March 20th, 2021

Коллега Рихарда Зорге и родственник корейской королевы стал писателем

Аркадий СОЛАРЕВ

В середине шестидесятых годов прошлого века попалась книга «По прочтении сжечь» совершенно неизвестного мне автора Романа КИМА. Честно скажу, привлекло тогда очень нестандартное название, но не зря: не прерываясь, проглотил за одну ночь.

В библиотеке стал искать другие его книги. И нашел еще несколько: «Тетрадь, найденная в Сунчоне», «Агент особого назначения», «Кобра под подушкой», «Кто украл Пуннакана?». Все они, как и первая, оказались жутко захватывающими – настоящими детективами, причем шпионскими. В то время шпионские детективы практически не были известны в нашей стране. Не считать же таковыми серию карманных изданий о майоре Пронине и роман «Над Тиссой». Со временем раздобыл для домашней библиотеки пару книжек Кима и изредка их перечитывал. А вот о самом Киме так ничего и не знал очень долгое время.
В начале восьмидесятых посчастливилось брать интервью у Юлиана Семёнова. Легендарный писатель-детективщик и рассказал о том, что его литературный персонаж Максим Максимович Исаев, ставший потом неуловимым Штирлицем, существовал на самом деле. О нем, служившем на Дальнем Востоке корреспондентом в одной из белогвардейских газет, Юлиану Семёнову рассказал писатель Роман Ким, который в ту пору вместе с Максимом Максимовичем работал в большевистском подполье. После этого Семенов и написал повесть «Пароль не нужен», где впервые появился Исаев и где фигурирует его связной – кореец Чен Марейкис, фотографически точно изображенный Ким. Хотя в действительности именно он был разведчиком, а Максим Максимыч – всего лишь его связным.


[Spoiler (click to open)]Юлиан Семёнов тогда рассказал, что Роман Ким был выдающимся советским контрразведчиком, работавшим против японской разведки. Его заслуги и наши, и даже иностранные спецслужбы сравнивают с заслугами Рихарда Зорге, тем более что работали они в одном направлении.

Специальность – «Профессор»

А недавно я узнал, что Роман Ким почти два года занимался своим делом, находясь в нашем городе, точнее, в камере тюрьмы Куйбышевского управления наркомата госбезопасности СССР. В архиве Самарского управления ФСБ РФ сохранилась его именная карточка под странным названием «Движение». Записи в ней начинаются 10 октября 1941 года, примерно за неделю до прибытия в Куйбышев эвакуированного японского посольства, и заканчиваются 14 августа 1943-го – в тот же день, когда посольство отправилось назад, в Москву. Туда же, в столицу, одновременно отправили и Кима. Вполне возможно, что в одном поезде.
В этой карточке в графе «Специальность»» значится «Профессор». Сейчас невозможно сказать, почему человеку, арестованному в 1937-м и осужденному в 1940-м Военной коллегией Верховного суда СССР на двадцать лет лишения свободы за шпионаж в пользу Японии, была определена именно такая специальность. Известно лишь одно: старший лейтенант госбезопасности, почетный работник ВЧК-ГПУ, кавалер ордена Красной Звезды, дважды награжденный именным оружием Роман Ким параллельно с работой в ОГПУ был профессором Московского института востоковедения, где преподавал японский и корейский языки, а также литературу этих стран.
Так кем же был Роман Ким, который почти два года провел в куйбышевской тюрьме НКГБ?
Родился он в 1899 году во Владивостоке, в семье эмигрантов из Кореи. Его мать была родственницей убитой в 1895 году японскими националистами корейской королевы Мин – активной сторонницы сближения с Россией. Отец, Николай Ким, выполняя волю овдовевшего корейского монарха, не просто ушел с женой в русское Приморье, а привез с собой часть переданной ему королевской казны, дабы создать с ее помощью базу корейского антияпонского подполья на российской земле. Став во Владивостоке уважаемым человеком, заводчиком и крупным строителем, Николай Ким отправил своего семилетнего сына на учебу в Японию, чтобы тот на месте смог «детально узнать вражескую страну». Там мальчик десять лет учился в одном из самых привилегированных колледжей, где преподавал наставник будущего японского императора Хирохито.
После возвращения во Владивосток Роман Ким учился в местном университете и параллельно активно работал в большевистском подполье. Будучи студентом, он впервые перевел на русский язык новеллы будущего классика японской литературы Рюноскэ Акутагавы. Во Владивостоке ему, еще студенту, предлагали профессорскую должность в местном университете, но по окончании университета уже японцы предложили ему переехать в Москву – помочь им создать посольство и организовать его работу. Естественно, они и не предполагали, что везут с собой человека, который станет разоблачать и срывать их планы против СССР.

