January 31st, 2021

Самарский фронтир в конце XVI – XVII веке

Эдуард ДУБМАН *

В последние десятилетия российские историки часто используют в своих работах понятие «фронтир». Первым, кто попытался создать теорию фронтира, объясняющую специфику колонизации Северной Америки европейцами и формирования особого характера новой «американской нации», был в конце XIX – начале XX в. Фредерик Тернер. Несмотря на то, что в науке так и не сложился единый подход к этой концепции, в целом взгляды Тернера на процессы, происходящие в пограничных регионах, получили широкое распространение.

Самарская Лука. Фрагмент карты Адама Олеария

[Spoiler (click to open)]
Теория фронтира прежде всего пытается объяснить исторически складывающиеся менталитет и психологию жителей порубежья в условиях постоянно меняющейся границы, сложных взаимоотношений и конфликтов с соседними сообществами.
Стремительно расширяющая свою территорию в конце XVXVII в. «Московия» является уникальным образцом для изучения в рамках этой концепции. Российский историк В. О. Ключевский, объясняя, как масштабная территориальная экспансия превращала нашу страну в «вооруженный лагерь, окруженный врагами», заметил: «На северо-западе борьба изредка прерывалась кратковременными перемириями; на юго-востоке в те века она не прерывалась ни на минуту. Такое состояние непрерывной борьбы стало уже нормальным для государства в XVI в.».
Австрийский дипломат С. Герберштейн, создавший классическое для того времени сочинение о России, писал, что «для нее мир – случайность, а не война».
История Самары, Саратова и Царицына, основанных на Волге после разгрома Казанского и Астраханского ханств в конце 1580-х гг., стала ярким примером русских городов-крепостей, оказавшихся в таком «окруженном врагами» пространстве. Так, Самаре более столетия пришлось в одиночестве противостоять кочевым ордам ногаев и калмыков в лесостепном Заволжье. На всем протяжении этого периода она являлась, прежде всего, военным опорным пунктом. К началу Северной войны около 85 % ее жителей составляли служилые люди и члены их семей. Ареал оседлого земледельческого расселения на Левобережье добрался до Самары только в первой половине XVIII в.
Удивительно, что город располагался в устье р. Самары на левом берегу Волги, а массовая хозяйственная земледельческая и промысловая колонизация подвластного ему региона происходила в течение почти полутора столетий исключительно на Правобережье. Села и деревни Самарского уезда, впервые упоминаемого в конце 1620-х гг., возникали на Самарской Луке, надежно защищенной излучиной Волги, Жигулевскими горами и лесными массивами. Несмотря на это, на границах уезда были устроены острожки и караулы, а в ряде селений сооружены частоколы и деревянные заборы с «боями» вокруг храмов и дворов местной администрации. В возникшем в начале 1630-х гг. на западе Самарской Луки Надеинском Усолье, промысловом владении богатого ярославского «гостя» Надеи Светешникова, был построен городок с «огненным боем» и военным гарнизоном.
Традиции возводить такие городки на волжском Правобережье сохранились вплоть до XVIII в. в крупных владениях московских Новоспасского, Чудова, Новодевичьего, Вознесенского и других монастырей.
Лучшим способом защитить заселяемое в XVII в. пространство Правобережья между Волгой и Сурой и далее на запад от нападений кочевников являлось строительство «засечных черт». Это были протяженные непрерывные совокупности укреплений, состоящие из «засек» на опушках лесов, валов и рвов на степных участках. Они перемежались крепостями и острогами с поселенными при них гарнизонами стрельцов, «городовых» казаков и пушкарей. Первоначально такие оборонительные «черты» возводились в центральных районах страны, а после присоединения Казанского края и его заселения русскими людьми стали строиться и на его южных границах – от Тетюшей на Волге к Алатырю и далее к Темникову и т. д.
Со второй половины 1630-х до 1650-х новую систему подобных укреплений возвели значительно южнее, а ее крупнейшие города-крепости, такие как Саранск, Симбирск и другие, стали позднее крупными административными центрами. Еще одну полосу таких непрерывных укреплений правительство предполагало создать в середине 1680-х, соединив построенную незадолго до этого Пензенскую черту с Волгой в районе Сызрани. Однако буквально накануне начала работ весной 1686 г. правительство отказалось от этой идеи, ограничившись укреплениями и гарнизонами Сызрани и Кашпира, а также слободами со служилым населением, устроенными на всем пространстве от Волги до Суры.
Потребность в таких затратных и трудоемких мероприятиях возникала в тех случаях, когда пространство, защищенное очередной «чертой», становилось тесным. Его население вынуждено было уходить за вал, основывать там свои селения и заводить пашню.

