March 25th, 2021

Хрупкая красота

Петр КОРАБЕЛЬНИКОВ
Фото Юрия СТРЕЛЬЦА

Красивая женщина – драгоценность. Для одних женщин красота – самоцель. Они ее холят и лелеют. А есть красавицы – и это большая редкость, – которые создают красоту вокруг себя...

Наша героиня именно из них, из самых редких. У женщин не спрашивают о возрасте. Но у Лоры ГОРОДЕЦКОЙ 25 марта красивая цифра – 85. Свой юбилей Лора Константиновна встречает на волне успеха состоявшейся в Самарском художественном музее выставки «Городские сказки» – совместной с замечательным фотохудожником Юрием Стрельцом.


[Spoiler (click to open)]
Ее совершенно особенная самарская глиняная игрушка вновь покорила всех, кто ее увидел. Как покоряла посетителей многочисленных фестивалей и конкурсов в самых разных уголках еще Советского Союза, высоких гостей из-за рубежа, которым дарили ее неповторимые глиняные фигурки, в каждой из которых – душа Самары.
Успех шел к ней очень долго. Вся ее жизнь, несмотря на уже упоминавшуюся внешнюю привлекательность и бесспорный талант, – одно сплошное преодоление. Тут уж не до красоты.
Она родилась в 1936 году в семье совсем юной самарской музыкантши и известного врача, поляка по национальности. Он вместе с сестрой прибыл в Самару с очередной волной миграции поляков с западных границ СССР. Константин Городецкий происходил из семьи потомственной шляхты Речи Посполитой, но после революции ни денег, ни имения не осталось. Осталась профессия – он был отличным врачом, и в Самаре его частная практика процветала. Однако вскоре после рождения Лоры его арестовали... Фактически своего отца она знала больше по фотографии.
Совсем молодая мать Лоры стала трудиться по специальности – музыкальным работником, а девочкой занимались дедушка и бабушка. Лора Константиновна с гордостью говорит, что по материнской линии у нее проявились творческие гены. Ее прадед был известным в городе краснодеревщиком, виртуозно делал прорезное кружево, украшавшее карнизы самарских деревянных особнячков. Прабабушка же была белошвейкой. Не швеей, подчеркивает Лора Константиновна. Это было особое искусство – вышивка по тончайшему полотну, превращавшая батист в изысканные кружева. Среди ее клиенток было много богатых жительниц Самары.
Благодаря их протекции дочь – бабушка Лоры, что ее воспитывала, поступила в лучшую гимназию княгини Хованской и на одном из балов познакомилась с молодым человеком из военного ведомства. Он служил в канцелярии. Это был дед Лоры. Родом из села, он благодаря своему прекрасному почерку и природной сметливости дослужился до весьма высокой должности: во время Первой мировой войны был начальником складов военного округа. И когда Лора совсем малышкой осталась без отца, именно они на долгие годы стали надежной опорой для своей внучки. Но жила семья очень бедно.
Говорят, судьбы в роду повторяются. Лора выросла красавицей. И в 16 лет – в этом возрасте мать познакомилась с Константином Городецким – ее посватал инженер-проектировщик, лауреат Ленинской премии. Он был значительно старше, но очень ее любил. Родилось две дочери. В круговерти домашних дел и семейных проблем было, увы, не до собственного «я».
А творческий потенциал в молодой женщине уже зрел. Еще до замужества она успела поработать в качестве ретушера с несколькими фотографами. Тогда ни одно фотоателье карточки без ретуши не делало, и взрослые мастера с удивлением отмечали особую точность и творческий подход к такой незаметной на первый взгляд работе, как ретушь фотографии. Именно это ремесло кормило Лору и ее дочерей, когда она решила расстаться со своим первым мужем.
Профессия художника-ретушера привела ее на Куйбышевскую студию телевидения для подработки. Она рисовала заставки к передачам, титры, делала что-то для бутафорского цеха (был тогда такой на студии), занималась реквизитом для телевизионных постановок. На студии она познакомилась с куйбышевскими мультипликаторами. Помогала им в работе, наблюдала и вдруг поняла, что сама хочет сделать мультипликационный фильм.
Написала сценарий, сделала по собственным эскизам миниатюрных героев: зайца, маму-зайчиху, других обитателей леса. Фильмы тогда на студии делали исключительно кукольные: для рисованных нужна была особая, дорогостоящая техника. С эскизами ей помогала уже подросшая третья дочка Каролина.
