September 11th, 2020

Шедевры Нижегородского музея

Валентина ЧЕРНОВА *

В Самарском художественном музее открыта выставка произведений русского искусства, которые составляют экспозицию Нижегородского государственного художественного музея. На данный момент здание, где она располагалась, закрыто на ремонт. В свое время, когда на ремонт была закрыта Третьяковка, Самаре посчастливилось увидеть «Купание красного коня» кисти Кузьмы Петрова-Водкина.

Часть первая. Старинные портреты и их истории

Экспозиция включает чуть больше тридцати шедевров русской живописи от ранних образцов живописи XVIII века до работ второй половины XIX – начала ХХ века, затрагивая различные имена и жанры живописи.
Никогда еще Самара не видела ни одного портрета молодой Екатерины II. В нашем музее есть более поздние, возрастные ее портреты, а на портрете Георга Гроота «Портрет Екатерины Алексеевны в охотничьем костюме» (1745–1747) она предстает совсем юной.

Георг Гроот. Портрет Екатерины Алексеевны в охотничьем костюме. 1745–1747
[Spoiler (click to open)]Образ будущей императрицы полон изящества. На фоне русского пейзажа она – белолицая, темноволосая, с тонкими чертами на овальном лице – словно изящная фарфоровая куколка. Гладкая ткань камзола отсвечивает перламутровым блеском, а воздушная легкая лента на треуголке, в волосах и кружево на вороте у шеи обрамляют голову княгини. Узкими длинными пальцами императрица придерживает увесистое ружье, рядом лежат добытые трофеи.
Государыня была сильна физически, обожала прогуливаться пешком, кататься верхом, стрелять. Стрельбе из ружья научил ее супруг, Петр III, и это занятие сразу пришлось ей по душе.
В «Записках» Екатерина описала свое времяпрепровождение летом и осенью 1747 года: «Вот образ жизни, который я тогда вела в Ораниенбауме. Я вставала в три часа утра, сама одевалась с головы до ног в мужское платье; старый егерь, который у меня был, ждал уже меня с ружьями; на берегу моря у него был совсем наготове рыбачий челнок. Мы пересекали сад пешком, с ружьем на плече и мы садились – он, я, легавая собака и рыбак, который нас вез – в этот челнок, и я отправлялась стрелять уток в тростниках, окаймляющих море с обеих сторон Ораниенбаумского канала, который на две версты уходит в море».
Искусно, со знанием дела художник живописал охотничьих собак: их характерные вытянутые морды, чтобы чуять добычу, длинные ноги, чтобы преодолевать большие расстояния. Породистые собаки и дорогое оружие считались роскошью и одним из лучших подарков. К концу XVIII века в России появились огромные псарни, рассчитанные на тысячи собак. Со временем охота в России всё больше и больше становилась основным развлечением дворян. И в этом они равнялись на своих правителей.
***
Художник Пьетро Ротари (1707–1762) считался портретистом юных прелестниц, не случайно сразу после его кончины Екатерина Великая скупила все оставшиеся триста полотен из его петербургской мастерской и велела создать персональную выставку в особом кабинете в Петергофе под пафосным названием «Кабинет мод и граций».
Критики упрекали Ротари в излишней «ремесленности», однообразной штамповке модного товара. Но, как говорится, плох тот художник, которого не критикуют. Пьетро Ротари создал уникальную галерею образов своих современников, каждый из которых несет в себе отпечаток времени с его модой, вкусами, интерьерами, запросами публики. Таков Петр Иванович Шувалов (1711–1762) – государственный деятель, генерал-фельдмаршал, глава русского правительства на исходе царствования Елизаветы Петровны, конференц-министр, камергер, сенатор, реформатор и изобретатель.
