March 6th, 2021

Одностишия

Алёна САМСОНОВА *

Изгиб гитары вас волнует больше!..
***
А можно кофе сразу, до постели?
***
Мороз и солнце... Ну и как одеться?
***
Я тихий час недавно оценила...
***
Да, это селфи! Только с разворота…
***
Не стойте рядом: вы меня полните!
***
Вы на меня с экрана так смотрели!..
***
Пусть не на мне, но обещал жениться!..
***
Кончайте ржать! Я не сильна в десертах!

[Spoiler (click to open)]
***
Я быстро – через Волгу и обратно!
***
Нет, слизываешь соль, а пьешь текилу!..
***
Про птиц понятно. Ты куда собрался?
***
Не провожай! Мне так еще страшнее!
***
Любимый, дай мне ключ на восемнадцать!..
***
А Пушкин вот в балете разбирался!..
***
Пойду в «Фейсбук» – давно не тусовалась!
***
А он небритый!.. То есть, тьфу, брутальный!
***
Да, я про вас читала. В объявленье!
***
Так Чехов, между прочим, звал мангуста...
***
А принцу разве только конь положен?..
***
Дари пельмени! Думаю, оценит...
***
Посуду вымыл только под закуску…
***
Ну, так-то Джоли симпатичней Питта...
***
Седьмого марта просто взял больничный...
***
Ну, девушки, кто здесь до Тихорецкой?..
***
Полил цветы, кота и подоконник...
***
Идите в баню!.. Да, там все оценят!
***
Звонок с утра – мошенники не дремлют!..
***
Снимите маску! Да, и эту тоже!
***
Каток и лыжи. Да, такое лето!..
***
У нас соседи сверлят деликатней...
***
Нет, кот обычный. Просто так линяет!
***
Семнадцать лайков – это ли не слава?
***
Хабенский с бородой? Ну, значит, «Метод»!
***
Оркестр боялся только дирижера…
***
Лёг под березой? Значит, не Болконский!..
***
Безумство храбрых – это Чип и Дейл!
***
Я прилагался к домику на крыше...
***
Один – зеленый, а другой – с ушами…
***
Элементарно, Ватсон, это грабли!
***
В дупле сова с запиской: «Я – Дубровский»...

* Драматург, поэт, режиссер-документалист, член Союза кинематографистов России.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 4 марта 2021 года, № 5 (202)

Зинаида Зихерман: «Самара, конечно, связана с Волгой. Она не связана ни с чем другим»

Елизавета БЕРЕЗИНА *

Цикл бесед «Люди большой реки» я задумала, когда стало ясно, что отъезд из Будапешта, где я прожила два года, неизбежен. Я упаковывала вещи, прощалась с друзьями, с домом, похожим на большой корабль, выброшенный на берег Дуная, и пыталась приглушить тревогу перед очередным периодом кочевой жизни. Размышляя о своем дальнейшем маршруте, который не исключал временного возвращения в Самару, где я выросла, я вспомнила о нескольких известных в Будапеште куйбышевцах.

Зинаида Георгиевна Соколова-Зихерман, выросшая в послевоенном Куйбышеве, руководит в Будапеште Русским театром-студией. Я ходила на премьеру их спектакля «Наша кухня» в Российский культурный центр. В Центрально-европейском университете, где я пишу диссертацию, департамент международных отношений возглавляет Александр Астров, о котором я читала как об изобретателе русского рэпа.

Зинаида Зихерман

[Spoiler (click to open)]
Стало интересно узнать об их опыте жизни в Самаре и Будапеште, двух городах на больших реках – Волге и Дунае; соотнести свой личный опыт перемены мест с опытом других людей. Как начинать всё сначала на новом месте? Что дает опору в ситуации неопределенности и изменения социального статуса? Как сохранять глубокие и живые связи с городом, из которого уехал? Как оставаться цельным, когда живешь на несколько городов?
С Зинаидой Георгиевной Соколовой-Зихерман мы встретились в тот редкий день, когда они с мужем, художником Шандором Зихерманом, были у себя дома – в просторной, светлой квартире в XI районе Будапешта. Застать их здесь не так просто: гастроли, летние творческие лагеря, международные фестивали, выставки. Даже ограничения, вызванные эпидемией коронавируса, не помешали Зинаиде и Шандору активно путешествовать по всей Венгрии, встречаться с друзьями, планировать новые творческие поездки.
Я завороженно слушала рассказ Зинаиды Георгиевны о ее детстве в Самаре, театральной жизни в Куйбышеве 1970-х годов, переезде в Будапешт и главном деле ее жизни – Русском театре-студии, который в 2021 году откроет юбилейный 25 театральный сезон. Мы завершили встречу в мастерской Шандора, он показал мне свои рисунки, живописные работы и каталоги, отражающие его плодотворную творческую жизнь, эксперименты с материалами, жанрами, темами.

