March 18th, 2021

Многогранный талант Анатолия Майорова

Анна ЛАЗАНЧИНА *

В «Жизненных правилах для юного музыканта» Роберт Шуман записал: «Кто-то утверждал, что хороший музыкант должен уметь представить себе впервые услышанное даже сложное оркестровое произведение в виде партитуры. Это высшее совершенство, какое себе только можно представить». Таким редким талантом обладает Анатолий Александрович МАЙОРОВ, заслуженный работник культуры России, профессор Самарского государственного института культуры.


[Spoiler (click to open)]

В наше время трудно найти человека, посвятившего себя сфере культуры и искусства, в трудовой книжке которого была бы единственная запись: кто-то находится в постоянном поиске лучшего, Анатолий Александрович же в этом отношении человек уникальный. Самарская академия искусств, институт культуры – его Alma Mater. Здесь он сначала учился, а теперь, уже более 45 лет, занимается преподавательской деятельностью.
Конечно, сам по себе факт одного места работы на протяжении продолжительного времени не является ни чрезвычайным, ни знаменательным. Однако он красноречиво свидетельствует о верности и преданности. В отношении Анатолия Александровича верно так же, как и то, что его профессиональные достоинства являются естественным продолжением свойств самой натуры.
Разносторонняя музыкальная одаренность позволила ему реализовать себя в разных видах деятельности. В юношеские годы, овладев игрой на кларнете и саксофоне, он стал участником различных коллективов. Мог бы остаться исполнителем. Попробовал себя в качестве дирижера и несколько лет успешно руководил оркестром Самарского цирка. Создавал инструментовки для разных составов. Многие из его переложений и сейчас можно услышать в программах Муниципального концертного духового оркестра. Эти аранжировки, сделанные профессионально, со знанием специфики духовых инструментов и с учетом удобства для исполнения, звучат всегда эффектно и ярко – за что и любимы.
И всё же большую часть своих творческих сил он отдал именно педагогической работе. Чувство ответственности за продолжение и развитие традиций духового исполнительства привело его в родной вуз. Хороший преподаватель, спокойный и уравновешенный, внимательный и доброжелательный, – так отзываются о нем студенты.
Анатолий Александрович вел не только индивидуальные дисциплины, но и занятия оркестрового класса, руководил курсовыми и сводными оркестрами. Среди его воспитанников более полусотни музыкантов, разлетевшихся по разным городам и странам.
В вузовской работе раскрылась еще одна грань таланта Майорова – дар руководителя. В 2000 году он возглавил кафедру музыкального искусства эстрады, а в 2010-м – факультет современного искусства и художественных коммуникаций. Тщательно собирая преподавательский состав факультета, Анатолий Александрович ориентировался в первую очередь на профессионализм коллег. Обладая особым «видением» руководителя, он умело развивал кадровый потенциал, выдвигал целеустремленных преподавателей на должности заведующих кафедрами. Организовывал работу факультета на основе деятельного взаимодействия коллег таким образом, что каждый стремился добросовестно выполнять посильную работу и осознавал важность своего вклада в общее дело.
Будучи креативной личностью, он хорошо понимает души творческих людей, старается оказать поддержку и помощь интересным начинаниям. Уверенной рукой он вел факультет вперед, всячески способствуя его росту.
По инициативе Майорова в 2000 году на кафедре музыкального искусства эстрады был создан джазовый оркестр. Под руководством дирижера коллектив быстро достиг высокого уровня и завоевал целый ряд наград на всероссийских и международных фестивалях. Исполнители вели активную концертную и музыкально-просветительскую деятельность, выступали перед разнообразной слушательской аудиторией. Во многом благодаря идее Анатолия Александровича появился эстрадный вокальный ансамбль Face Control (руководитель – П. Плаксин), который сегодня является одной из «визитных карточек» вуза.
Непререкаем профессиональный авторитет А. А. Майорова в музыкальном сообществе Самарской области. Его часто привлекают к работе в качестве члена жюри фестивалей и конкурсов исполнительского искусства как академического, так и эстрадно-джазового направления. Музыкант разбирается в тонкостях инструментального исполнительства, он обладает глубоким чувством стиля и принципиальной честностью – всегда и во всем на первом месте для него остается служение искусству.
Коллеги и друзья Анатолия Александровича, с которыми мне удалось пообщаться, отмечают не только широкий кругозор и глубину познаний в разных областях культуры и искусства, но и его человеческие качества – порядочность, отзывчивость и скромность. Знакомство и общение с ним является настоящим подарком для всех, кто его знает.
В день Вашего рождения мы желаем Вам, Анатолий Александрович, здоровья, оптимизма и творческого долголетия!

