March 9th, 2021

Жизнь и приключения Михаила Бахраха, книгоиздателя. Часть 2

Вопросы задавала Светлана ВНУКОВА *

Продолжение. Начало в № 4 (201) за 2021 год

Нет, никак не могу поверить: Михаил Исаевич Бахрах – и стратегическая авиация.
314 часов налета за полтора года службы в боевом полку под Семипалатинском. А еще полгода в ШМАС (Школе младших авиационных специалистов) в Красноярском крае.

Михаил Бахрах в парадной форме. 1974
[Spoiler (click to open)]
Круто! А как это вас дважды в армию забирали?
Не повезло. В том смысле, что год потерял в результате. Пришла повестка в ноябре 72-го, отец мне вещмешок сшил, вечером посидели с друзьями – вся наша компания из телестудии «Товарищ» меня провожала, а утром я, родители и Паша Злотник, который у нас заночевал, пошли в военкомат, на Садовую. А там – никого. Минут на десять мы опоздали. Обращаюсь к дежурному офицеру, а он – мне: «Почему опаздываете? Всех уже отправили». Через минуту выяснилось, что это шутливый такой выговор: «Расформировали вашу команду, идите домой и ждите особого распоряжения!»
Жду неделю, две, месяц – никакого особого распоряжения. Иду в военкомат, а мне: «Призыв закончен. Оставляем вас до весны». Я – к военкому: «Заберите меня в армию. Мне после армии в университет поступать. Не заберете сейчас – еще год потеряю». – «Ничем, – говорит военком, – не могу помочь. План по призыву мы выполнили и даже перевыполнили».
Так до весны и остался. Но не будешь же полгода баклуши бить – устраиваюсь на завод имени Масленникова, в инструментальный цех разнорабочим. Первая запись в трудовой книжке: грузчик 3 разряда. А весной 73-го меня опять провожают в армию. Но уже не телестудия «Товарищ», а рабочие моего заводского участка. В обеденный перерыв профорг собирает общее собрание, и ветераны цеха, произнеся напутственные речи, вручают мне фибровый чемоданчик с полным набором новобранца: два футляра – один с зубной щеткой, другой с бритвенным станком – и мыло в мыльнице.

Трогательно.
Очень. Такие теплые слова говорили мне эти седовласые мужики! Ну и я – в Сызрани, на сборном пересылочном пункте. Обрили, прошел медкомиссию, дня через три вызывают. Меня и еще человек пять.

«Покупатель» приехал?
По фамилии Шенкель. Голубые погоны, вся грудь в значках, портупея, бравый такой капитан – и говорит: «Везу вас туда, где вам придется прыгать с парашютом. Кто не готов – шаг вперед». Не шагнул никто, и он привез нас в город Канск Красноярского края. В ШМАС. Единственную на весь Советский Союз школу, которая готовила рядовой летный состав.
Школ, где из новобранцев готовят авиационных техников, достаточно. Их и в частях много, рядовых техников. В одной только нашей эскадрилье было человек пятьдесят. А рядовых летного состава всего восемь. В других эскадрильях и того меньше – на этих должностях в составе экипажей служили и прапорщики-сверхсрочники. В каждом экипаже стратегического ракетоносца должно быть три таких специалиста: два стрелка-радиста и командир огневых установок (КОУ). Но тогда прапорщиков не хватало. Они, кстати, учились в той же ШМАС, только потом оставались на сверхсрочную кадровую службу. Так что всех нас готовили в Канске. Большую часть учебной программы занимали, разумеется, спецзанятия: вооружение самолета, радиосвязь. По нескольку часов в день с ключом сидели, и к окончанию школы я принимал и передавал тексты азбукой Морзе со скоростью 80 знаков в минуту. Кстати, именно в ШМАС я узнал, что у меня есть музыкальный слух: для радиста наличие музыкального слуха обязательно. До этого считал, что мне медведь на оба уха наступил. А оказалось, что музыкальный слух есть. Только внутренний. У нас были и физподготовка, и политзанятия, маршировали много. В Красноярском крае -40 зимой и +40 летом – битум плавился на плацу. Но строевая – в любую погоду, ну и, конечно, мы учились прыгать с парашютом. Большей частью на тренажерах. Но и по-настоящему довелось.