Кашпир на рисунке Корнелиуса де Брейна

Характерно, что значительная, а порой и основная часть таких переселенцев являлась не крестьянами, а казаками, стрельцами, пушкарями, находившимися на государевой службе. Это были так называемые «приборные люди», которых переводили на новые земли из гарнизонов старых городов или набирали из дворцовых крестьян, «гулящих» людей, ватаг казачьей вольницы, мордвы, чувашей, татар. Они были приписаны к крепостям и острогам, но в основном размещались в слободах и получали в качестве жалованья земельные наделы – для пропитания.
«Государева служба» в пограничье была опасна и тяжела. Так, казаки Печерской слободы писали в конце XVII в., что за «службой», постоянными разъездами и «посылками» им некогда заниматься собственным хозяйством – «совсем оскудали, все высланы на службу и доныне служат, а которые де остались за старостью и те де непрестанно были в работе на Камышенке и в посылках и на караулах на Сызране и в подвотчиках».
Казаки Сенгилеевской слободы сообщали, что «службы де они всякия Великаго Государя городовыя и объездныя служат и на службу ходят по очередь и ряду, по дважды в году, и в новопостроенном городе Сызрани и на Кашпире со своею братиею станичными казаками с Тетюш и Карлинска и стоят ради сбереженья от неприятельских людей попеременно и в проезжия, подзорныя станицы по Симбирской и по Корсунской черте ездят безпрестанно».
Возникает вопрос: насколько боеспособны были эти люди и могли ли успешно противостоять нападениям кочевников или казачьей вольницы? Военизированное население южных и юго-восточных окраин России нередко было, как тогда писали, «шатким» и склонным к неповиновению. Наиболее явственно это проявлялось, когда до пограничья доходили слухи о волнениях в Москве и в других городах.
Так, в 1648 г. самарские стрельцы и пушкари «скопом в съезжую избу приходили и бунт устроили». В критических ситуациях отчетливо проявлялась двойственность происхождения и положения основного военного контингента территории фронтира. Во время мощных социальных движений, например «Разинщины», приборные люди в отличие от местных дворян, как правило, переходили на сторону повстанцев.

Смотр служилых людей. С картины Сергея Иванова

Вместе с тем военные гарнизоны окраин были готовы «порадеть» за православие, не жалели себя в столкновениях с «басурманами». Случаи с русскими людьми, попавшими в плен, но сумевшими сохранить свою веру и вернуться на родину, далеко не единичны и получили достаточное отражение в документах XVIXVII вв.
Наиболее показательна в этом отношении история, произошедшая с самарским стрельцом П. Треногиным, попавшим в 1658 г. в плен к калмыкам и проданным в рабство в Хиву, а затем перепроданным в Бухару. В конце 1660-х вместе с 10 русскими рабами бухарский хан Абдул-Азиз передал его в подарок «индийскому хану». После 9 лет жизни в Индии стрельца отпустили на волю. Вернувшись в Бухару, он выкупил там русскую «жонку казанскую» Анну Никифорову, на которой женился. Более чем через 30 лет после пленения, в 1689 г., перебравшегося в Хиву Треногина взяли в ханское посольство, где он ухаживал «за зверьми бабрами» (тиграми, барсами), отправленными в подарок русскому царю. По дороге в Москву он оставил свою жену Анну у родственников в Самаре, а в декабре 1690 г. в Посольском приказе рассказал о своих странствиях.

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 21 января 2021 года, № 1–2 (198–199)

Поэзия как миропонимание

Татьяна ЖУРЧЕВА 1

Книга Владимира КОРКУНОВА 2 «Побуждение к речи» 3, только что вышедшая под эгидой «Цирка «Олимп»+TV», заявлена как сборник из 15 интервью «с поэтами (или о поэтах, как в случае с Аркадием Драгомощенко), без которых непредставим современный литературный ландшафт».