Я давно не была в Самаре. Последний раз – два года назад, после десятилетнего перерыва. Мы ездили на теплоходе с дочерью, проплыли от Самары до Нижнего Новгорода и обратно.

Два года назад, то есть после чемпионата мира по футболу?
Да, это было после чемпионата – всё вылизали! Погода была шикарная – август, и Самара нам понравилась абсолютно всем! Мы жили в гостиницe между Ленинградской и Некрасовской. Там совсем рядом – галерея «Виктория», где у моего супруга была громадная выставка в 2006 году. Купались в Волге. Зять-англичанин был в восторге. Я, честно говоря, от «Звезды» и дальше вообще ничего не узнавала. Такое количество домов построили, мне кажется, больше, чем в любом другом городе. Ну и народ стал повежливее, поприличнее. Чистая набережная, без этих ужасных киосков.

Сейчас можно часто услышать, что Самара – город-курорт! Наверное, с некоторой долей иронии, но этот бренд активно продвигают в СМИ и туристическом бизнесе.
Самара должна быть, конечно, городом космоса. Именно это нужно было поднять на высоту, продвигать статус космической столицы. Это действительно то, чего в других городах не было. Ульяновск – город Ленина, пусть он им так и остается. Саратов – город университета имени Чернышевского. Ярославль – город церквей, Нижний Новгород – это ярмарка. Куйбышев был закрытым городом, мощным городом космоса. Ну какой город-курорт?
Конечно, набережную сделали хорошо. Такой Волги и такой набережной нигде нет. Но этого мало. Вокруг должна быть соответствующая инфраструктура, определенный уровень сервиса. Где жить приезжающим гостям? В прошлом году моя подруга из Будапешта поехала в Самару и дальше на теплоходе по нашему маршруту. Хотели в Ширяево снять дом, отдохнуть. Там построили много коттеджей, которые сдаются в аренду. Нашли подходящий вариант, а дальше начинается: перечисление денег сделать невозможно, на письма не отвечают, бронирование не подтверждают. Ее семья волновалась: примут их или не примут? А когда заехали в дом, оказалось, что всё недоделано, столовых рядом нет, кафе нет. Вот в Венгрии в «дыру» какую-нибудь поедешь, в маленький городок – всё устроено. А я по Венгрии много поездила.

А какой Самара, тогда Куйбышев, была в вашем детстве?
Да, я родилась в Самаре. Выросла в так называемом «офицерском доме» с башенками на углу Красноармейской и Арцыбушевской. Ах, какими красивыми эти башни раньше были, с рубиновыми звездами! Совершенно особенный дом. Сейчас сложно объяснить кому-либо, кроме моих сверстников, каким было советское хорошее житье. Дом был, конечно, закрытый. В нем жили военные – от лейтенантов до генерал-лейтенантов. В первом подъезде, это где башенка, жил Василий Аркадьевич Киндюхин, однополчанин Василия Ивановича Чапаева. С его внуком я училась вместе в школе. Этажом ниже нас жила моя подруга Таня, ее отец дружил с Георгием Константиновичем Жуковым. По-моему, даже маленькая кровать, на которой Татьяна спала, – подарок Жукова. И часы у них были, подаренные им. Легендарные люди были из старого поколения. Мы-то этого не понимали в детстве, хотя они приходили в школу, рассказывали нам о войне. Так в то время было принято.