Михаил Бахрах (слева) во время предполетной подготовки

Говорят, самое страшное в первый раз – это сделать вот этот шаг. Говорят, некоторых даже выталкивают.
Нас никто не выталкивал. Подходишь к проему двери, сбоку – инструктор держит руку на твоем плече. И, как только он руку убирает, ты должен этот шаг сделать. А под тобой – километр (мы с тысячи метров прыгали), и плывут поля, леса… Но ты его делаешь, этот шаг. Помня, что, падая, должен тут же сгруппироваться. Принять позу ребенка в утробе матери. Сгруппировался – и начинаешь считать: один, два, три, четыре… Раздается хлопок, и ты понимаешь, что всё хорошо, парашют раскрылся. А когда парашют раскрывается, то ты уже не падаешь, ты паришь, и тебя охватывает такой восторг! А сбоку – другие ребята, и они тоже в восторге и что-то тебе кричат, а кто-то даже поет... Эйфория полнейшая! Это было настолько захватывающе, что я потом по собственной инициативе уже в полку с офицерами прыгал.

Со мной в институте культуры Лена Еланская училась. Может, видели фильм «Парашютисты»? Вот она там одну из главных ролей играла и рассказывала мне, что важно еще и правильно приземлиться. У нее однажды не получилось правильно, и она ногу сломала.
ШМАС – очень хорошая школа, в плане прыжков в том числе. Сначала ты прыгаешь без парашюта – с метра, с двух, с трех. Сержант ставит тоненькую веточку, и ты должен так приземлиться, чтобы веточка эта осталась между ступнями. Ну а затем ты прыгаешь с парашютом. Сначала – с вышки и только потом – с самолета. Помните в «Офицерах» сцену: герой Ланового ждет на аэродроме жену своего друга? А стоит там Лановой возле «Дугласа». Американский самолет военного времени. У нас сделали его аналог, Ли-2, вот с Ли-2 я первый раз и прыгнул. Девять человек в самолете, у каждого по два парашюта. Рассаживают парашютистов в кабине по весу, и первыми прыгают самые тяжелые. Скорость падения у тяжелого выше, и если он прыгнет вслед за легким, то может сесть тому на купол.

А у вас легкий вес?
Тогда был, скорее, средний. Я в ШМАС сначала похудел сильно, но потом сильно поправился. Нас же там бигусом кормили. Тушеная капуста с салом. У ШМАС была своя свиноферма, на которой я дважды был в наряде, и, скажу вам, это очень тяжелая работа. Ты сутки на свиноферме и большую часть суток вычищаешь вот эти «авгиевы конюшни». Огромное стадо свиней, и, хоть чистили свинарник ежедневно, дерьма каждый раз – по щиколотки. И ты стадо выгоняешь и начинаешь совковой лопатой нагружать дерьмо на огромные носилки и сваливать в болото, что за забором части. К концу дня носилки из рук просто вываливались. А свиней же надо еще кормить, поить... Работа адова.

Но свиньи, насколько я знаю, это не только сало.
Мясо уходило офицерам. Но и сало энергетически очень серьезная еда. И этой еды было много. Поэтому бились мы не за бигус, а за пайку: кусок белого хлеба с кубиком масла и сахар. Главное в учебке лакомство, особенно для тех, кто не имел денег, чтобы в ларьке что-то купить. Да в самой ШМАС ларьков и не было. Магазин был в поселке. Из-за него-то, из-за магазина этого, я и попал на губу.
Трое суток. Причем случилось это, когда мы курс уже окончили, но нашу роту оставили нести караульную службу, пока не придет пополнение. И вот стою я у ворот, что ведут к тому самому болоту, а там еще и тропа в тот самый поселок. Стою, как и положено, с автоматом, в тулупе – уже глубокий ноябрь, и подходят двое нашего же призыва. И говорят: «Выпусти, в магазин быстренько сбегаем». Из соседней роты товарищи, ну как откажешь? Выпустил, а тут на беду – сержант из другого взвода. Ребят своих в баню ведет. Стукнул, меня моментально с караула снимают – и на губу. Без ремня, без документов, на голых нарах и каждое утро под конвоем на работу – чего-то я там рыл. А по окончании школы меня решено было наградить значком «Отличник ВВС».