* Музыковед, кандидат искусствоведения, доцент СГИК.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 18 марта 2021 года, № 6 (203)

Если в доме не наточены ножи

Зоя КОБОЗЕВА *

Ах, как спится утром зимним!
На ветру фонарь скулит – желтая дыра.
Фонарю приснились ливни – вот теперь он и не спит,
Все скрипит: пора, пора, пора…
Свет сольется в щелку, дверь тихонько щелкнет,
Лифт послушно отсчитает этажи…
Снег под утро ляжет, и неплохо даже
То, что в доме не наточены ножи.
О. Митяев

Когда-то давно, это было в Сиднее, мы остановились в милом и радостном бунгало, которое сдавали для постояльцев муж и жена. Она – немка, он – итальянец. Она – прозрачная, хрупкая, в очках в тоненькой золотой оправе, кудрявая и белесая, домохозяйка. Он – лысоватый, брюнет на оставшихся завитках, айтишник, вечерами игравший cool собственного сочинения.

[Spoiler (click to open)]
У них была кучка деток – тоненьких, золотоволосых и кудрявых. Деткам явно не хватало колпачков, как в сказке о Мальчике-с-пальчик. Когда наступало утро, жаркое и мокрое австралийское утро, хозяйка шла босиком в полосатой пижаме в огромный сад, утоптанный птичьим пометом. Все эти птицы, кукабары и попугаи, заливались в кустах, увитых тропическими лианами. Хозяйка со стуком ставила на деревянный стол тарелки с какими-то невероятными для жителей средней полосы России фруктами. Фрукты сочились разноцветными семечками. Потом так же весело, посудой об стол, водружались кружки с ароматным кофе и оладьи с джемом.
Хлопая своими белыми ресницами сквозь очки и раздуваясь полосатой мужской пижамой на ветру, эта наша «Гретхен» всем постояльцам доброжелательно улыбалась и махала приветственно ручкой. Потом, не переодеваясь, также в пижаме и босиком, она пришпиливала своих многочисленных херувимчиков ремнями к заднему сиденью микроавтобуса, усаживала туда же постояльцев и везла к станции метро. Мы выгружались в метро, чтобы начать еще один невероятный день в невероятной стране. А хозяйка, стоя посреди мегаполиса босиком и в полосатой мужской пижаме, щурясь сквозь белые, рыжие, наверное, ресницы, махала ручкой и весело кричала нам: «Б-а-а-ай!» А потом со своей кучей пришпиленных кудрявых ребятишек ехала домой. И она всегда была очень легкая, расслабленная и с улыбкой.
Однажды, не выдержав, я спросила: «Как вы не устаете гладить белье для такого количества домочадцев и постояльцев?!» Дело в том, что среди всех домашних забот я больше всего ненавидела гладить. Для меня это был невыносимо монотонный труд. На втором месте по невыносимости – мыть посуду. Гладить и мыть посуду – до сих пор вызывает ломоту в мыслях и чреслах. Хотя кто из нас не любит спать на отутюженном, хрустящем белье?!
Отвращение перед гладильной доской появилось у меня в детстве. Тогда белье сушили не на застекленных зимних балконах – на морозе. Белые пододеяльники вставали колом, но бесподобно пахли. Потом стоячие пододеяльники, наволочки и простыни папа приносил охапкой и сваливал на тахту, и я вставала к утюгу. Самое противное, что пододеяльник не умещался на узкой гладильной доске. И вот это глаженье участками, участки не заканчиваются... А потом родился брат, и бесконечные марлевые треугольные подгузники нужно было гладить с двух сторон…
Гладить я не любила. Поэтому в другой жизни, в Австралии, среди кукабар и тропических фруктов, в преддверии соленого и сладостно-сильного океана, спросила: «Как вы не устаете гладить белье для такого количества домочадцев и постояльцев?!» Подразумевалось: «Как вы живете так легко и весело?! Без надрыва, страданий, тоски и каменных морозных пододеяльников?!»
Немка Гретхен посмотрела на меня мудро и первый раз серьезно: «Дорогая, жизнь и без того слишком короткая, чтобы тратить ее на глаженье постельного белья!» И это была первая австралийская мудрость. Как не тратить свою жизнь на неприятные занятия.
***
Занятия в школе английского языка в Сиднее у нас вела индонезийка. Смуглая, с черной шишечкой на затылке, худенькая, в длинной замотанной вокруг фигурки юбке, во вьетнамках, фенечках и черной футболке. Она курила самокрутки. В какие-то засушенные листья ловко заворачивался табак, и она курила. А потом, рассказывая что-то о себе, упоминала то одного бойфренда, то другого, то третьего, то пятого. А я была глубоко к этому времени замужем. И мне казалось, что любое разнообразие в любви неизбежно кончается не только разбитыми сердцами, но и какими-нибудь страшными международными заболеваниями и прочими опасностями.