Офицерский дом на пересечении Красноармейской и Арцыбушевской, где родилась и выросла Зинаида

Наша семья въехала в 1949 году, когда мама была беременна мной. У нее был громадный живот, все думали, что двойня (тогда же не было никакого УЗИ). И вот мама поднялась на четвертый этаж по этим большим лестницам и говорит: больше я спускаться не буду! Въехали летом, а осенью я родилась.

А до этого ваши родители тоже жили в Самаре?
Моя мама самарская, хоть и родилась в Харькове, где ее отец работал по распределению из академии имени Менделеева. До войны ее семья жила прилично, в хорошем доме на Куйбышева (как раз напротив сгоревшего МВД). После войны их потеснили. Когда родители поженились, папа уже стал военным, и они решили жить отдельно. А что такое жить отдельно? Жили в каких-то казармах, в тесноте. И вот им дали эту квартиру. Мама вспоминала, как вошла, а там – полы великолепные, светлые окна, но больше всего ей запомнились блестящие шпингалеты! А дали-то им всего одну комнату на пятерых (нас в семье – трое детей), но и это считалось хорошо. Рядом в двух комнатах жил генерал, но потом они освободились, и через пять лет мы занимали всю квартиру.

Вы говорили, что в этом доме была совершенно особенная жизнь, чем она отличалась от жизни в других местах?
Мне кажется, сейчас дети почти не играют друг с другом, не общаются с другими детьми во дворе, а мы дружили все. У меня только в нашем подъезде было шесть подруг. Мы всё время что-то делали вместе: играли в прыгалки, в прятки, в штандер, на качелях катались, просто кучками дрались друг с другом. У нас и площадка детская была построена, и футбольное поле было, и баскетбольное кольцо, и беседка, и качели. Всё было для нас. В доме жили 100–120 детей. У меня сохранилась фотография, на которой нас сидит человек 50: это был какой-то праздник, и мы такие там все смешные. Я могу честно сказать: это было счастливое советское детство.

И даже школа не могла его испортить?
Я училась в прекрасной школе № 12, которая располагалась напротив. Боже, у каких учителей я училась! Василий Павлович Финкельштейн вел литературу у моей мамы, у старшей сестры, у средней и у меня. Мы все были влюблены в литературу. Он организовывал литературные вечера, концерты, мы бесконечно что-то сочиняли, читали стихи. Одной из его любимиц была Нина Порываева. Я до сих пор помню мазурку, которую они танцевали, стихи, которые она читала. Я смотрела на нее с восхищением (у нас три года разница) и все стихи выучила, которые читала она. Нина, как и я, мечтала стать актрисой. Она потом уехала в Париж.
Еще был замечательный преподаватель Ясеновой. Фронтовик, потрясающего ума математик. Благодаря ему выпускники нашей школы поступали в МГУ на мехмат, в Новосибирск на физфак. Вот что значит хорошие преподаватели. Они формировали нас.

А ваше увлечение театром тоже в школе началось?
Да, в 10 классе я твердо решила, что буду артисткой. Я к тому времени уже участвовала в передаче на Куйбышевском телевидении. Кажется, она называлась «Студия «Пионерия». Мы вели ее с Толей Александровым. Мы стояли перед огромными камерами в белых рубашечках, на головах – пилотки. «Салют, пионерия! Пионеры Бузулукского района…»

Телестудия Пионерия

Это дало мне большую практику, я не боялась уже ничего. Там же нельзя было заранее записывать, нельзя было вдохнуть не там, неправильно что-то произнести. С Толей, который был влюблен в театр и тоже стал артистом, мы познакомились в городском пионерском штабе «Парус» во Дворце пионеров. Я вспоминаю встречи у руководительницы штаба, изумительной Лидии Александровны. Мы встречались у нее дома – она жила на улице Степана Разина – и не просто балдели или пирожки ели, а всё время что-то генерировали, придумывали. Время было совершенно сумасшедшее. Я не понимала, как это – у человека остается время? Я вот не помню, чтобы у меня было свободное время.