Накрылось?
Нет, командир все-таки подписал приказ. Между прочим, за значок этот положена надбавка – тысяча к пенсии. Короче, вручили значок – и в Семипалатинск. В районе станции Чаган наша дивизия дислоцировалась. В перестройку там всё разорили – и аэродром, и военный городок. А дивизия была мощнейшая: два авиационных полка, в каждом по 12 Ту-95, несущих крылатые ракеты с ядерными боеголовками.

Ту-95 на взлете

Символ обеспечения военно-стратегического паритета в холодной войне. В Куйбышеве собирали, между прочим. В элитных войсках служили, Михаил Исаевич.
Элита по всем показателям. Никакой строевой, никакой муштры. Очень профессиональная работа у всех – и у срочников, и у офицеров. Кормили в офицерской столовой. Рядовой техсостав в солдатской заправлялся, а рядовые летного – в офицерской. Там два зала было, офицерский – большой на втором этаже, а наш – на первом и поменьше, но и нас обслуживали, и меню практически не отличалось. Утром обязательно шоколад горячий, в обед – несколько (на выбор) первых блюд, вторых, салаты самые разные. В полетах свыше 4 часов – сухие пайки: галеты, шоколад, бутерброды с копченой колбасой, термосы с чаем и кофе… Я был в первой эскадрилье, в экипаже майора Мальцева Ивана Петровича. Настоящий человек и настоящий российский офицер. Офицеров в экипаже было пять – от старшего лейтенанта до майора, и еще были прапорщик и двое рядовых. Меня назначили на должность командира огневых установок.

Командир экипажа Ту-95 майор Мальцев дает указания перед вылетом. Михаил Бахрах слева. 1975

Ракеты?
Ну, не ракеты – ракета. Одна, крылатая, размером и по виду как истребитель, МиГ-25, примерно. Под брюхо самолета подвешивалась на специальном устройстве. И, конечно, ею управляли специально обученные офицеры. Но на борту было еще три спаренных огневых установки. Я управлял кормовой, но при необходимости мог всеми тремя орудиями. Потому и КОУ, командир огневых установок. А еще отвечал за обеспечение радиопомех. На борту стояли специальные устройства, рассеивающие в воздухе множество полосок из светоотражающего материала. Что-то типа фольги. И вот эта «фольга» образовывала за бортом целые облака и не давала локаторам определить местонахождение самолета. Ну и, кроме того, в мою пушку, а это скорострельная, как я говорил, пушка – 22 снаряда в секунду, помимо снарядов обычных, заряжали еще и противоинфракрасные. «Пиксы» так называемые. Зачем нужны пиксы? Затем, чтобы отвести ракету, выпущенную истребителем противника. Это ведь ракеты теплового наведения, а выстреливая пиксами, я создавал в стороне от самолета тепловое облако, которое по температуре значительно превышало тепло, излучаемое двигателями. И ракеты противника меняли бы в боевых условиях направление движения.

Михаил Бахрах в зимней летной форме

И радиосвязь была на вас?
Радиосвязью занимался старший стрелок-радист, у нас это был прапорщик, который сидел с основным экипажем в передней гермокабине. А я сидел в задней, подо мной – место второго стрелка-радиста. У него в управлении была нижняя пушка, и он был запасным радистом. Я должен был заменить их в случае ранения, гибели или при других обстоятельствах. Но только в управлении орудиями. К счастью, за время моей службы никаких происшествий на борту нашего самолета не было. Но если говорить о дивизии в целом, то я был свидетелем и драматических, и даже трагических событий. Однажды у меня на глазах взорвался самолет. В воздухе. Рядом с нами летел. У нас тогда был вывозной полет с командиром полка...

Что значит «вывозной»?
Если командир экипажа месяца полтора-два не был по каким-то причинам в полетах, то первый после перерыва он должен совершить с другим экипажем, причем в качестве командира этого экипажа. Командиром полка у нас был полковник Масленников, а полет планировался недолгим. Около 4 часов. И мы уже возвратились. Возвратились, встали в «коробочку»… Это когда ты летаешь по квадрату аэродрома до тех пор, пока не получишь разрешение на посадку. Так вот, мы в «коробочке», а в это время с аэродрома взлетает самолет-заправщик. Он – на другом углу «коробочки», и в этот момент у него загорается двигатель. И мгновенно (там же море керосина) пламя охватывает самолет. А я задремал. Полет уже заканчивался, мы садимся, я расслабился и вдруг слышу в наушниках шлемофона: «Экипажу немедленно покинуть самолет! Экипажу немедленно покинуть самолет!» Я тогда на внешней связи был и должен был слушать, кто с кем говорит и о чем. И поначалу не понял, кому команда, и аж вздрогнул: что происходит? И тут Масленников – нам: «Смотрите по правому борту!» Смотрю, а там – факел. В воздухе. А в наушниках у меня испуганный полудетский голос: «Командир! Командир!» А горящий самолет уже начинает рваться и разлетаться горящими кусками.