Шувалов основал Артиллерийскую инженерную школу в Ижевске, где учился Михаил Кутузов, а позже оттуда (уже из Артиллерийской академии) вышло большинство ижевских оружейников в генеральских чинах. Заведовал Петр Иванович и оружейной канцелярией, усовершенствовав российскую артиллерию так, что его воспел сам Ломоносов: «С Елисаветой Бог и храбрость Генералов, Российска грудь, твои орудия, Шувалов». Граф азартно вникал в технические тонкости, даже изобрел гаубицу: секретный «овалистый калибр» ее скрывала особая заглушка, а на стволе отлили единорога – герб Шувалова. Палила диковинка отменно. Сенат постановил наречь ее гаубицей Шувалова, и она исправно (более века!) стояла на вооружении армии и флота.
В 1761 году граф сочинил указ, ставший золотым правилом для всех машиностроителей: «На каждую оружейную вещь порознь мастерам иметь меры или лекалы, за заводским клеймом или печатью оружейной канцелярии, аккуратные, по которым бы каждый с пропорцией всякую вещь при делании приводить мог. Без того вещи одна с другою точного равенства не имеют». И для наших умельцев тот принцип станет основным. На портрете кисти Ротари он предстает уже не юношей, но мужем, с лицом, отмеченным печатью недюжинного ума. Современники называли его «человеком с головой».
***
Галерея выдающихся мужей Российской империи представлена портретом князя Николая Васильевича Репнина кисти неизвестного художника XVIII века.
Репнин – русский дипломат и военачальник екатерининской эпохи, генерал-фельдмаршал. В качестве посла в Речи Посполитой Репнин добился заключения Варшавского договора (1768), условия которого позволяли Российской империи фактически вмешиваться в любые внутренние дела Речи Посполитой.
Русский посланник, открыто вмешивавшийся в дела суверенного польско-литовского государства, долго вызывал ненависть польских патриотов. В польской историографии он остался как своего рода антигерой – безжалостный сатрап самодержавия и могильщик национальной государственности. Образ Репнина на картине Матейко «Рейтан. Упадок Польши» отмечен печатью такого отношения.
Один из современников написал: «Обладая довольно живым, но поверхностным умом, он нравится женщинам, но зато и подчиняется им всецело; удовольствие есть единственный мотив всех его поступков. Работой его в Польше здесь все недовольны, так как он только запутал дела к невыгоде России. Он был влюблен в жену Адама Чарторыйского, самого страшного врага русских. Подчинившись этой женщине, он, говорят, заплатил ей за ночь покровительством Барской конфедерации, вопреки интересам своего двора. Эта крупная ошибка произвела здесь такое дурное впечатление, что возникал вопрос, не отозвать ли Репнина под тем предлогом, что он сошел с ума».
На портрете Репнин предстает своевольным, с упрямым лицом, на котором высоко приподняты брови. Выразительные глаза подчеркивают чувственность его лица, выделяющегося на фоне ярких красок зеленого камзола с красными обшлагами и блеска орденов.
***
Из ряда женских портретов XVIII века выделяется замечательный портрет кисти Ивана Саблукова. На нем запечатлена дама в голубом платье в стиле рококо, надпись на этикетке гласит, что это портрет графини Любови Никитичны Кушелевой, портрет датируется 1770-ми годами.