Сообразуясь со своей открытостью, так и спросила учительницу английского языка, сворачивающую в этот момент очередную самокрутку на берегу океана. Она посмотрела на меня своим юным индонезийским взглядом и ответила: «Дорогая, а ты каждый раз, когда садишься в трамвай, думаешь, что попадешь в аварию?!» И это была вторая австралийская мудрость. Как жить и не думать о плохом.
***
Перед тем как поселиться в доме у немки, мы жили в бунгало перуанцев. Это была более простая и более бедная семья. И их бунгало было более простое, более низкое, более природное. По стенам и по унитазам пробирались на коротеньких мохнатых ножках пауки. Хозяйка дома, как и полагается у перуанцев, была маленькая кругленькая женщина с зализанными назад черными волосами. Муж ее – длинный рябой пират с такими же длинными и жидкими волосами из-под шляпы, побитой солеными ветрами. Мальчики, как на подбор, – крепкие, накачанные, с играющими бицепсами в закатанных рукавах белых офисных рубашек, набриллиантиненные кудри зализаны назад. Послушные маме мальчики, невероятно. Мама – как командор.
Я пожаловалась вечером, что вот уже несколько дней в Сиднее, а на океане не была, потому что учеба. Мама-перуанка свистнула мужа-пирата. Пират завел пиратскую битую машину. В машину загрузились мама и все набриллиантиненные сыновья. И повезли меня в черной австралийской ночи на берег океана, не на пляж, а на какой-то берег в их бедном районе. Черный-черный океан. Черный-черный берег. Семья выгрузилась в отдалении и выстроилась в ряд. Все улыбаются тепло, по-перуански, и говорят: «Дорогая, вот океан, плыви!» Все океанские акулы выстроились в другой ряд, ожидая встречи с русской плотью. Но вся дружба народов была приветственно обращена ко мне. Я молча пошла в черный океан, и это была третья австралийская мудрость: «Улыбнись тому, кто сидит в пруду!»
***
Дома, в Самаре, когда в Австралии лето – зима. Зима такая бесконечная, как сейчас. Морозы не отпускают никак. Солнце весеннее, а морозы терзают нас и терзают. И, умирая от авитаминоза, в теплых домашних чувяках и в пуховых платках, стоят женщины около гладильных досок и гладят пододеяльники. Только нет больше морозного белья. Балконы застеклены, белье на веревках около подъездов больше не развешивают, капитализм ввел институт дворни, которая для многих новых джентри ведет дом. А подгузники уже никто и не помнит марлевые. И я белье не глажу.
Я вернулась из Австралии и решила больше не гладить белье. Ведь жизнь такая короткая. Но вот по одной такой ритуальной штучке из прошлого скучаю. Мы жили в простом хрущевском доме. Зимним вечером мама сворачивала коврики и половички рулонами, надевала валенки, брала веник, меня, и мы выходили в хрущевский двор. В квартирах загорался свет, и во дворе из четырех пятиэтажек было празднично, как на спектакле. Можно было рассматривать жизнь в окнах: шторки, люстры, силуэты. Люстры особенно мне нравились: хрустальные, с висюльками, такие новогодние.
Снежные сугробы были белые-белые! Мама кидала коврики на сугроб. И моя задача была их топтать валенками. Вот это ощущение, когда в валенках по коврику, а под ковриком – хруст, хруст, неподатливый сугроб! Это ощущение, как и вкус засахаренного клубничного варенья в вазочке старушки-соседки бабы Мани, – это счастье. Потом мама вешала половики и коврики на пирамидку, и мы веником счищали снег. Коврики пахли морозной зимой, как и стоявшие колом пододеяльники.
Ножи точили друг о дружку. Баба Маня запускала нас на кухню поглодать-пососать косточки, когда варила холодец. Пельмени лепили всей семьей на ноябрьские. Когда так весело и морозно было идти через площадь Куйбышева с демонстрацией и кричать: «Куйбышевскому государственному университету – ура!» – «Ура!» Как же мы выдерживали ожидания автобусов на остановках без маршруток? Как же вкусно было варить сгущенку и вылизывать ее потом из орешков, не съедая тесто! Коврики, паласы, ковры, хрустальные люстры – они больше не живут в наших домах. Пельмени лепят всей семьей только образцово-показательные кланы. А мы – те, что попроще и понесовершеннее, – покупаем готовые. Невкусные.