Не спасся никто?
Мы были единственным в тот момент бортом над аэродромом, нас направили на место падения обломков. Падали они в степь прямо за аэродромом и моментально степь подожгли. Мы летим, а под нами ковыль полыхает. Начинаем отсчитывать сигнальные ракеты: одна, вторая, третья, четвертая, пятая, шестая… В экипаже было 9 человек. Катапультировались семеро. На наших самолетах ручное выбрасывание – через люк. А на заправщике, слава Богу, катапульты, и семеро успели, а двое... Вот этот мальчик, который кричал... Он, как и я, был задний стрелок, но только-только из школы. Не облетанный. И он растерялся. Вообще в ШМАС нас около недели тестировали, прежде чем зачислить. И очень жестко. Психологическую устойчивость проверяли, на центрифугах крутили, и до 70 % в итоге отсеивали. В караульную службу отправляли, еще куда-то. Но первый полет, а стресс был такой, что... он растерялся и забыл снять предохранитель с катапульты. И пытается катапультироваться, а катапульта у него не срабатывает.

Взорвался.
И командир экипажа погиб. Как и капитан корабля, командир экипажа должен покидать борт последним. И командир заправщика катапультировался буквально за секунду до взрыва. И прошел сквозь облако горящего керосина. Летел и горел. Вот такая история… А еще один парень, с которым я ШМАС заканчивал, просто пропал. Вместе со всем своим экипажем. Эскадрильей летели, и где-то над тайгой один из самолетов исчез. Искали, и долго. Но так и не нашли. Ни одного обломка. За год до моей демобилизации было. Особист стал интересоваться: не предлагал ли мне кто-нибудь сесть вместо меня в кабину. Я совершенно искренне ответил, что нет, никто ничего такого мне не предлагал. А время спустя вспомнил, что был один разговор. Совершенно пустой, ничего не значащий. Но кто-то, видимо, стукнул. Причем из рядовых – офицеров при этом разговоре не было. А было это в теплушке на аэродроме. Мы же и на земле не бездельничали. Тот же самолет зачехлить. Трудоемкая и, между прочим, опасная работа. Если, скажем, обледенение, то съерашиться на бетонку можно так, что костей не соберешь. Но в тот раз мы чистили снег. Взлетную бульдозеры чистят, а вокруг своего самолета чистишь сам, вручную. Ну и почистили, сидим в теплушке, ждем, когда машины за нами придут. А там собралась большая такая компания, но в основном ребята из техсостава, и один из технарей и говорит: «Подумаешь – летуны! Да любого из нас на ваше место посади – справимся». Вот и весь разговор. И я о нем забыл напрочь. А тут мы всей эскадрильей летим на Дальний Восток, и у нас – ночевка в Воздвиженке (там тогда тоже воздушная дивизия стояла). А особист сопровождающий приглашает меня на приватный, как бы по душам, разговор и начинает интересоваться: был, оказывается, случай, когда второй радист выпрыгнул из самолета с парашютом над нейтральными водами.

Но это же самоубийство.
У нас в снаряжении были автоматические надувные плоты. Но о судьбе этого человека я ничего не знаю – нас лишь о самом факте информировали. И то не уверен, что это было на самом деле. Может, это была профилактическая, так сказать, работа.