Иван Саблуков. Портрет графини Любови Никитичны Кушелевой. 1770-е

К сожалению, точнее было бы назвать эту работу «Портрет неизвестной». Дело в том, что женщины с таким именем в роде Кушелевых не было. Иван Саблуков, к тому времени академик живописи и признанный мастер, в 1770-х годах жил в Харькове, где занимался преподаванием, в столицу приезжал нечасто. В 1777 году Саблуков скончался.
Тем не менее, портрет создан в промежутке между 1770 и 1777 годами, и это можно точно определить по прическе героини.
Перед нами образец сложной высокой прически, которая стала символом XVIII века. Мода на них продолжалась не так долго, но эта вершина парикмахерского искусства оставила настолько яркий след в истории культуры, что стала восприниматься неким знаком эпохи. В России мода на высокие прически, естественно, появилась, но Екатерина II, в отличие от Елизаветы Петровны, не была ярой поклонницей французских мод. Тем не менее, похожую прическу, но в более роскошном исполнении можно увидеть, например, на портрете великой княгини Марии Федоровны, будущей жены Павла I.
Прическа на портрете модная, но остается в пределах разумного. При создании таких причесок, помимо своих волос, использовали накладные валики, шиньоны, но в любом случае это не парик. Высоко поднятые, гладко зачесанные волосы дополнены длинными туго завитыми локонами-буклями, уложенными косыми рядами. Волосы припудрены в меру, их естественный цвет, по крайней мере, угадывается. Дополняет прическу изящная кружевная наколка с розовыми лентами. Скорее всего, героиня замужем, и подобные наколки – некий рудимент головных платков относительно недавнего прошлого, когда показываться с непокрытой головой замужним женщинам было просто неприлично.
Портретируемая одета по последней моде. Сочетание василькового и розового в середине 1770-х годов было последним криком парижской моды. Как акцент на груди – атласный бант с длинными зубчатыми кончиками. Вырез платья, достаточно узкий и неглубокий, обрамлен кружевом. Короткие, по моде того времени, рукава с пышной кружевной оборкой украшены бантами в тон лентам на корсаже и в волосах. В общем, наряд на героине говорит в первую очередь о прекрасном вкусе его обладательницы.
Наряд дополняют драгоценные серьги с крупными бриллиантами. Вторая половина XVIII века – время моды на украшения с крупными камнями, и счастливые обладательницы таковых с удовольствием демонстрировали их на портретах.
Отдельно хочется сказать о макияже героини: белая пудра, яркие румяна, насурьмленные брови. Безусловно, сказалась мода на фарфор, охватившая Европу во второй половине XVIII века, когда прекрасные дамы подражали белизне и хрупкости статуэток, и понятно их желание скрыть дефекты внешности и возрастные особенности. Важно помнить, что красавицы той эпохи жили при свете свечей и при подобном освещении выглядели совсем иначе.
Дама в голубом, скорее всего, не имеет к семейству Кушелевых никакого отношения, но при этом явно принадлежит к высшему обществу. Об этом говорят и прекрасно, со вкусом подобранный наряд, и модная прическа, и очень дорогие украшения. К сожалению, имя героини останется тайной, но всё же нельзя не признать ее образ одним из самых обаятельных в экспозиции выставки.
***
В ряду женских портретов особое место занимает «Портрет Анны Доротеи Луизы Шмидт» (1780), созданный Дмитрием Левицким в период расцвета его творчества, когда плотные мазки кисти осязаемо передавали блеск ткани атласного платья, шелковых лент, вышитой шали.
В женских портретах 1780-х годов отчетливо проявились важные черты: ощущение собственного достоинства, подчеркнуто аристократический характер. В этом портрете выражена гармония красоты телесной и духовной. В портрете Доротеи Шмидт создан образ уверенной в себе женщины – приветливой, гордой и спокойной. Ее костюм лишь кажется простым и небрежным.
В русской живописи первой половины XIX века существовала иерархия жанров, и натюрморт считался не самым уважаемым.
Русский художник Иван Хруцкий прославился потрясающими реалистическими натюрмортами. Он первый из русских художников всерьез взялся за этот жанр, быстро добился успеха в столице и вдруг уехал на родину в Витебскую губернию, чтобы заботиться о большой семье после смерти отца-священника, и жил почти затворником. Работы этого художника были настолько эффектны и жизнерадостны, что это уберегло его от участи забытого мастера. Хруцкий часто повторял свои работы, так как на его произведения был очень большой спрос.
Вот, например, «Натюрморт со свечой» (его еще называют «Натюрморт с биноклем») известен сейчас в восьми версиях – и одна из них в собрании Нижегородского музея.
Замечательный русский живописец Александр Варнек, картинами, портретами и автопортретами которого восхищались современники, со временем был основательно подзабыт любителями прекрасного, ибо рано отошел от живописи, занимаясь преподавательской работой и работой хранителя рисунков и эстампов Императорского Эрмитажа и Академии художеств.
В 1810-е – начале 1820-х Варнек создает большинство своих произведений. В основном это портреты, в том числе и детские портреты. На выставке представлена работа Варнека «Дети скульптора Мартоса». Здесь можно видеть особенности творческой манеры художника: очень крупно взятые лица, четкость отдельных деталей, одежды, выверенность композиционных ритмов, приглушенные краски, небольшой формат. Темные завитки волос, свободно лежащие на висках, томные глаза с неясным выражением и направлением взгляда, нарочито деликатно, в духе старых мастеров, написанная девичья кожа.
В русской живописи первой половины XIX века особняком стоит имя художника Алексея Венецианова. Он был одним из первых художников, посвятивших свое творчество изображению крестьян и утвердивших бытовой жанр в качестве важной области в искусстве. В полотнах художника предстали народные образы, преисполненные душевного благородства и чувства собственного достоинства.
Портрет «Девушка с гармошкой» написан Венециановым в 1840 году. На полотне – девочка-подросток в белой рубахе, полинявшем синем сарафане, волосы убраны под клетчатую косынку. В руках у девушки гармошка. Если учесть, что в России гармоники появились в 1783 году, то девочка, наверное, нашла музыкальный инструмент в одной из комнат хозяев, когда убиралась по дому. Любопытство одержало верх, и девочка осторожно рассматривает свою находку. Работу Венецианова отличают живость, простота композиции, лессировочная манера письма, культ юности, стремление к идеализации.