Увы, второй брак Лоры тоже распался. Но ее радовали дети, три дочери. Наверное, во многом для них она и хотела сделать этот мультфильм. Особенно трудно было придумать, какими слезами будет плакать маленький заяц, но Лора придумала. Эти крошечные зайкины слезы и сейчас хранятся в спичечном коробке в ее домашнем архиве. Так же, как и программа телепередач, где отмечено время выхода в эфир нового мультипликационного фильма – «Пугали зайцы зайчонка».
На студии работу Лоры Городецкой высоко оценили. И отправили на стажировку на студию «Союзмультфильм». Там она познакомилась с ведущими мультипликаторами того времени – Федором Хитруком, Вячеславом Котеночкиным... Стажировка пролетела как один миг, было и трудно, и интересно, но так сложились жизненные обстоятельства, что со студии пришлось уйти. Мультфильм про заячью семью оказался первым и последним.
Однако Лора Городецкая сдаваться не привыкла. Как она о себе говорит, пани Лора головы не склонит! Именно работа над куклами для фильма и стала мостиком к той самой особой глиняной игрушке, родоначальником которой считается заслуженный работник культуры Российской Федерации, народный мастер Самарской области Лора Городецкая.
Она проложила свой собственный путь в мир декоративно-прикладного искусства. Ее игрушка – не расхожий сувенир на потребу, а действительно произведение искусства. Каждая работа авторская, неповторимая. Ее признание подтверждено сотнями дипломов, наград и такими авторитетнейшими знатоками искусства, как реставратор Савелий Ямщиков, с которым Лора Константиновна состояла в переписке шесть лет. В Самаре ее всецело поддерживала и помогала Светлана Петровна Хумарьян, руководитель областного управления культуры. Профессор Анатолий Каргин, долгие годы возглавлявший Всероссийский центр фольклора, пригласил Лору Городецкую на День славянской письменности в столицу, где она получила благословение Патриарха Московского и Всея Руси Алексия Второго.
Так сложилось исторически, что на нашей земле не было такого промысла, как в Федоскино или Каргополе, других старинных центрах народных промыслов. Но именно игрушка Лоры Городецкой – яркая, самобытная, по-хорошему немного наивная – так явно располагала к себе всякого, кто всматривался в лица купцов и купчих, мастеровых и мальчишек, любовался удивительно точным рисунком росписи этих миниатюрных скульптур.
Под тонкими руками Лоры Городецкой свою душу обретали деревья, цветы, животные. Недаром одна из ее главных работ называется «Душа Самары». Это образ юной девушки, скорее девочки, с белой самарской козочкой в поводу. Лоре в детстве также приходилось пасти коз, может, и не таких белоснежных, но вполне себе самарских.
В свое время Лора Константиновна создала настоящую ребячью мастеровую артель. Это был не просто кружок при Доме пионеров – настоящая семья. Туда приходили и дети из благополучных семей, которым было интересно творчество, и ребята из семей с непростой жизненной ситуацией. Лора Константиновна отдавала им не только свое время и силы. Она возила их на выставки, ходила с ними на спектакли и концерты, читала книги, стараясь дать им возможность увидеть, как необъятен мир искусства. Несколько человек из того набора артельщиков связали свою жизнь с искусством и культурой. Одна из учениц недавно тоже стала народным мастером Самарской области.
Несколько лет назад, когда Лора Константиновна еще выходила из дома, она создала такой кружок при одной из самарских школ. И ребята потянулись туда; потянулись и взрослые... Видимо, есть что-то в том, как из невзрачной глины получаются сказочные и мифологические существа, исторические персонажи и наши современники, – что-то волшебное, даже таинственное. Тайна всегда привлекает. Как и мир хрупкой красоты – волшебный мир Лоры Константиновны Городецкой.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 18 марта 2021 года, № 6 (203)

Писатель в ситуации чаемого обновления

Сергей ГОЛУБКОВ *

Наступившая весна делает актуальным разговор об обновлении. Обновлении самом разном: в природе, в творческой жизни, да и во всех сферах бытия. У писателя обычно такое обновление возникает после кризиса, вызванного либо сменой ценностных, этических и эстетических ориентиров, либо настойчивым поиском совершенно новой темы и еще не открытого литературой героя, либо тяготением к другой эпохе отображения, либо жаждой освоения какой-то новой стилистики, повествовательной техники.