А вы и над Тихим океаном летали?
Разные были полеты. Много было учебных. Совместных с истребительной авиацией. Мы изображали самолеты противника, а истребителям ставили задачу нас «уничтожить». Ну а мы, естественно, должны были отбиваться. В систему наведения и управления пушкой была вмонтирована камера, и все результаты «стрельбы» записывались. То есть я производил как бы фотовыстрелы. И могу сказать с гордостью, что у меня были очень хорошие результаты. Но были и реальные стрельбы по наземным целям. Мы летали над полигонами, где из автомобильных покрышек были выложены силуэты самолетов, и стреляли по ним из пушек боевыми снарядами. Это было захватывающе. И еще в этот момент особенно остро чувствуешь ответственность: в твоих руках грозное оружие, способное любой объект с воздуха сжечь.
А летали мы не только над Тихим океаном, но и над Северным Ледовитым. Летишь, внизу – торосы, вокруг пушки – ореол от северного сияния. Это 18-часовой полет. А вообще мы летали до 24 часов и больше. У меня есть две фотографии. Фотография экипажа с подписями летного состава и надписью: «Михаилу Бахраху в память о полете продолжительностью свыше 24 часов». И снимок «Энтерпрайза», американского авианосца, сделанный с одного из наших бортов. Наш полк, он ведь был ориентирован как раз на уничтожение авианосцев противника. Но наша крылатая ракета, радиоуправляемая, способная преодолевать очень большие расстояния, могла уничтожить не только авианосец, а всю окружающую его группировку.
Летали мы и на разведку. Приходили разведданные: такой-то авианосец собирается выйти в такую-то акваторию. Мы поднимались, летели в сторону Тихого океана, и над нейтральными водами, случалось, рядом с нашими экипажами летали «Фантомы». Причем очень близко.

Построение после выполнения сверхдальнего полета. Михаил Бахрах в первом ряду, третий слева

А сколько лететь до нейтральных вод Тихого?
В оба конца с выполнением задания 24 часа. И это две дозаправки в воздухе.

Сложная операция?
Крайне сложная. До того, как я прибыл в полк, за полгода буквально, во время дозаправки над нейтральными водами оборвался заправочный шланг, который выпускается дозаправщиком. Обрывы шланга случаются. Но обычно он обрывается у конуса в конце шланга. Конус остается на штанге заправляемого самолета, дозаправщик может отрезать шланг специальной гильотиной, спокойно продолжить полет и безопасно сесть. А здесь 50-метровый шланг оборвался у кормы заправщика, перекинулся через Ту-95 и стал бить по рулям высоты. Разбил блистеры задней гермокабины, там, где место второго стрелка-радиста, и кабину начало заливать керосином. И самолет мог бы потерпеть катастрофу, если бы старший стрелок-радист, который управляет верхней пушкой, прапорщик, шланг этот не отстрелил.

А парень, что был в задней гермокабине?
Второй стрелок-радист. Он перебрался к КОУ, чье место в задней кабине дальше к корме и существенно выше, там и отсиделся. Так что все кончилось хорошо. Они долетели до аэродрома, приземлились, и прапорщик получил орден Красной Звезды. Но больше не летал. Перешел работать в штаб. А после этого случая был дан приказ по дальней авиации: в любой полет с дозаправкой отправлять самолет с боевым снаряжением.

Снарядить самого стратега в полет – это ведь тоже целая история. В Энгельсе мне показывали комбинезоны. А в шлемофоне я даже сфоткалась.
Комбинезон, шлемофон, кислородная маска, и ты обязательно (сколько бы часов ни летел) должен быть в этой маске и с пристегнутым парашютом. Но я, как ни прискорбно признаваться, позволял себе в этом смысле некоторое разгильдяйство. 8–20 часов лететь в маске и с пристегнутым парашютом физически очень тяжело. Поэтому какое-то время, и часто достаточно продолжительное, маска у меня на одной застежке болталась. И нижние ремни парашюта я ослаблял. А ведь были случаи разгерметизации, и разгерметизация на высоте 10 000 метров – это такое разряжение атмосферы, которое приборы фиксируют, но человек не чувствует. И если он в этот момент без маски, то просто заснет – и всё. Был случай в авиации, когда целый экипаж погиб из-за такого вот разгильдяйства.

Да, та еще служба. Даже в мирное время. Но вы, как я понимаю, все-таки благодарны судьбе за нее.
Абсолютно! Дедовщина, прессинг сержантов, муштра – в моем случае ничего этого не было. Субординация, безусловно, соблюдалась, но общение на равных. А если говорить об экипаже, то у нас были просто дружеские отношения. Мы все были в одной лодке. Ну и потом, это такая школа... Включая учебу в ШМАС, наряды в свинарнике и губу.