Алексей Венецианов. Девушка с гармошкой. 1840

Окончание следует

* Член Ассоциации искусствоведов России, член Союза художников России, главный научный сотрудник Самарского художественного музея.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 10 сентября 2020 года, № 17 (190)

Звуки из воздуха

Сказка о добром молодце Термене и его гуслях-самогудах

Дмитрий ДЯТЛОВ *

– Скажите государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят: пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни Бог войны, они стрелять не годятся. – И с этою верностью левша перекрестился и помер.
Николай Лесков. Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе

Не из Тулы был Лев Сергеевич ТЕРМЕН, не был он косым, да и стальную блоху не подковывал: никому это было не нужно. Но сделал и изобрел он много чего другого: одну из первых в мире телевизионных установок смастерил – дальновидением назвал; охранную сигнализацию для банков соорудил (тюрьмы тоже лицензию приобрели); уникальную систему секретной прослушки «Буран» поставил кому надо (не забывай, где живешь). Работал над изобретениями в области гидроакустики и криминалистики, создавал системы распознавания речи и… да простому-то человеку и не упомнить всего.
В последних своих разговорах всерьез говорил о том, что в лабораторных условиях испытал способы омоложения человека и даже думал, как воскрешать умерших. Правда ль, нет ли, Бог весть – человек ведь уже был пожилой, за девяносто. Но от его слов всяк придет в состояние некоторого замешательства: видно ведь, что человек не заговаривается. Да и вся его жизнь полна столь удивительными открытиями, что невольно веришь…
Не из Тулы был Лев Сергеевич, а из самого настоящего из Санкт-Петербурга, да и рода был не простого, не чета лесковскому Левше. Из роду-племени он был французского – и по матушке, и по батюшке. А род тот насчитывал не одну сотню лет, даже и в XIV веке жили в стороне басурманской люди под прозванием Термены.
Родители души не чаяли, всё делали для малолетнего Льва Сергеевича. И музыке учили, и в гимназию водили, виолончельного учителя домой звали и мелкоскоп прямо в детской установили. Православные люди были, хоть и с гугенотскими корнями, посему и жизнью сильно интересовались: даже физическую лабораторию в своей городской квартире оборудовали, а трубу-телескоп через форточку в небо вперили. И всё это для первенца…