[Spoiler (click to open)]
Литераторы нередко оказываются в очередном тупике, когда наступает полоса мучительного бестемья, какой-то досадной внутренней исчерпанности и бессилия. Многочисленные писательские архивы, хранящие эпистолярное наследие, дневники и записные книжки литераторов, полны таких сетований на вдруг внезапно наступившие периоды немоты. Иногда эти признания выплескиваются и в художественные произведения. Белла Ахмадулина, например, писала:
Что сделалось? Зачем я не могу,
уж целый год не знаю, не умею
слагать стихи и только немоту
тяжелую в моих губах имею?
А Андрей Вознесенский в стихотворении, которое так и называлось «Не пишется», признавался:
Я – в кризисе. Душа нема.
«Ни дня без строчки», – друг мой точит.
А у меня –
Ни дней, ни строчек.
Поля мои лежат в глуши,
Погашены мои заводы.
И безработица души
зияет страшною зевотой.
И мой критический истец
в статье напишет, что, окрысясь,
в бескризиснейшей из систем
один переживаю кризис.
Однако любой творческий кризис, как правило, двулик. С одной стороны, он завершает определенный этап, замыкает некий рабочий цикл. А с другой – он может быть чреват самым радикальным обновлением. История литературы дает нам многочисленные примеры подобных продуктивных переходов писателей в новую фазу своего духовного состояния.
***
Такое неожиданное для читателя обновление произошло у позднего Валентина Катаева, на склоне лет увлекшегося витиеватым «мовизмом», как он сам окрестил свою новую стилистическую манеру, и написавшего в этом ключе достаточно большое количество интересных художественных текстов. Писатель при этом решительно отбрасывал скучную «прозрачность» и штампованную простоту-простоватость официальной советской литературы. В его получивших большую популярность повестях конца 1960 – начала 1980-х годов («Святой колодец», «Трава забвенья», «Кубик», «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона», «Кладбище в Скулянах», «Уже написан Вертер») мы обнаруживаем совсем другого автора, отнюдь не похожего на того, кто писал в прежние десятилетия сатирическую повесть «Растратчики», роман «Время, вперед!» или повесть «Белеет парус одинокий».
***
Далеко не все опыты подобных писательских обновлений и трансформаций можно отнести к числу заведомо удачных. Так, в те же годы громко заявлял о себе романами «Берег», «Выбор», «Игра» Юрий Бондарев, однако заявленное в них расширение тематического разворота, демонстративная претензия на многомерность и масштабность шли в ущерб той писательской искренности, которая присутствовала в его ранней «лейтенантской» прозе («Батальоны просят огня», «Последние залпы», «Горячий снег»). Былые живые картины непосредственного и острого восприятия войны молодым человеком, переживавшим эпоху своего личностного становления, в новых романах уже досадно вытеснялись претенциозными многословными умствованиями на тему модного тогда политического и культурного диалога «Восток – Запад». Повествование приобретало искусственно-«головной» характер, лишалось той жизненности, которая всегда вызывает ответное доверие читателя.
Как видим, обновление обновлению рознь. Все зависит от осознанной внутренней потребности творческого роста и волевых практических усилий по утолению этой жажды.
***
В марте этого года исполняется 40 лет с той поры, когда не стало Юрия Трифонова. Под знаком активного творческого присутствия этого талантливого писателя проходил отечественный историко-литературный процесс 1970-х. Трифоновские городские повести («Обмен», «Продолжительные уроки», «Долгое прощание», «Другая жизнь», «Дом на набережной»), роман «Старик» воспринимались как новое художественное слово и с точки зрения самой проблематики, и с точки зрения обновленной формы выражения. Проза писателя даже переводилась на язык сцены и обретала свою театральную судьбу.
Ранний успех молодого Трифонова (его дипломная работа в Литературном институте – повесть «Студенты» – была сразу опубликована в престижном «Новом мире»!) отнюдь не гарантировал ему в дальнейшем ровной и спокойной писательской жизни. Литератор пережил несколько глубоких творческих кризисов, заставлявших его заниматься литературной поденщиной, спортивной журналистикой, а параллельно напряженно искать и свою тематику, и свои жанрово-стилевые ориентиры в собственно художественном литературном творчестве.