Инициация.
Конечно. После армии мне не страшна была никакая, даже самая тяжелая работа. Я ухаживал за онкобольными родственниками, а когда в университете учился, работал после занятий мусорщиком. Я уже был женат, у меня родился сын, нужны были деньги, и я устроился чистить мусоропроводы. Удобство этой работы заключалось в том, что это были мусоропроводы дома, в котором мы жили. 15-й микрорайон, 9-этажная панелька в 10 подъездов, и я приходил с филфака университета в кофейного цвета костюме, при галстуке, при дипломате, с бородой, такой весь из себя интеллигентный. Приходил домой, переодевался в солдатскую робу, обувал солдатские ботинки, напяливал на голову строительный шлем (откуда взял – не помню), брал в подсобке тележку с тремя детскими ваннами (были тогда такие – оцинкованные), брал лопату и начинал опорожнять мусоросборники. Работал через день, и там накапливалось. Море, просто море мусора, грязи, слизи и обязательно – полчище тараканов... Накладываешь всё это в те самые ванны, ставишь их друг на друга в тележку, везешь к мусорным бакам. Довольно долго я в этом качестве трудился. Так что моя рафинированная, как вы говорите, внешность весьма обманчива.

А дорога к делу жизни весьма витиевата. Я-то думала: филфак, областное управление культуры, книгоиздание…
На самом деле я много чем занимался. Например, работал в первой в России службе знакомств (в Советском Союзе это была вторая, после рижской).

Это получается, у Самары тут приоритет?
Да это было в Куйбышеве, и организовал службу знакомств Паша Злотник. При управлении бытового обслуживания населения. Убедил начальника, нам (я тогда в управлении культуры работал, и служба знакомств для меня была подработкой) дали помещение, где три человека, включая меня, вели прием.

80-е?
Начало перестройки. Приходили в основном женщины. Очень редко – мужчины. А женщины шли и шли. Самых разных возрастов, самого разного уровня образования, разной внешности. На беседу с каждой у меня уходило от 30 до 40 минут. Они рассказывали о себе, я составлял объявления, курьер вез их в редакцию «Волжской зари», и та объявления публиковала в специальном приложении. В первые месяцы я очень старался, чтобы ни одно объявление не походило на другое. Но потом количество посетителей настолько возросло, что меня хватало лишь на штампы. Я смену сидел за столом, не вставая. Столько было жаждущих устроить свою личную жизнь.

И много свершилось браков при вашем столь деятельном участии?
Не знаю. Наше участие заканчивалось на отправке объявлений в редакцию. Личных адресов и телефонов в этих объявлениях, естественно, не было. Там стоял код, и если на этот код по адресу редакции приходили письма, то редакция и вручала их заинтересованному лицу. А уж как это лицо этой информацией распоряжалось, не знали ни мы, ни редакция.

А как вы в управление культуры попали?
А меня сняли с крыши.

В каком смысле?
В прямом.

Окончание следует

* Член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 4 марта 2021 года, № 5 (202)

Время года Татьяны Пешковой

Светлана ШАТУНОВА *

Татьяна Патрокловна ПЕШКОВА – художник, педагог, посвятивший себя искусству. Художником был и ее супруг Александр Фёдорович Пешков. По стопам родителей пошла дочь Мария. Получилась творческая художественно-преподавательская династия.

«У меня самая лучшая мама на свете! Она подарила мне любовь к сказкам, мифам и живописи. Она читала и рассказывала мне в детстве море книг. Именно она была моим первым учителем, собирала и хранила мои детские и ученические рисунки. Мы с ней постоянно что-то рисовали, мастерили поделки, делали настольные театры с рисованными куклами и декорациями. Мама стала моим преподавателем и в художественной школе».

Татьяна Пешкова. Автопортрет

[Spoiler (click to open)]
Татьяна Пешкова родилась 1 сентября 1949 года. Среди ее предков были и грузины, и шведы, и русские. Такой «замес» дал Татьяне Патрокловне необыкновенную красоту, благородство и романтизм как во внешнем виде, так и в творчестве. Дед (по папиной линии) Константин Элеодорович происходил из дворян, был статским советником, с семьей жил в Москве, на Остоженке. После революции вынужден был бежать в Грузию. Папа, Патрокл Константинович Яковлев, родился в Москве в 1914 году. Потом они с мамой переехали в Сергиев Посад, затем – в Крым. Там их застала война. Отец оказался в плену, бежал из концлагеря, воевал в партизанском отряде, освобождал Болгарию и Румынию.