[Spoiler (click to open)]Мне, правда, не очень нравится здесь слово «интервью». Точнее, то, что мы привычно под ним понимаем: вопросы-ответы. Первое значение, которое указано в англо-русском словаре к слову interview – свидание, встреча, беседа, – кажется более подходящим. И в этом отношении не соглашусь с автором послесловия Данилой Давыдовым 4, который собственно интервью противопоставляет «пограничному жанру «разговоров» или «бесед», в которых собеседники не вполне на равных, но как бы в чем-то и на равных. Подлинное интервью – форма самоумаления, редукции безусловно существующего авторского эго к некой почти технической роли».
Рассуждая о «литературном интервью», Давыдов отсылает нас к Соломону Волкову и Линор Горалик, которые, по его убеждению, этот специфический жанр создали. Я бы расширила список и как минимум одно имя к нему добавила – Виктор Дмитриевич Дувакин 5. Он много лет занимался собиранием устных рассказов деятелей отечественной культуры о своем времени и о себе. На многих километрах магнитофонной пленки сохранились эти живые голоса, изредка прерываемые короткими, но точными репликами Дувакина, которые ничуть не менее интересны, чем развернутые монологи его собеседников. На рубеже 1990-2000-х, уже после его смерти (1982), были изданы книги бесед с М. Бахтиным, А. Азарх-Грановской, Н. Тимофеевым-Ресовским, В. Ардовым. Буквально только что появилась еще одна книга – «Беседы с Ариадной и Владимиром Сосинскими. Воспоминания о Ремизове, Махно, Цветаевой и других» 6.
И Дувакин, и Волков, и Горалик, и другие с большим или меньшим успехом не просто собирают эго-документы, описывающие и объясняющие историю литературы, историю культуры, просто историю. Они побуждают к их созданию. И книга Коркунова не случайно ведь названа «Побуждение к речи». Несмотря на его собственную немногословность, именно он инициатор, умело выстраивающий диалог. Именно благодаря его коротким репликам, точным, порой провокационным вопросам каждый из его собеседников произносит/пишет текст, который мы в итоге читаем. Именно он, Коркунов, задает ту оптику, которая позволяет нам увидеть каждого под определенным углом зрения. Это, кстати, к вопросу, которым тоже задается в своем послесловии Давыдов, – об авторстве интервью.
В заурядных журналистских интервью может быть по-всякому, но в такого рода беседах автор тот, кто организует текст, даже если этот текст принадлежит другому. А организует его в данном случае именно Владимир Коркунов. Тем более что речь идет не просто об отдельном интервью, а о книге. Она скромно обозначена как сборник. Но на самом деле это целостное высказывание, сложное многоголосие, в котором не теряется ни один голос. Это тот самый случай, когда целое оказывается больше суммы составляющих его частей, потому что не только каждый отдельный текст интересен (а они действительно интересны), но важен контекст, в котором он существует.
Перечислю имена в той последовательности, в которой они представлены в книге. Для тех, кто в теме, они сами по себе уже много значат. Для тех, кто еще не включен в современную поэзию, они могут послужить своеобразным путеводителем: Хельга Ольшванг, Александр Скидан, Анна Грувер, Андрей Сен-Сеньков, Денис Ларионов, Гали-Дана Зингер, Мария Галина, Дмитрий Кузьмин, Ирина Котова, Александр Макаров-Кротков, Егана Джаббарова, Кирилл Ковальджи, Татьяна Ретивова, Зинаида Драгомощенко.
Не рискну утверждать, что я до конца поняла логику композиции. Скорее почувствовала, что она, безусловно, есть. Просто она не поддается какой-то привычной формализации. Здесь нет ни алфавитного, ни хронологического, ни возрастного принципа – ничего, что хотя бы отдаленно напоминало некую систематизацию и классификацию. И уж тем более никакой иерархии. Тексты перетекают один в другой, как-то цепляются друг за друга, не теряя автономности и индивидуальности каждого отдельного высказывания, сохраняя неповторимость интонаций.
Нередко тексты полемизируют друг с другом, и благодаря этому возникает устойчивое впечатление, что не только один на один беседуют Коркунов и каждый из его собеседников. Это общая беседа/встреча всех пятнадцати, в которую вовлечен и читатель.
Один настойчиво и последовательно выстраивает логику смены поколений, теоретически обосновывая свои выводы ссылкой на научные исследования о поколениях в литературе. Другой, напротив, утверждает, что поколенческий принцип объединения поэтов, равно как и выравнивание по единому социальному и культурному опыту, ведет к иерархии, которая неприемлема. В одних текстах подробно аргументируется архаичность и полная исчерпанность силлаботоники. Другие авторы, напротив, относятся к ней вполне лояльно и полагают, что она может успешно сосуществовать с верлибром. Кто-то в своих рассуждениях обращается к общим проблемам литературы, поэзии, философии, рефлексирует по поводу политических событий. А кто-то замкнут в себе, рефлексирует по поводу событий своей очень личной, очень частной жизни и оставляет право на обобщения читателю.
В общем, они очень непохожие, эти люди, собранные под одной обложкой. Национальность, гражданство, биография, гендерные предпочтения, возраст, жизненный опыт – все разное. Но одно, по крайней мере, их объединяет: они, безусловно, свободные люди. В каждом из этих текстов, как бы ни была сложна и драматична рассказанная история, живет свободный дух мыслящего человека.
Читать книгу оказалось одновременно и легко, и трудно. Велик был соблазн подробно разобрать если не каждое, то хотя бы некоторые из интервью. Но делать это бессмысленно. Зачем пересказывать то, что нужно читать. Для филологов это профессионально необходимое чтение, а для всех остальных, я надеюсь, просто интересное и побуждающее к мысли и к собственному высказыванию.

