошлили слово, но я патриот и всегда им был. Никогда не хотел уехать. Жил и живу по принципу «где родился – там и пригодился». И Куйбышев/Самара тоже моя родина. Малая родина.
Корни мамы из Белоруссии. Местечко Усвяты. Дед, Залман Бэркович Воркунов, отец мамы, приехал в Самару до революции, в 1915-м, потом перевез родных. Дед тоже был обувщик-надомник. Он-то потом и научил ремеслу моего отца, вернувшегося с войны и женившегося на Фаине Воркуновой. А вот откуда родом дед по отцу, Михаил Львович Бахрах, я, к стыду своему, не знаю. Знаю, что в Гражданскую служил при штабе Щорса. А еще я нашел упоминание об одном дореволюционном фотоателье в Самаре, владельцем которого был некий Бахрах. Фамилия редкая, так что очень может быть, что этот человек имел отношение к нашей семье, возможно, это и был мой дед. А вообще следы этой ветви уходят в Германию. Есть такой городок в Германии – Бахарах. Вот оттуда в XVII или XVIII веке переселилось много евреев в Восточную Европу и в Российскую империю, и они получили фамилию от географического места, откуда прибыли. Дед Миша дожил до 93 лет, я уже взрослый совсем был, когда его не стало, а вот о его жизни и жизни бабушки Розы не расспросил. Но этот дед был человеком немногословным и достаточно жестким. Глава большой семьи: за праздничным столом в их с бабушкой маленьком домике собиралось человек двадцать-тридцать. И вот именно у них, у мужчин из рода Бахрахов и Воркуновых, я и учился мужской роли и традиционному мужскому поведению: быть опорой близким, добытчиком в семье, отвечать за свои слова и поступки, трудиться и трудом зарабатывать свой хлеб. Это всех их объединяло.

Прабабушка и прадед Воркуновы

Выходит, вы интеллигент в первом поколении?
Нет. Не в первом. Прадед по маминой линии был меламед в хедере – учитель в иудейской школе, несколько языков знал. Мама преподавала немецкий. Ее маму, мою бабушку, звали Мануха Иоселевна по паспорту. Мы называли ее бабушка Нюра, а соседи и на работе – Анна Осиповна: принято было переиначивать на русский лад не только еврейские фамилии, но и еврейские имена. Эта моя бабушка работала в филармонии. Была контролером-билетером и часто уходила в филармонию днем, а возвращалась поздно вечером. Дед снаряжал меня к ней с обедом. Заворачивал кастрюльку с горячей едой в какие-то одеяла и отправлял с авоськой. Дед очень о бабушке заботился. Она на 13 лет младше его. Он 1891 года, а бабушка – 1904-го.

Мама Фаина Воркунова в 18 лет. 1944 год

Вы, я думаю, все самое-самое там пересмотрели и переслушали. В филармонии.
Я был трижды на концертах Махмуда Эсамбаева, дважды – на сеансах Вольфа Мессинга и в деталях каждый могу воспроизвести, таким сильным было впечатление. Ничего подобного я не видел ни до, ни после. Я и «Песняров» в филармонии слушал, и «Добрых молодцев», и Жана Татляна – был такой замечательный певец.
Кстати, к нашему драмтеатру имел прямое отношение муж маминой институтской подруги, дядя Золя. Захар Брайнин. Известный в городе фотохудожник и штатный фотограф драматического театра. Все портреты, что висели тогда в театральном фойе, были им выполнены, и мои детские фотографии он же делал. А мой отец разрабатывал и шил обувь к постановкам Монастырского. Видели в нашей драме спектакль «Цезарь и Клеопатра»? Вот эти все сандалии на актерах, египетские, римские – это работа отца.
Я к театру со школьной скамьи пристрастился. Хотя в театр, мне кажется, весь город тогда ходил. Цена на билеты была более чем доступная. «Миндаугас», «Настасья Филипповна», «Старомодная комедия», «Гнездо глухаря»... Спектакли, на которых мы росли.