Посольство разогнали, а Кима наградили

В Москве Ким не затерялся: несостоявшийся профессор Дальневосточного университета стал сначала доцентом, а вскоре профессором Московского института востоковедения и преподавателем Военной академии, погрузился в литературные дела. В читательских кругах столицы он вскоре получил известность как фактический соавтор нашумевшей книги популярного в те годы писателя Бориса Пильняка «Корни японского солнца». Формально Ким написал к книге лишь примечания, но оформлены они были как самостоятельное произведение, под собственным названием, и хотя само это название должно было подчеркнуть скромный вклад автора («Ноги к змее», то есть то, что не нужно), его заметили как самостоятельную литературную величину. Стоит отметить: за полвека до первых голливудских экзерсисов на тему ниндзя он стал первым из неяпонцев, кто написал о японском искусстве тайного шпионажа. Написал вполне серьезно, с глубоким знанием теоретической базы и... используя личный опыт.
Через несколько лет пребывания в Москве Роман Ким стал еще и сотрудником иностранного отдела ОГПУ, где активно работал как в качестве контрразведчика против японских разведчиков, которыми было нашпиговано их посольство, так и в качестве разведчика: вербовал посольских сотрудников и получал от них уникальную информацию. Мало того, как сказано в его личном деле, он сам добывал сверхсекретные документы из сейфа японского военного атташе.
То, как именно он это делал, навсегда останется тайной. Известно только одно: благодаря Киму наша разведка с 1926 по 1937 год получила более 2 000 важных документов. За такую работу его наградили не только очень ценившимся в ту пору знаком «Почетный работник ВЧК-ГПУ», но и орденом Красной Звезды. Этим орденом № 1108 «за выполнение особых заданий государственной важности» Романа Кима наградили решением закрытого заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 27 июня 1936 года по совместному представлению наркома обороны Климента Ворошилова и наркома внутренних дел Генриха Ягоды. Редчайший случай в истории советской разведки, когда представление на орден подписывают сразу два наркома, а решение о награждении принимает Политбюро.
Работы было много, и она была разной. Следы профессора и литературоведа обнаруживались то на самой Лубянке, где с его приходом совпало раскрытие японского дипломатического кода, то в Севастополе, где другие тайные агенты ОГПУ зафиксировали его в группе японских водолазов, пытавшихся поднять со дна морского клад времен Крымской войны (клад тогда не нашли, но японская техника стала добычей чекистов), то в других городах Советского Союза, где тогда в изобилии встречались иностранные, в том числе японские, офицеры-стажеры.
Но, конечно, больше всего работы было в Москве. Некоторые иностранные исследователи сегодня убеждены, что Роман Ким стоял тогда за многими акциями советской контрразведки, изменявшими не просто состояние отношений между Москвой и Токио, но и международную обстановку в целом. Пример тому – добыча сверхсекретного протокола с совещания в кабинете японского посла в Москве, на котором обсуждалась возможность начала войны с СССР. На совещании присутствовали только три человека, протокол был составлен в единственном экземпляре, но его копия с приложенным переводом оказалась на столе у Сталина. В самый ответственный момент, когда война и в самом деле чуть не началась, содержание этой беседы было опубликовано в «Известиях». Посла тогда отозвали и сменили почти весь персонал посольства. Роман Николаевич получил повышение по службе, именной маузер, а когда через две недели после скандала у него родился сын, назвал его Виватом.

Стала камера «шарашкой»

Несмотря на большие заслуги, через восемь месяцев Роман Ким был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Японии. Только через три года его приговорили к 20 годам лагерей, хотя в ту пору других «японских шпионов», как того же Бориса Пильняка, обычно расстреливали через пару-тройку месяцев после ареста.
И до приговора, и после него из внутренней тюрьмы НКВД на Лубянке его никуда не отправляли. Там он занимался расшифровкой японских документов и их анализом. Выдающийся советский востоковед Николай Конрад, сидевший на Лубянке по соседству, вспоминал, что ему не давала спать печатная машинка, которая тарахтела в камере Кима чуть ли не круглосуточно. В тюрьме тот написал два учебных пособия, засекреченных до сих пор: по контрразведке и по японскому языку. Мало того, в 1939-м, в период военного конфликта с японцами в Монголии, этот узник Лубянки убывает в некую командировку по личному распоряжению Берии. А вскоре наши войска разбивают армию японцев на Халхин-Голе!
Но основная работа Кима заключалась все-таки в другом: дешифровка и анализ перехваченных сообщений из японского посольства. И тогда, когда оно находилось в Москве, и после его эвакуации в Куйбышев.