1 Кандидат филологических наук, литературовед, театральный критик, доцент Самарского университета, член Союза театральных деятелей и Союза журналистов России.
2 Владимир Коркунов – поэт, переводчик, литературный критик, редактор, журналист, кандидат филологических наук.
3 Коркунов В. Побуждение к речи: 15 интервью с современными поэт[к]ами о жизни и литературе. – Самара: Цирк «Олимп»+TV, 2020. – 278 с. – (Нон-фикшн).
4 Данила Давыдов – поэт, прозаик, критик, литературный деятель.
5 В. Д. Дувакин – литературовед, архивист, педагог. Кандидат филологических наук, специалист в области русской поэзии. Участвуя в качестве свидетеля в процессе А. Синявского и Ю. Даниэля, выступил в защиту Синявского, за что был уволен с должности доцента как не соответствующий занимаемой должности.
6 Дувакин В. Беседы с Ариадной и Владимиром Сосинскими. Воспоминания о Ремизове, Махно, Цветаевой и других. – М.: Common place; Устная история, 2020.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 21 января 2021 года, № 1–2 (198–199)

Чехов как зеркало русской интеллигенции

Герман ДЬЯКОНОВ **

Очень хочется быть Интеллигентом. Но кто научит, кто подскажет? Ну конечно же, Он! Тот, кто начинал как Антоша Чехонте и Человек без селезенки, гордость наша – Антон Павлович! Тот, кто считается певцом нашей, да что уж там нашей – всей мировой интеллигенции.

Может, полное отсутствие у меня соответствующего образования тому виной, да только сдается, что ни один писатель во всех временах и языцех не создал более карикатурного образа этой «прослойки». Наиболее ярко это прочитывается в его пьесах. Берем «Дядю Ваню». Кто там у нас есть… ага! Михаил Львович Астров, врач. Уж куда, казалось бы, интеллигентнее. Но у Чехова он выглядит не так, как предписывают каноны. Да, он вполне профессионален, коль скоро умеет лечить больных, но как он их при этом, мягко говоря, недолюбливает! А ведь настоящий интеллигент должен чувствовать угрызения совести по любому поводу и даже без повода.
«Три сестры» – кто там из этих? Видимо, брат заглавных героинь Андрей Сергеевич Прозоров. И уж точно муж одной из них – Фёдор Ильич Кулыгин. Что делают? Ничего. Хотя военные традиционно не в счет, посмотрим и на них: Тузенбах говорит, что очень хочет работать, а Чебутыкин, доктор, хоть и военный, говорит, что не хочет работать и не будет.
В «Чайку» автор ввел аж троих явных интеллигентов: тут и писатель, и учитель, и собрат Чехова по цеху – врач… И все везде только говорят, говорят, говорят о том, что вот-вот как-то сама собой наладится прекрасная, умная, светлая жизнь, и все, ну, может, окромя Чебутыкина, будут работать, работать, работать, причем сестрички-то, уж конечно, – в Москве!
А кто-нибудь из них что-нибудь делает здесь и сейчас? Да ни один! Правда, Константин Гаврилович застрелился, но это же комедия! Зато обязательства – как перед очередным съездом КПСС. Таковы факты литературной действительности. Таков портрет интеллигента по доктору Чехову.
Стоп, а не наврал ли я? Имеется в 12-м томе академического 30-томника Чехова его письмо Ивану Ивановичу Орлову. Дозвольте цитатку, коллеги: «Вся интеллигенция виновата, вся, сударь мой. Пока это еще студенты и курсистки – это честный, хороший народ, это надежда наша, это будущее России, но стоит только студентам и курсисткам выйти самостоятельно на дорогу, стать взрослыми, как и надежда наша и будущее России обращается в дым, и остаются на фильтре одни доктора-дачевладельцы, несытые чиновники, ворующие инженеры. Вспомните, что Катков, Победоносцев, Вышнеградский – это питомцы университетов, это наши профессора, отнюдь не бурбоны, а профессора, светила... Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр».
А мы так ему верили! Что надо только страдать, переживать за весь народ, сложить губки бантиком, подняв бровки домиком, – и вот уже! Оказалось, еще что-то надо делать, кроме как орать против власти, причем любой, и брезгливо переглядываться с себе подобными, если что-то не так.
Но сам Антон Павлович? Был ли он интеллигентом? Во всяком случае, не чеховским. Красиво он нас всех надул.

* Книги имеют свою судьбу.
** Специалист по теории информатики.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 21 января 2021 года, № 1–2 (198–199)