Татьяна Пешкова. Портрет отца

К выставке, посвященной 75-летию Победы в Великой Отечественной войне, Татьяна Пешкова написала его портрет «Старая фотография». Эту фотографию папа прислал своей маме 5 мая 1945 года в Симферополь, куда затем и вернулся после войны. Голодное тогда было время, друг пригласил приехать в Куйбышев. Так они оказались в нашем городе. Папа работал в ботаническом саду заместителем директора по науке, до того преподавал в сельскохозяйственном техникуме в Рождествено, где и познакомился со своей будущей женой. Здесь родилась их единственная дочь Татьяна.
«Я родилась скульптором, – говорит Татьяна Патрокловна. – Всё детство сидела с пластилином, лепила целые картины, любила изображать лошадей».
Увидев по телевидению объявление о наборе в художественную школу, пошла туда учиться. Попала в класс Дмитрия Кондратьева, молодого педагога, который общался просто, учил писать, показывая на своем примере. У Татьяны Патрокловны с тех пор сохранился один такой показательный образец, сделанный Кондратьевым на пленэре минут за 10. Недавно она подарила его Самарскому художественному музею на открытии посмертной выставки художника.
После окончания школы путь был определен в Пензенское художественное училище, куда Татьяна Пешкова поступила на живописное отделение (от скульптуры ее отговорили, ссылаясь на то, что она, хрупкое создание, не справится со сложной неженской работой). Тогда Пензенское училище было одним из ведущих художественных заведений, сюда съезжались учиться изобразительному искусству со всей страны, каждый со своим опытом, поэтому учиться было интересно и друг у друга.
Успешно окончила училище в 1972 году. Тогда сразу поступить в высшее учебное заведение, без прохождения трехгодичной практики в школе, не представлялось возможным: «Я не собиралась идти работать в школу. Хоть дворником, только не учителем». Но, как говорится, человек предполагает…
Вернулась в Куйбышев в 1977-м, директор детской художественной школы Григорий Зингер пригласил ее заместить преподавателя на время декретного отпуска. Войдя первый раз в класс – молодая, худенькая, со звонким голосом, – она, увидев 50 человек в классе, не стушевалась. Преподавание ее увлекло, результаты учеников говорили сами за себя, и Зингер предложил остаться. С тех пор работа в художественной школе стала ее судьбой. Одними из первых ее учеников были Владимир Башкиров, теперь директор детской художественной школы № 2, и Ирина Князева – преподаватель Самарского художественного училища.
Князева с восторгом вспоминает об особой теплой атмосфере в школе, о годах учебы у Пешковой: «Мы были у нее первым выпуском. В это время мир для нас наполнился красками. Т. П. была нам как мама: внимательная, мягкая, с добрым, ровным настроением. Всегда элегантная и красивая. Такая лучистая – мы любовались ею. Она дала мощную профессиональную базу, после которой легко было поступить в училище. Творческого заряда, полученного тогда, нам хватило на всю жизнь!»
Владимир Башкиров говорит с благодарностью: «Я уже 35 лет в профессии, получаю от этого удовольствие, в этом заслуга Татьяны Патрокловны. Когда на 4 курсе я бросил художественную школу, она убедила меня вернуться. После работы в технике а-ля прима полюбил акварель, с тех пор живопись мою часто забирали в фонд школы. Именно она впервые показала книги по искусству – это были монографии о Петрове-Водкине, Шагале и Попкове. Она сумела убедить моих родителей в том, что надо ехать учиться в Пензенское художественное училище. Т. П. умела увлечь искусством, уверить, что это прекрасный волшебный мир, что это сказка, – и я поверил!»
Уже в 93-м Пешкова окончила государственный педагогический институт в Чебоксарах, получив высшее образование. Как рассказывает коллега по школе (они вместе учились в институте) Людмила Струнилина, «Татьяна Патрокловна необыкновенно отзывчивая и ответственная. Занятия у нас длились до 15 часов, потом надо было идти на пленэр. На улице стояла жара, мы все расходились по домам, одна она брала этюдник и шла пленэрить».
Несмотря на то, что преподавание занимало много времени, Пешкова не переставала творчески работать. В этом в том числе большая заслуга Г. Е. Зингера, который и сам писал, и обязывал преподавателей участвовать в выставках.
В 2007 году закончилась большая работа по иллюстрированию «Красной книги растений Самарской области» (кто мог еще заняться таким трудом, как не дочь ботаников!). Нарисовала более 200 рисунков уникальных растений с множеством ботанических подробностей. Эта трудоемкая работа дала возможность отправиться в путешествие по Европе. Для большинства художников поездки являются источником вдохновения. По приезде Т. П. сделала много работ в акварели с античными руинами, с критскими мотивами и романскими замками.
А путешествие по древнерусским городам и Прибалтике отражено в картинах, пронизанных особой романтичной атмосферой. Вот купола Ростовского кремля, все аки един камень, сплотились, как древние воины. Или узкие улочки Риги, кружащие в вальсе.