После приговора – медаль

В своих воспоминаниях бывший генерал госбезопасности Павел Судоплатов писал: «Наша дешифровальная служба перехватила и расшифровала 27 ноября 1941 года телеграмму японского МИДа от 24 ноября 1941 года посольству Японии в Берлине, в которой по существу сообщалось о скором начале военных действий не против СССР, а на Тихоокеанском театре действий. О перехвате этой телеграммы было доложено Берии из Куйбышева, по-моему, немедленно».
Эта телеграмма, расшифровкой которой, конечно же, занимался простой куйбышевский заключенный Роман Ким, скорее всего, стала следствием полуторачасового военного парада 7 ноября в Куйбышеве, на котором от начала до конца присутствовал японский военный атташе. Воочию убедившись в том, что у Советского Союза еще немало пороха в пороховницах, он, видимо, и дал в Токио соответствующее заключение.
Переехав в августе 1943 года из куйбышевской камеры обратно в московскую, Роман Ким продолжил работать с японскими документами. А в августе 1945-го, еще до окончания войны с Японией, Военная коллегия Верховного суда СССР по собственной инициативе опротестовала собственный приговор пятилетней давности. Состоялся пересуд, который хотя и признал дело по обвинению Романа Кима в шпионаже сфабрикованным, но все-таки приговорил его к восьми годам и девяти месяцам заключения. На этот раз по обвинению в превышении служебных полномочий. Именно такой срок Роман Николаевич к тому времени уже отбыл. На том пересуде он сказал: «С 1937 года по сегодняшний день я работаю на той же работе, что и до моего ареста, разница лишь в том, что меня не отпускают ночевать домой».
29 декабря 1945 года Роман Ким вышел на свободу, а 15 мая 1946-го ему вручили весьма скромную награду – медаль «За победу над Японией». В статусе этой медали значится, что ею награждаются те, кто непосредственно участвовал в войне с Японией, и военнослужащие центральных управлений наркоматов обороны, ВМФ и НКВД, занимавшиеся обеспечением боевых действий советских войск на Дальнем Востоке. Получается, что обычный куйбышевский зэк на самом деле был сотрудником НКВД, но вот орден Красной Звезды и знак почетного чекиста, отобранные при аресте, ему не вернули. Они тогда же пошли в переплавку.
Иностранные специалисты, занимающиеся историей советской разведки, и тот же генерал госбезопасности Павел Судоплатов считают, что вклад Романа Кима в решение Ставки о переброске дальневосточных дивизий под Москву и последующий срыв ими гитлеровского наступления ничуть не меньше, чем информация из Токио от Рихарда Зорге, награжденного Золотой Звездой Героя Советского Союза.

Крестный отец братьев Стругацких

После выхода на свободу Роман Ким не вернулся в разведку, а занялся литературным творчеством. Около пяти лет жил практически затворником, а потом одна за другой чуть ли не миллионными тиражами стали выходить его книги, названные в начале этой публикации. Уверен, их наверняка читали и хорошо помнят люди старшего поколения. Все они написаны в жанре политического шпионского детектива, который автор считал важным фактором пропаганды.
– Шпионский детектив – очень действенное оружие в психологической войне, сфера его влияния и сила воздействия поистине огромны, – говорил Ким в начале шестидесятых. – Мне непонятно одно: почему советские детективные писатели не отвечают Флемингу и его коллегам? Почему уступают без боя книжные рынки зарубежных стран? Ведь советским авторам не надо придумывать похождений выдуманных шпионов. Им не надо высасывать факты из пальца, как это приходится делать авторам англо-американских шпионских боевиков.
Полную реабилитацию Роман Ким получил только в 1959-м, но еще за три года до этого он стал беспрепятственно путешествовать по миру – побывал в Китае, Эфиопии, Финляндии, Дании, Египте и даже в США. Согласитесь, довольно солидный список для бывшего и к тому же еще не реабилитированного заключенного. Да еще в конце 50-х годов. Так что вряд ли эти поездки не были согласованы с соответствующими компетентными органами и совершались не в их интересах, поскольку бывших разведчиков не бывает. Вполне возможно, что он в этих поездках какие-то спецзадания выполнял и набирал фактуру для будущих книг.
Кстати говоря, Ким дал рекомендацию в Союз писателей СССР еще совершенно неизвестным в то время новичкам – Аркадию и Борису Стругацким и потом долгое время следил за их творчеством. К примеру, он был первым читателем их повести «Улитка на склоне».