Отец Исай Бахрах

Одно из самых сильных впечатлений детства – парады. Каждое 7 ноября и каждое 9 мая в пору моего детства в Куйбышеве были парады, к которым начинали готовиться за несколько дней, и я был свидетелем этой подготовки. Колонны же на площадь Куйбышева мимо наших окон двигались, и рано утром мы просыпались от рокота моторов и наблюдали, как идут колонны машин, движутся бронетранспортеры, «катюши», другие артиллерийские орудия. И в школу я шел мимо этого нескончаемого, как мне казалось, строя техники. А в день парада мы все были на улице.
Колонны первомайских демонстраций опять-таки шли мимо наших окон. И они были такие красочные, эти колонны. Так это было ярко, празднично. И вот когда сейчас кто-то начинает это все хаять, я говорю: «Ребята, давайте не будем. Люди на эти парады и демонстрации не из-под палки шли. Для них это был настоящий праздник. По крайней мере, для большинства из них». Для нашей семьи это были настоящие праздники. Особенно День Победы, 9 Мая. Отец – фронтовик, ушел на войну в 41-м, когда ему еще и восемнадцати не было. Приписал себе полгода. А вернулся только в конце 46-го: полтора года после Победы служил в Германии. Уходил в 17 лет, вернулся в 22 года. И на площади, возле нее, в праздники собирались такие же, как и он: в орденах и медалях. И среди них было немало знакомых отца, его сослуживцев, друзей.
И для тех, кто в войну был далеко от фронта, это тоже был праздник. Их праздник: далеко от фронта, недалеко от войны. Воркуновы, мои дедушка с бабушкой, в войну размещали у себя в доме беженцев, отмывали, выводили вшей, одевали, кормили, насколько позволяли средства. И выздоравливающие после госпиталя фронтовики у них жили. А квартирка-то совсем небольшая, а там еще и дочь-студентка, и ее младший брат, мой дядя Иосиф. Размещались как-то и не роптали. Для всех было главным выстоять в этой войне. Вот в это я верю – в объединение наших людей в опасности и беде. В подлинную доброту. В человеческую порядочность. Не деньги – мерило ума и таланта, не они – цель и задача. И не пресловутый «успех». Он очень разный, этот мир, в нем все не похожи на тебя, и твое мнение не есть истина в последней инстанции. И ты слушаешь другую сторону, учитываешь ее, понимаешь, что другим нужно нечто иное, чем тебе, что мир никогда не будет ровно таким, как хочешь ты, что он всё время, каждый день будет предлагать тебе выбор, далеко не всегда очевидный. И вот от этого твоего выбора и зависит вся твоя жизнь.

* Член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 15 апреля 2021 года, № 8 (205)

Что делать? 19 апреля, понедельник

«Свежести» – в новом формате. Теперь – только о том, куда пойду сам, если обстоятельства не остановят

Во ДВОРЦЕ КУЛЬТУРЫ НОВОКУЙБЫШЕВСКА – концерт хоровой капеллы «АУРА» имени А. И. Пахомова. Художественный руководитель – Татьяна ХАЧУЯН (19:00).

[Spoiler (click to open)]
***
В концертом зале «КОНСЕРВАТОРИЯ» – очередной концерт неутомимого Виталия СЕМЕНОВА из цикла «Самарское музыкальное землячество» – «Самара и Новосибирск». В программе: произведения самарских и новосибирских авторов, отечественных и зарубежных композиторов; воспоминания выпускников Новосибирской  государственной консерватории имени М. И. Глинки (18:00).

***
В САМАРСКОЙ ФИЛАРМОНИИ – моноспектакль артиста Большого драматического театра имени Г.А. Товстоногова Михаила МОРОЗОВА по роману М. Булгакова «Жизнь господина де Мольера» (18:30).

***
В МОЛОДЕЖНОМ ДРАМАТИЧЕСКОМ ТЕАТРЕ (Тольятти) – проект «ТЕАТР В КЛАССЕ» памяти драматурга Вадима ЛЕВАНОВА, партнерская работа театра и Гуманитарного центра интеллектуального развития (18:00).