Татьяна Пешкова. Ростов Великий

Мария Пешкова: «Она – экспериментатор. Успела перепробовать различные живописные и графические техники. Были периоды увлечения темперой, пастелью, акварельными мелками. В последнее время она чаще работает маслом. Но ее главной любовью и, на мой взгляд, лучшими работами остаются акварели. Акварель у нее сложная, совмещающая в себе различные технические приемы, очень красивая по цвету и фактуре. Особенно выразительны акварели, посвященные Италии и Греции. Мама вообще очень тяготеет к античной культуре и часто посвящает ей картины. Еще она любит море и ракушки, что тоже вдохновляет её на творчество».
В Союз художников Татьяна Пешкова вступила с акварелями. Ее акварели узнаваемы. Впервые я их увидала в 2009 году, когда делала выставку из цикла «Юбилеи самарских мастеров». Всё думала: как же получается эффект, как будто на лист попал снег или капли дождя, которые и образовали дополнительную вибрацию воздуха или нарисовали свой узор.
«Дождь» 1995 года – первая работа, выполненная в такой технике. По улице старой Самары, удаляясь от зрителя, идет под зонтом женская фигура. Местами размытые контуры передают состояние сырого осеннего дня и влажного воздуха.
Любимое время года Татьяны Пешковой – осень. Наверное, это связано со временем рождения. Единственное написанное стихотворение в 2000 году, конечно, про осень:
Тихой походкой осень
В город ко мне придет,
Серым покровом просинь
На небе уберет.
Любимые мотивы пейзажа – улицы города и Гаврилова Поляна за Волгой. Когда-то в детстве попала туда с экскурсией, полюбила навсегда, теперь там дача, цветы и вдохновение. «На берегу» (2008) или «Гаврилова Поляна» (2005) – лирические пейзажи с беспокойным небом. Как тонко отметила искусствовед Елена Титова: «Небо в работах Пешковой – это стихия, рождающая сталкивающиеся и распадающиеся воздушные потоки. Оно всегда наполнено движением, жизнью, оно заряжает пейзажи своей энергией».
Пешкова работает также в жанре портрета и натюрморта. Моделями для портретов служат близкие люди и друзья. На камерном портрете 1985 года, выполненном темперой, – отец, сидящий в кресле, он читал книгу, на время снял очки, задумался. На автопортрете («Зимушка», 2013) изобразила себя на фоне зимнего пейзажа. Заснеженные деревья за окном, образуя причудливую вязь, сплетаются с завитками волос и узором блузки, создавая романтичный образ, в довершение – кисти в руках, непременный атрибут художника.
Портрет дочери («Весна») выполнен в светло-зеленом ранневесеннем колорите. Мария в шляпке и с букетом тюльпанов словно сама Весна. Только женской душе подвластно так тонко чувствовать акварель и так смело с ней работать. Эта капризная техника полностью ей подвластна.
«Удивительно для нашего времени, что художник не цитирует других мастеров: работает просто, естественно, «не мудрствуя лукаво». Каждой своей картиной Татьяна Пешкова словно приглашает нас жить теми же чувствами, которыми жила в процессе её создания, чувствами романтика и поэта» (Елена Титова).
Бросит ковры под ноги,
Песню разлук запоет,
Взглядом печально-строгим
Вдаль за собой позовет.
Тихо ступает осень…

* Член Ассоциации искусствоведов России, заведующая научным отделом Самарского художественного музея.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 4 марта 2021 года, № 5 (202)