После школы вы учились в Москве, но потом вернулись в Самару?
Четыре года я училась на актерском в ГИТИСе и, приезжая в Самару, поначалу задирала нос: фу! ваша Самара! чего тут особенного! Училась у замечательных педагогов, актеров МХАТа – они еще со Станиславским работали. Все они были ужасно старые по моим понятиям: 60–70 лет…
Спустя четыре года я вернулась. Вернулась, потому что была беременна своей дочкой Машей. Испугалась оставаться в Москве, хотя Борис Иванович Равенских приглашал меня в Малый театр. Остаться в Москве жить? Комнатки снимать? Начинать практически с нуля в другом месте мне показалось опасно, и мы с первым супругом вернулись в Самару. В 73-м я пришла в Куйбышевский драматический театр имени Горького и проработала там четыре года. Театр был прекрасный при Монастырском. Было много выпускников Щукинского, Щепкинского училищ, ГИТИСа, и хотя сама режиссура мне в то время не очень нравилась, я с моей нынешней позиции понимаю, что Монастырский был, конечно, очень сильный администратор. Он сделал всё, чтобы театр был на высочайшем уровне. За два билета в театр можно было что угодно купить: стиральную машинку, стенку без очереди. Это была валюта!

Значит, и публика была театральная?
Конечно! У нас был очень широкий круг. Когда построили Дом актера, к нам приходили крупные ученые, врачи, им было интересно актерское общество. Это люди свободные, раскрепощенные. Фантазия, юмор! И статус артиста был особый.
Конечно, в 1970-е в Самаре были необыкновенные люди. Я жила тогда у самой Волги, на улице Осипенко. Там три многоэтажных башни построили, в первой театру дали квартиры. Мы жили на 16 этаже, на 14-м жила Наталья Ивановна Михайлова, замечательная журналистка. Она окончила МГУ, работала на телевидении и многих самарских журналистов выучила. На 15-м жил Владимир Борисов, теперь народный артист.
И вот мы включали музыку так, чтобы было слышно на три этажа. Собирались журналисты, писатели, музыканты, артисты и пели, танцевали, разговаривали. Квартира была однокомнатная, но довольно большая, 22 метра, лоджия громадная, которая смотрит на Волгу, хороший коридорчик, и кухня квадратненькая. И вот мы переходили с этажа на этаж. Это было такое буйное время!

Вы еще преподавали в институте культуры?
Во всем должно быть обновление, и спустя четыре года я снова решила поменять свою жизнь. Снова поступила – в аспирантуру ГИТИСа по сценической речи. Я театральный педагог по сценической речи и постановке речевого голоса. Занималась также речевым слухом, писала диссертацию, в Москве в институте имени Боткина проводила эксперименты. Стала преподавать в Куйбышевском ТЮЗе, Сызранском драмтеатре, в институте культуры у меня было несколько курсов. Но тут снова всё поменялось: в 1981 году я разошлась с первым мужем, а через полгода вышла замуж за Шандора.

Вы с Шандором познакомились в Самаре?
Мы познакомились на танцах, на дискотеке, которую устраивал мой первый муж. Мы с Шандором станцевали рок-н-ролл, и он сказал своему другу: «Я Зину увезу!» Тот ответил: «Ты чего! Тут муж ее сидит!» Шандор говорит: «Вот это да!» И затаился, а как только я разошлась – показался на горизонте. Мы поженились и уехали в Тольятти.