Лев Термен исполняет музыкальные произведения на изобретенном им инструменте

[Spoiler (click to open)]
Не зря виолончельный гувернер ходил домой, поступил наш Лев Сергеевич в консерваторию. Не успел ее окончить, как загремела первая империалистическая, и оказался его благородие на военной службе. Тогдашние начальники знали о талантах Термена, ведь тот в гости к самому профессору А. Ф. Иоффе хаживал, и не только чай пить, а и разговоры разговаривать. Разговоры те были всё о жизни, то есть о физике.
И оказался наш вольноопределяющийся в главной радиолаборатории-станции страны. А была она в Царском Селе, да и где же ей быть, как не там, – Россия ведь в ту пору царская еще была. Ну, царская она была недолго, а стала красная, то есть советская. Но ученым людям это было безразлично, они ведь все равно что блаженные: дай только в свои игрушки поиграть.
Играл Термен под водительством профессора Иоффе в Петроградском физико-техническом институте и доигрался… Стал слушать звуки, что от электричества идут. А звуки разные: и тонкие, и толстые, и грозные, и нежные – из-под металлических пластин конденсатора так и текут, так и поют, виолончельную душу младого физика волнуют. Стал себя Термен успокаивать да увещевать: мало ли звуков вокруг? Даже водицы серебряной с ионами испил, а волнение все не уходит. Задумался он глубоко, закручинился – буйную свою умную голову на вздыбленную грудь уронил.
Но недолго думал Термен, мысли в его голове всегда быстро вертелись и все, что ни на есть, к делу приспосабливали. Взял два железных прута, один согнул, другой так оставил, в ящик их приспособил, к пластинам-конденсаторам прислонил и тоненькими проводочками сдружил. Потом, благословясь, ток электрический пустил. Потекло электричество, а Термен, осмелев, взял и поднес обе руки к ящику да к прутам железным. Вдруг что-то запело, да так душевно, что хоть плачь. Словно мать-земля, сомкнув уста, поведала о своих печалях да радостях, надеждах да скорбях.
Взыграла виолончельная душа младого искусителя природы, и стал он прилаживаться так и эдак к ящику да прутам железным. Может, что поинтересней соорудить, не всё стоны слушать? Стал Термен руками двигать – то так, то эдак – и вдруг смекнул: ящик-то этот, хоть и с железными прутами, он как виолончель, только интереснее. Смычка не нужно. Знай руками води вверх-вниз, туда-сюда. А звуки-то какие разные: одни соловьем заливаются, другие аки бизон ревут.
Вытянул Термен обе руки, да так на вытянутых руках и понес профессору ящик, радоваться, стало быть, вместе. Профессор хоть и ученый гений был, но практического ума оказался человек. Говорит: «Ленину неси!»
Не спужался такого дела Термен, понес Ленину свою игрушку. А тому не до игрушек было: он сидел да всё о людях думал, об их темноте горевал, ну и план ГОЭЛРО вынашивал (старики помнят).
Приводят к нему Термена с ящиком. А вокруг соратники в революционной борьбе за дело пролетариата толкаются. Каждый хочет в первый ряд, поближе к вождю стать. А Ленин так хитро прищурился и говорит: «А может этот ваш ящик Жавогонка Глинки сыгхать?»
Термен смелый был, хоть и физик, молодой такой, красивый – глаза горят. Схватил он вождя мирового пролетариата за обе руки. Стража так и вскинулась. А Ильич спокойно: «Не волнуйтесь, товагищи». И обе длани послушно пред ящиком распростер. Термен ловкий, хоть и физик, взял руки тирана и давай ими водить туда-сюда.
«Получилось, получилось!» – забегал по кабинету Ильич, ручки радостно потирает, смеется: «Вы, батенька, теперь поедете в Сибирь, пиагить мой план ГОЭЛРО, заодно и себе хайп словите!» И велел выдать Термену бумажонку, что, дескать, везде и всюду «не сметь чинить препятствия предъявителю сего – виолончелисту, физику и моему товагищу».
Тут вышел вперед усач и пыхтит трубкой (тоже смелый какой): а чем палезно ваше изабретение партии и саветскаму народу? Обмотал шарфом руку и крадется к ящику, а оттуда как засвистит да заухает, словно леший в лесу. Ильич аж завизжал от радости: «А, Коба, физики не знаешь?!»
Тот зыркнул так глазами по-звериному и затаился до времени, про Сибирь по-своему подумал. Ну, Сибирь не Сибирь, всему свое время. А оказался наш молодой повеса-физик со своим чудо-ящиком в странах полуденных: то в Гранд-опера выступает, то в Альберт-холле, а то и на стадионе в столице тевтонской.