***
В Куйбышеве Роман Ким прожил около двух лет, причем в весьма необычном месте. И надо обязательно отметить место его жительства в нынешнем здании Следственного комитета на улице Степана Разина. Пусть это будет если и не мемориальная доска, то хотя бы мемориальная табличка. Роман Ким этого явно заслуживает.

* Обозреватель «Социальной газеты», заслуженный работник СМИ Самарской области, лауреат премии Союза журналистов СССР, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 18 марта 2021 года, № 6 (203)

1920-е: «Огонь, вода и медные трубы»

Светлана ШАТУНОВА *

В галерее «Виктория» открылась выставка «ХУДОЖНИКИ У СТАНКА. ИСКУССТВО ПОСЛЕ РЕВОЛЮЦИИ». В основе экспозиции произведения художников круга ОСТа («Общества станковистов») – А. Дейнеки, А. Гончарова, С. Лучишкина, А. Тышлера, А. Лабаса, С. Никритина, К. Редько – из собрания Государственной Третьяковской галереи, а также реплики самонапряженных скульптур конкретивиста Карла Иогансона.

Эта выставка – часть проекта «Новые реализмы», посвященного искусству 1920-х – эпохе перехода от экспериментов авангарда к новому фигуративному языку. Проект организован филиалом Третьяковской галереи в Самаре и, помимо данной экспозиции, включает выставку «Передовой отряд. 100 лет авангарда в Самаре» в Самарском художественном музее.
В послереволюционные годы необычайно оживилась деятельность многочисленных художественных группировок. Кроме конструктивистов-производственников, отрицающих традиционные формы искусства, появляется АХРР (Ассоциация Художников Революционной России) – преемник передвижников. В 1925 году возникло Общество станковистов (ОСТ), противопоставлявших себя производственникам.