Зинаида и Шандор

Еще один город в вашей биографии…
Я плохо отношусь к городу Тольятти: это типичный пример Иванов, родства не помнящих. Когда Шандору исполнилось 80 лет, я написала руководству художественного музея, которому мы подарили много работ: «Вы выставку делать собираетесь?» Отвечают: «У нас нет денег». Так почему вы не подаете на грант? Почему вы ничего не делаете? Почему вы сидите и не можете даже просто сфотографировать хорошим фотоаппаратом работы Шандора, вам подаренные? Потом все-таки сделали какую-то выставку в этом музее. Ни встречи не организовали, ничего. Нас не пригласили. Ну почему мы должны приезжать за собственные деньги, чтобы они на нас посмотрели? Сейчас снова написала в отдел современного искусства, уже к 85-летию Шандора: «Мы готовы подарить вам три хорошие работы, привезти их, только вы обеспечьте, чтобы мы приехали». Так как-то прилично было бы. Ну сделайте каталог хотя бы.
Я сама Шандору составила и выпустила каталог в подарок. А ведь сколько Шандор сделал для этого города! Тольятти обязан Шандору созданием отделения Союза художников. Там ведь до него не было никакого союза, Шандор ездил в Москву, где у него были хорошие друзья, высокого уровня художники, связи в Академии художеств, в Союзе художников, и он «пробил», как раньше говорили, чтобы в Тольятти сделать отдельный Союз художников.
Вместе с музыкантом Вячеславом Сафоновым организовал в Тольятти школу искусств, работающую по совершенно уникальной программе. Сотрудничали с Академией педагогических наук России, с выдающимся ученым Борисом Неменским. В школе были художественное, хореографическое, музыкальное отделения. Я организовала театральное отделение. Что-то похожее было только в Москве, Киеве, где-то в Литве и вот у нас, в Тольятти.
У нас была абсолютная свобода: когда строили здание школы, всё сделали, как мы хотели. Я говорила: мне для занятий нужны канаты, мне нужны хорошие крючки, здесь мне нужен паркет, а тут маленький подиум. Всё сделали. Преподавательские кадры были очень сильные, руководители отделений – выпускники художественных и музыкальных академий. И детей мы набрали очень талантливых, я таких больше никогда не видела. Это было мощное начало. Я проработала там три года, поставила с детьми мюзикл «Буратино». Художники-учащиеся делали декорации, хореографы ставили танцы, дети играли бесподобно. Но кроме творческой работы у меня была своя жизнь: я родила замечательного сына Золтана, потом еще немного поработала, и наступил 1989 год, когда открыли границы. Шандора пригласили в Будапешт, и мы сказали: поедем. Были запланированы выставки в Австрии, Франции, Германии, Италии. Многие из них состоялись.

У Шандора Матьяшевича ведь тоже совершенно необыкновенная история жизни…
Да. Он венгр, родился в Ужгороде, с пяти лет жил в Берегово. Родился при чехах, потом город перешел к венграм, потом вошли немцы, после войны эти территории вошли в состав Украины. Учиться он начал во Львове, в институте прикладного искусства, но через год перевелся в Ленинград, где окончил Высшее художественно-промышленное училище имени Мухиной по специальности «монументально-декоративная живопись». И назад больше не возвращался. Но зато по всему СССР колесил. Где он только не работал! И в России, и в Узбекистане, и в Калмыкии, и в Латвии.

С таким опытом перемены мест вы быстро освоились в Будапеште?
Меня поначалу мучили сомнения – зачем я сюда приехала? Еще эта безумная жара… Я думала, что не вытерплю. Ну и потом, как-то смешно: в России я могла бы преподавать в любом театральном институте, а тут пошла в театральный институт Будапешта и поняла, что преподавать мне невозможно. Как преподавать сценическую речь, когда звуки языка другие? Да и не обращают здесь на речь такого внимания, как у нас. Вроде бы и хорошо говорят в театре, я много венгерских спектаклей видела, но го́лоса так, как у нас, не совершенствуют.
Потом как-то в Российский культурный центр, – а я часто ходила туда на концерты, – приехал любительский студенческий театр из Италии. Это была какая-то клюква: «Ревизор» в шалях и с цыганщиной, играли на русском. Я сидела на втором ряду, смотрела на это всё, и сидящий рядом знакомый актер из Екатеринбурга говорит: «А что ты театр не создашь здесь?» Я задумалась, и вдруг появилась решимость. На следующий день я пошла к директору Российского культурного центра Глебу Вышинскому: «Я могу создать театр, театральную студию. Идея моя – бензин ваш». Он засмеялся: «Да пожалуйста, я вам помогу». И действительно помог: и костюмы доставал, и фотограф был, и автобусы давал для разъездов. У него всё горело, всё летело. Так я набрала театральную студию, и 27 мая 1997 года мы показали спектакль «И смех, и слезы…» по рассказам Чехова. Потом я поставила Островского, Булгакова, Гоголя, водевили, современных авторов… Всего более 20 спектаклей. Поэтические вечера, капустники, встречи со зрителями.
Театр-студия предполагает обучение, именно этим я занималась и занимаюсь по сей день. Организовала и провела семь международных фестивалей русских зарубежных театров, два молодежных театральных форума. У нас частые гастроли по Венгрии, выезжаем в Европу, поездки на престижные театральные фестивали в Россию, Беларусь, Украину. Кстати, самарские театры и актеры у нас практически с начала моего театра. Самару здесь любят и всегда высоко оценивают.