Трифонов вполне в духе того времени, побуждавшего писателей отправляться «для изучения жизни» в творческие командировки по бесконечным просторам отечества, едет в Туркмению на строительство Каракумского канала, откуда привозит роман «Утоление жажды». Название имеет несколько взаимосвязанных смысловых пластов. Во-первых, имелось в виду буквальное значение выражения, ведь речь шла об оросительном канале, способном доставить живительную влагу в бесплодные пустынные пространства. А с другой стороны – утоление жажды справедливости, ставшее возможным в эпоху оттепели, когда из мест заключения возвращались люди, пострадавшие от сталинских массовых репрессий, и открывались страшные тайны недавней истории.
Роман был замечен, имел читательские отклики, но рождения настоящего Юрия Трифонова отнюдь не знаменовал. Это рождение состоялось уже на рубеже 1960–1970-х годов, когда увидела свет повесть «Обмен». За этой повестью последовала целая вереница текстов, которые свидетельствовали о глубоком творческом обновлении писателя. Трифонов нашел благодатную тему и обрел своего узнаваемого героя. И что примечательно, он был найден не на «великих стройках пятилеток», не в каких-нибудь далеких туркменских песках или сибирской тайге, а буквально рядом – в бытовом пространстве московской повседневной жизни.
Трифонов показывал человека, оказавшегося наедине со своей частной жизнью. Нравственные Рубиконы пролегали не на поле военных сражений, не на площадке трудовых битв и производственных подвигов, а в неприметных границах приватного пространства обыкновенной городской квартиры. Главным объектом писателя становилось человеческое сознание во всей совокупности явных признаков и скрытых импульсов. Герой оказывался в ситуации самоидентификации, вглядывался в незримое «зеркало», пытаясь осознать перемены, происходящие в глубинах собственного душевного мира. Этот поиск некоего ускользающего смысла персонального бытия делал жизнь неспокойной и порождал тревоги. Писатель терпеливо фиксировал нравственные «обмены» и «размены» героя, его будничные компромиссы с совестью, вел счет понесенных психологических утрат и ситуаций непоправимой редукции личности.
***
Вспомним, как в это же время Владимир Тендряков в повести «Апостольская командировка», рассказывая о будничной жизни своего героя – физика Рыльникова, роняет фразу, становящуюся своеобразным лейтмотивом произведения: «Вечера – трагическое время для благополучных». Внешний аспект жизни героя тревог не внушает: человек делает карьеру, становится востребованным и относительно обеспеченным специалистом, заводит семью, обрастает бытом. А вот внутренний аспект обнаруживает остроту страстей, связанных с утратой целеполагания, с исчезновением какого-то высокого предназначения.
И в другой повести Тендрякова – «Ночь после выпуска» – речь идет о том же самом. Золотая медалистка Юлечка Студенцова, громогласно заявляющая на выпускном вечере: «Передо мной тысячи дорог, а не знаю, по какой идти», фактически находится в состоянии глубокого стресса. С внешней стороны все замечательно – золотая медаль как явный показатель успешности, а вот со стороны внутренней, если хотите, драма растерянности и психологической неподготовленности к жизненным испытаниям.
***
Писатели актуализировали чеховскую традицию. Эта традиция в новое время заставляла пристальней вглядеться в примелькавшиеся стереотипы и осознать их ценностную «затертость», пошлость и нежизненность. Эта традиция позволяла увидеть в обычном течении жизни (когда, казалось бы, ничего не происходит) массу судьбоносных развилок и сложных ситуаций испытания.
Как известно, Чехов был знаковым писателем эпохи безвременья. И 1970-е, когда в литературе работали Ю. Трифонов, В. Тендряков, А. Вампилов, А. Володин, фактически были той же эпохой безвременья (или, как назовут ее позже, «эпохой застоя»), когда живое ощущение поступательного исторического процесса как такового оказалось утрачено. И осознание такой утраты, осознание приостановки позитивного развития и было для писателей той поры актом их перспективного творческого обновления.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 18 марта 2021 года, № 6 (203)