А. Лабас. Первый советский дирижабль. 1931

[Spoiler (click to open)]
«Общество станковистов – молодое общество, по своему составу в значительной степени первенец нашего ВХУТЕМАСа. Его задачей стало создание станковой картины на современные темы. В этой современности внимание ОСТа в первую очередь привлекли именно те моменты, в которых более всего сказались активные силы нашего времени – развитие городской жизни, индустриализма, равно – физкультуры, спорта. Остовская молодежь – подлинное детище нашей эпохи» (Яков Тугенхольд).
В противовес распространенной в 1920-е годы теории отмирания и ненужности станковых форм искусства художники ОСТа провозгласили своей программой борьбу за картины. Они стремились создать искусство актуальное, выражающее идеи современности в созвучных ей формах:
«Мы, молодые художники, свидетели Великого Октября, под влиянием которого зрело наше мировоззрение, прошедшие сложный путь преодоления всевозможных «измов», пришли к утверждению станкового искусства картины как непременного элемента социалистической культуры, несущего идейное содержание новой жизни, активно участвующими в ее становлении», – пишет Сергей Лучишкин в воспоминаниях.
1-я Дискуссионная выставка объединений активного революционного искусства 1924 года выделила из обширной среды ВХУТЕМАСа творческий актив молодых художников: А. Дейнеку, Ю. Пименова, С. Лучишкина, С. Никритина, А. Тышлера, П. Вильямса, из которых сформировалось общество станковистов.
Большая часть художников была связана между собой дружескими отношениями.
***
Экспозиция в «Виктории» начинается с произведений еще доостовского периода – абстракцией Ивана Кудряшова «Конструкция прямолинейного движения» (1923). Ученик Малевича, он в середине 20-х вступил в ОСТ. Один из немногих в обществе занимался абстракцией, был увлечен идеями космоса, движения человека в невесомости.
Запоминается работа (она, кстати, представлена в постоянной экспозиции Третьяковской галереи на Крымском валу) Константина Вялова «Милиционер», которая была показана на 1-й Дискуссионной выставке, когда художнику было 23 года. Выходец из Строгановского училища, потом учился в СВОМАСе в мастерской Кандинского и Татлина. Под влиянием товарищей стал заниматься живописью. Особым его качеством стала тщательная обработка изображаемого предмета.
Главный герой картины – милиционер, представитель власти, – как дирижер, регулирует движение. Его застывшая фигура-обманка словно пригвождена к рабочему месту, она призвана напоминать о порядке на дороге. Фигура за счет контрового света почти сливается с фоном и наплывает на зрителя. В темноте становятся различимы то ли луна, то ли циферблат в верхнем правом углу, а в нижнем – машина с франтоватой подгулявшей публикой, явно нарушающей спокойный уклад ночной жизни.
Выделяются на выставке светоносные работы Климента Редько «Механический человек» и «Муж и жена». Художник называл свой метод «свеченизм», или «электроорганизм». Начинал Редько свое художественное образование до революции в Киево-Печерской лавре, после учился во ВХУТЕМАСе у Кандинского. Его загадочная картина «Механический человек» светится огнем доменной печи. Схематичный человек, держащий на своих плечах раскаленный ковш, сам становится частью его. Эта такой человек-Прометей, несущий индустриальный огонь новой советской стране.
Художники того поколения с восторгом следили за техническим прогрессом XX века. То, что было для них новым, теперь вошло в быт, стало повседневным: самолеты, автомобили, электрическое освещение, но тогда именно эти достижения науки и техники и хотели запечатлеть художники в своих произведениях как символ нового и динамичного времени.
Александр Лабас в своем творчестве воспел новый транспорт – дирижабли, поезда, автомобили, самолеты, трамваи, метро. Две из трех представленных на выставке работ посвящены летательным аппаратам – «В кабине аэроплана» и «Первый советский дирижабль». Даже сейчас дирижабли Лабаса производят впечатление космических кораблей, парящих в бесконечном пространстве.
Серый жесткий дирижабль
ночь на туче пролежабль,
плыл корабль
среди капель
и на север курс держабль.
Он плывет в большом дыму
разных зарев перержавленных,
кричит Золушка ему:
– Диризяблик! Дирижаворонок!
Он, забравшись в небовысь,
дирижяблоком повис!
Семен Кирсанов. Глядя в небо (1934)
Приемы письма Лабаса узнаваемы: размытые контуры предметов (сфумато), туманные пейзажи, легкая, почти прозрачная живопись, деперсонализированные персонажи, решенные суммарными мазками. Рядом с огромным дирижаблем они становятся не больше чем условными цветными пятнами – обозначениями людей.
«В кабине аэроплана» – Лабас сумел передать легкость воздушного транспорта, его невесомость, весомыми скорее выглядят люди внутри кабины. Они уверенно сидят, безоговорочно доверяя железной птице.
Так же, как и Лабас, умел извлечь из повседневности романтику Александр Тышлер. Его необыкновенная картина «Танец с красным знаменем» (1932) добавляет поэтическую ноту выставке.
Многие сюжеты будущих картин навеяны художнику детскими впечатлениями. Ему запомнились странствующие акробаты, на которых глазеют сытые мещане, уличные торговцы, бродячие музыканты, цыганский табор. Герои его действуют словно на сцене. Художник создает для них своеобразную среду: приподнятую площадку под ногами, будь то пол, помост, коврик, холмик, сцена.
В огромном степном пространстве «Танца с красным покрывалом», где небо сливается с землей, вдали видны следы урбанизации – заводские трубы, а на переднем плане на импровизированной натянутой сцене, поддерживающей хоровод людей, совершается танец с красным знаменем – ритуальное причащение идеям революции.
***
Петр Вильямс вошел в Общество станковистов в 1925 году. По воспоминаниям С. Лучишкина, любое свое произведение (картину или эскизы) художник до мельчайших подробностей решал в своем воображении. Пока не сложится образ – не брался за палитру. Он был противником случайности, самотека в творчестве. Во время работы у него не было ничего лишнего: холст, палитра с красками, в одной руке кисть, в другой – большая тряпка, которой он старательно вытирал кисть после каждого мазка. И работал в своем обычном костюме, а всегда был чист и аккуратен. В этом было его отношение к своей профессии: для него работа была праздником. В модном пальто, в шляпе, с портсигаром предстает перед зрителем художник-франт на «Автопортрете» 1928 года.
Александр Дейнека – один из самых прославленных и узнаваемых советских художников. Главные темы в его творчестве – цеха и новостройки, спорт и авиация, образы современников. Дейнека вошел в жизнь искусства как художник-график. Учился у Фаворского, создавал журнальные и книжные иллюстрации, плакаты. От графики пришел в живописи к монументальным формам. На 1-й Дискуссионной выставке, когда ему было 24 года, он выступил в составе «Объединения трех» вместе с Юрием Пименовым и Андреем Гончаровым. Среди показанных тогда работ был и «Портрет девушки, сидящей на стуле». При всей лаконичности образа девушки, она решена настолько материально и весомо, насколько пространство за ней лишено какой-либо силы притяжения и конкретики.
Его «Лыжники» (1931) воспринимаются скорее эскизом. Работу отличает разнофактурный мазок, местами корпусный, местами растушеванный, а где-то штрихованный. На белом фоне холста стремительно мчатся лыжники, каждый в своем динамичном ракурсе. Дейнека – мастер фигур и бесконечного пространства. Для своих картин он искал выразительные движения, для этого использовал репортажные фотографии.
На первой выставке ОСТа была показана работа ученика Фаворского Андрея Гончарова «Портрет Бориса Никифорова». На портрете 21-летний юноша, будущий искусствовед. Поза его напоминает Достоевского на картине В. Перова: та же сутулость, взгляд исподлобья, но такая гротескная трактовка черт лица, прозрачность живописи делают эту работу неоднозначной. Рядом с ним соседствует портрет девочки Лизутки. Она же, восседающая на стуле, так серьезна и сознательна, как мог быть серьезен только советский ребенок.
Потрясают в экспозиции три экспрессивных полотна Бориса Голополосова. Ключевая роль в его живописи принадлежит цвету и фактурному мазку, работы напоминают живопись Мунка. С 1931 по 1934 год художник ездил на Каспий, писал рыбаков, выходил с ними в открытое море. Две из трех картин посвящены шторму, обе написаны в приглушенном сине-коричневом колорите. Картина «Перед штормом» пронзает ледяным ветром и ощущением страха перед морской стихией. Моряки пытаются удержать корабль, чей нос волной поднимает прямо на зрителя, делая нас живыми участниками происходящего. «В кубрике» мы видим, что от начавшейся качки проснулся матрос, двое обнаружили, что трюм заливает водой, другие же, привычные к суровым морским будням, спят. Художник применяет такой ракурс накренившегося судна, что от долгого смотрения на эту картину начинается морская болезнь.