***
Я выполнила все заветы австралийской мудрости. Не глажу белье. Не думаю про аварию, когда сажусь в трамвай, и решила, что не собираюсь всю жизнь проездить на одном и том же трамвае. Стараюсь, чтобы меня не сломила коллективная нравственность, и всегда улыбаюсь людям. Если я не улыбаюсь человеку, значит, этот человек совершил что-то абсолютно такое, что даже я ради него не заберусь в черный океан.
Зависит ли мораль от климата? В суровом климате – более суровая мораль? Наверное, нет, не зависит. А легкое или тяжелое отношение к жизни – зависит ли от климата? А живопись, искусство, темы, вкус, идеи – зависят ли от климата? Каково творить в вечном лете? А жить каково в вечном лете? В вечном счастье и тепле? Должен ли художник быть голодным и страдающим, чтобы создавать великие произведения? Нужно ли так страстно ждать конца холодов, чтобы потом получить жару и снова мечтать о снеге и морозах?
***
Теперь немножко про шотландцев. Только что словами Бродского закончила лекцию перед постановкой в одном любимом театре «Марии Стюарт»: «Мари, шотландцы все-таки скоты!»
В Лондоне нам сказали, что будем жить в домике одной шотландской дамы. Боже, какой это был шарманный викторианский домик в старом и респектабельном районе Ирлинг-бродвей! Крутая винтовая лесенка вилась на третий этаж. На каждом ее изгибе стояли корзинки с цветочками и кружевными салфетками. Спальня – высокие кровати с пуховыми одеялами, одеяльцами, наволочками, простынками, все расшиты кружевами и вышивками. В такую кровать проваливаешься, как в пуховые качели. Рамочки на белых столиках.
У нас бы про все это милейшество сказали: «Мещанский вкус»! Ну действительно, на фоне суровых белых пододеяльников, стоявших колом на морозе. Но какой холод был на этих третьих этажах викторианского домика! Невероятный холод. Пронизывающий до костей январский лондонский холод. Потому что шотландская женщина, сжав в ниточку и без того тонкие губы, рыже нас приветствовала: тем, кто приехал из Сибири, не привыкать к холодам, поэтому нечего и жаловаться. И подкидывала дров в свой личный камин в хозяйской комнате.
С тех пор я полюбила мещанство. Оно очень красивое, это мещанство. Но выжить в нем, в викторианстве лондонско-шотландского розлива, можно, только встав под горячую струю крана. И это уже счастье.
Мама, как руководитель проекта обучения в Лондоне, продвигалась по винтовой лестнице, русская такая красота, смуглая, с уложенной вокруг головы косой, румяная, в мехах, и пошутила через плечо хозяйке: «Мы не упадем с ваших крутых лесенок?!» И шотландская женщина тут же ответила своим гостям-постояльцам: «Если много водки пить не будете, то не упадете!»
Зависит ли мораль от климата? Картина мира от климата зависит? Пришлось переехать в другой дом. Для шотландской женщины все русские – это Сибирь и водка. Но это была просто плохая женщина, злая, вне климата и национальности.
В другом доме жила польская семья. Мы уже побаивались встретиться с новыми хозяевами. Но вечером нас ждали круглый стол, горшок с вкуснейшим варевом, передававшийся между членами семьи по кругу, улыбки. «Мари, шотландцы все-таки скоты!»
А когда я после первого курса истфака первый раз выехала за границу, в Польшу, сразу напоролась на обвинения во всех разделах Польши. И горько расплакалась, потому что первый раз почувствовала, что не все в этом мире любят тебя и твою страну. Но тут же, в другом городе, меня ожидали другие поляки, которые научили танцевать и говорить по-польски: «Пан очень любезен, люблю тебя, ждала тебя».
Вот и конец истории про климат и национальный характер, хотя, когда писала эпиграф, думала, что буду рассказывать про хрущевки и ножи…
Пахнет наволочка снегом,
Где-то капает вода, плащ в углу висит.
На Москву упало небо и зеленая звезда
Позднего такси.
Далеко до Сходни, не уйти сегодня,
Он бы мог совсем остаться да и жить.
Все не так досадно, может, жили б складно…
Ах, дались мне эти чертовы ножи!

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 18 марта 2021 года, № 6 (203)