Зинаида и Шандор

Я не могу сказать, что я знаю венгерский менталитет, но у всех моих актрис мужья +– венгры, многие, правда, учились в России. То есть я в венгерской среде нахожусь. Я знаю венгерский язык, но никогда не работала на языке. С мужем я говорю по-русски (только когда ругаемся, я могу высказать все на «хорошем» венгерском). С сыном я специально говорю только по-русски. Он с детства играет в нашем театре, прошел Международную театральную школу Калягина в Москве. Вообще в создании театра моя самая главная задача была – сохранить язык. Для сына, для детей наших и для внуков. Чтобы был настоящий, полноценный, художественный русский язык. К нам как-то приезжал театральный педагог из Петербурга, режиссер и актер Сергей Соболев. Он сказал, что нам в будапештском театре удалось сохранить более чистый язык, чем в России, без сленга и слов-паразитов. Мои внуки и в Будапеште, и в Лондоне, где живет моя дочь Мария с семьей, прекрасно говорят по-русски, любят Россию, вспоминают и Самару…
Конечно, мне очень нравится Будапешт. Я много езжу по свету, всю Европу исколесила, но когда приезжаешь сюда, едешь в машине через мост Erzsébet (назван в честь императрицы Елизаветы Баварской) или через мост Szabadság (мост Свободы) – думаешь: как красиво!

Для будапештцев районная идентичность много значит. Здесь у каждого района свой характер, свой ритм и особенности повседневной жизни. Я здесь раньше никогда не была, не забиралась так далеко. Далеко по моим субъективным представлениям, конечно. От Центрального рынка до вас я ехала на трамвае всего 20 минут, но так как я живу в Пеште, в моей ментальной географии всё, что на Буде, воспринимается как далекое. Дунай кажется такой мощной преградой. Какой для вас XI район? Почему вы выбрали его для жизни?
Как выбирали? В нашей с Шандором жизни было много чудесных совпадений. Когда удалось в Германии продать картины, мы стали искать здесь квартиру. Сначала снимали на самом конце улицы Bartók Béla, на пересечении с Tétényi. Мне там не нравилось: жарко, узкая длинная кухня, нет балкона. Думала, я тут не проживу, ни за что. Как можно жить в этом городе?

Вид из окна квартиры в XI районе Будапешта

И вот в самый новый год, 1 января, мы выходим позвонить к телефону-автомату. Подходим, и вдруг откуда-то падает бумажечка-объявление. Продается квартира – а у нас было ровно столько денег, сколько она стоила. Ну, поедем посмотрим. Мы приезжаем, и нам показывают ту квартиру, в которой сейчас мастерская Шандора. Я вхожу: балкон есть, кухня квадратная. Никакой лишней мебели, только встроенная на кухне. Выходим из подъезда: с одной стороны дома – бассейн, я могу плавать каждый день, о чем я мечтала всю жизнь. С другой – замечательный рынок. Стали мы жить в этой квартире, а через три года звонят мне люди, у которых мы ее купили, и говорят: мы продаем еще одну квартиру на этом же этаже. Шандор тогда продал еще несколько картин, мы немного заняли и купили уже эту квартиру, в которой сейчас сидим, а та осталась как мастерская.
Эти дома построили социальным работникам: врачам, учителям – в середине 1980-х. Все говорят – панельный дом. А я говорю – как хорошо строили! Ничего не трескается! Плесени нет! И сын недалеко живет. Вокруг много мест, где можно гулять, недалеко дубовый лесок. Сейчас моя прогулка занимает полтора часа. Я перехожу через линию и иду в гору к смотровой площадке, откуда сверху виден почти весь наш район до горы Геллерт. Потрясающе завораживает!
В начале улицы Bartók Béla есть галерея и небольшой театрик. Я пошла, познакомилась с ними. Руководительница – симпатичная дама. Мы, оказывается, в бассейне вместе плаваем. Дала им каталог – удивляются: «А мы и не знали, что в нашем районе живет художник такого уровня! Надо делать выставку!» И сделали.
В одной остановке от нас – Albertfalvi Közösségi Ház, такой небольшой культурный центр. Мы сделали у них выставку, а потом показали спектакль, собралось человек 70, это для них много. Руководство нам даже заплатило за то, что мы у них сыграли. Не мы у них арендовали за деньги, а они заплатили нам. Потом мы еще раз сыграли, затем я провела там Дни российской культуры. Российский культурный центр как-то странно отреагировал: «Как это? Без нас?» Мы и их пригласили, но вообще я всё сама делаю.
Почему здесь всё так активно работает? Потому что хорошие знающие люди сидят на этих местах. Очень симпатичная Жужа, которая все быстро организует: быстро звонит, быстро пишет, быстро договаривается.