Б. Голополосов. Перед штормом. 1931-1932

Художник, чей самый яркий творческий период пришелся на 1920-е годы, – Сергей Лучишкин – представлен в экспозиции тремя картинами: «Праздник книги», «Трубы» и «Небо и окурок».
На картине «Праздник книги» изображен первый книжный базар на Тверском бульваре. Мы видим бульвар с высоты птичьего полета. По-брейгелевски изображено множество персонажей, каждый занят своим делом: кто-то шагает в параде, торжественно несет муляжи книг или флаги, а кто-то суетится у книжных прилавков, есть и счастливые обладатели, несущие охапками стопы книг, сгибающиеся под их тяжестью. Но в целом, при некоторой иронии автора, картина наполнена светлым и радостным настроением праздничного дня.
Работа «Трубы» впервые была показана на 1-й выставке Общества станковистов в 1925 году. Сам автор рассказывает об истории этой работы так: «Шел я однажды мимо Александровского сада, и мое внимание привлекли звуки духового оркестра с геликонами, флейтами и барабанами, шли не очень стройными рядами молодые парни и девушки. Они были полны такого задора, что у меня дух захватывало».

С. Лучишкин. Трубы. 1925

Художник создает вытянутое по горизонтали полотно, изображая это шествие в неопримитивистской стилистике. Возглавляет шествие гордый знаменосец, за ним комичный в своей искренности юный музыкант, рядом исступленный, будто в трансе, барабанщик. Затем чинные трубачи, с легкостью трубящие в металл сверкающих труб, за ними толпа, шагающая в ногу друг с другом, создавая четкий ритм бравурного марша. Это оптимистичное движение в светлое будущее!
***
Всего в экспозиции представлено 26 произведений из собрания Третьяковской галереи. При таком, на первый взгляд, небольшом объеме выставка производит колоссальное впечатление. Она погружает в эпоху поиска нового языка искусства, время ярких открытий и общего энтузиазма.

* Член Ассоциации искусствоведов России, заведующая научным отделом Самарского художественного музея.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 18 марта 2021 года, № 6 (203)