Мне нравится традиция тесного районного содружества.
Так и должно быть. Вот мы закончили спектакль, надо декорации увозить. Я спрашиваю: «Можно мы останемся в маленькой гримерной комнате? Отметим?» Нам разрешили, еще и директор этого центра пришел, а потом декорации помогли нам отвезти!

Не приходится скучать по русскому духу?
Мы все переболели ностальгией, года три, как муж говорит, враскорячку стояли между двумя странами. Пока была жива мама, я чаще ездила в Самару, оставалась летом на два месяца. Сейчас уже меньше езжу – только на фестивали, на встречи ассоциаций, в Петербург, в Москву. Меня иногда спрашивают: могла бы ты жить в Самаре сейчас? В принципе, я могла бы жить в любом месте. Я бы организовала и там себе театральный колледж какой-нибудь. Но… На самом деле, наверное, не смогла бы. Как сын Золтан говорит: «Мне очень нравится Россия, ну очень нравится. Но только на две недели».
У меня есть два любимых места, которые я вспоминаю. На Красноармейской, когда еще не был устроен пляж, стояли скамеечки, которые спускались прямо к воде. Я любила там сидеть, опустив ноги в воду, и могла смотреть на Волгу бесконечно. А второе место – Бахилова Поляна. Там был Дом художников. Бывшая громадная пятикомнатная деревянная усадьба леспромхоза. Леспромхоз закончился, а здание осталось. Какой-то художник пришел и сказал: что этому дому пустовать, запишите это нам. Ему говорят: а что ты нам дашь? Он предложил две бутылки коньяка. Так оказался этот дом на балансе Союза художников.
Дом деревянный, приличные кровати, колонка, рядом туалет, плиточка и холодильник. Сзади гора, впереди Волга. Члены Союза художников могли жить бесплатно, родственники платили 50 копеек в день, а неродственники – рубль. Мы там отдыхали летом, когда жили в Тольятти. Шандор сначала сопротивлялся, он помнил Карпаты, а Жигулевские горы…
А это такое чудо! Эти закаты! Дом стоит высоко, и видно все вокруг! Каждый день молоко парное, козье и коровье. А малина! Я покупала целые тазы! А помидоры? Снаружи черные, а внутри красные. Ведро лещей за рубль! (Шандор в те времена мог продать одну картину за 800 рублей.)
Сыну Золтану было 5 месяцев, мы сушили его пеленки над плиткой. Но как-то всё это было в радость. Я – женщина, которая может жить во дворцах и может жить в сарае. Где угодно! Как актриса я приспосабливаюсь. Приехала моя сестра из Москвы, она тоже сняла там домик, и вот мы жили. Шандор за месяц написал там 50 этюдов. Другие художники тоже приезжали, они вместе ходили на пленэры. Моя мама тогда сказала: «Я только сейчас поняла, что картины художника – это он сам. Все пишут один и тот же пейзаж, а какие разные они получаются, каждого видно». И это для нашей семьи стало точкой отсчета: где бы мы ни были – всё сравниваем с Бахиловой Поляной. Дочь звонит мне из Канады: «Мама, здесь так красив вид из окон, ну как на Бахиловой!»
Хотелось бы приехать и побыть в этом месте. Самара, конечно, связана с Волгой. Она не связана ни с чем другим.

* Культуролог, выпускница Самарского государственного университета и магистратуры ВШЭ.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 4 марта 2021 года, № 5 (202)