Стоит за кулисами, поздравления принимает. Вдруг видит, всех толкая (смелый тоже такой), пробирается к нему физик, ну и, куда же без этого, музыкант с заморской фамилией Эйнштейн. «Здравствуй, – говорит, – Лев! Я – Альберт, будем дружить? Приезжай ко мне в Нью-Йорк, там тебе будет лучше!»
И стал Альберт тот в разных междоусобных разговорах сказывать про музыку, что прям из воздуха является, про гармонию сфер и всякое такое. Ну, голос он имел зычный и повадку солидную, послушались его за океаном, позвали Льва Сергеевича в город Нью-Йорк и сразу ввели в клуб буржуинов-миллионщиков. А он знай руками над своим ящиком водит, звуки волшебные на невинных людей пускает, а те и рады – в самом Карнеги-холле ему рукоплещут.
А в Кремле да на Москве-реке борцы за дело пролетариата думают, как терменовскую голову если не срубить, то на благо всемирной революции использовать. И надумали послать к нему людей серых, вежливых. Недолго плыли через море-окиян те люди серые, прибыли на Манхэттен – и сразу ко Льву Сергеевичу. Вежливо ему, но настойчиво говорят (смелые такие): «Послужи-ка, добрый молодец, службу Родине, не то, добрый молодец, не сносить тебе головы своей, пусть и очень умной. Хоть и вежливы мы, серые, но уж больно руки наши длинные». И руками к Термену тянутся.
Хотел было он электричество пустить, всякими волнами да полями охмурить незваных гостей, да вдруг увидал, что родные ведь они, хоть и серые. «Ладно, заходите, – говорит, – действуйте». То ли спужался он, хоть и физик был, толь и впрямь думу надумал – служить Родине, служить Красной. Чужая душа – потемки, говорят…
И поселились у Льва Сергеевича серые, из больших окон его дома манхэттенского смотрят, то с шестого этажа, то с пятого. Ну да Бог с ними, с серыми, это их дело – дело вежливое. А Термен все со своим ящиком ходит, звуки музыкальные всем играет. В доме устроил танцы разные, благозвучию всех учит, к музыкальному своему ящику приручает. Кампании всякие рады-радешеньки изобретения его скупать: то золото им от грабителей охранять надо, то заключенных в тюрьме блюсти. Везде Термен со своей головой нужен, всюду придумает что-нибудь свое – интересное…
И тут встречает он Дюймовочку, девочку Клару: петербурженку, ученицу самого Леопольда Ауэра. Хрупкая была, хоть и музыкальная девочка, не могла забыть голода петроградского и как скрипку роняла из рук своих. Термен говорит ей: «Не надо скрипицу, да и смычок забудь… Твоими ручками, твоими тонкими ты будешь звуки лить прям из воздуха и будешь петь всегда волшебным голосом!» Так случилось враз, что и любовь пришла, и песня новая.
Стал Термен обучать Дюймовочку своим секретам: как извлекать волшебные звуки из электрического ящика; сам же смотрит на нее да любуется. Любуется и думает: что бы такое невиданное подарить к ее осьмнадцатилетию?
Не Термен был бы он, если б не придумал. Посадил Дюймовочку в двухсестную карету на механической тяге и стал возить-гулять по городу Нью-Йорку, а тем временем умельцы по его приказу вертят-крутят что-то в его доме на Манхэттене. Приезжают, а там торт стоит праздничный. Подошла к нему Дюймовочка, закрутился торт как бы сам собой, и зажглись на нем свечи ясные, а числом осьмнадцать.
Удивилась она, рассмеялася, подошла к чуду-ящику и запела гласом звуки чудные. Скажем здесь мимоходом, что всю жизнь свою Клара Рейзенберг посвятила звукам тем, звукам искренним, до сердец людей проникающим.
Между тем все чудил-кудесничал со своей Дюймовочкой молодой Термен Лев Сергеевич, пока не пришла пора им расстатися. Перестала быть Клара Рейзенберг той Дюймовочкой, что встречала смехом звонким музыкальный звук чуда-ящика, обженил ее молодой купец-бизнесмен Рокмор.
Затужил Термен Лев Сергеевич. Горевал, правда, он не десять лет, стал придумывать штуки новые, изобрел для нужд людей всяки разности. Да и музыку не забыл в тот час: «ритмикон», «терпситон», «терменвокс» сослужили службу верную и добыли ему танцовщицу черную, танцовщицу любую его молодой душе, душе странника. И берет ее к себе в дом на Манхэттене, молодой женой нарекает здесь, а зовут чернокожую ту свет Лавинией…
Ну, что вы скажете: дикари ль они – весь этот клуб миллионщиков вкупе с Джон-Рокфеллером, Эйзенхауэром, Чарли Чаплином да Менухиным?! Отвернулись все, да и друг Эйнштейн нос не кажет в дом. Все обиделись, не хотят с чернокожею за одним столом сидеть, преломлять хлебы, да в вино макать. А Термен-то наш Лев Сергеевич, он плевать хотел в сегрегацию, с молодой женой танцевал и пел почти целый год. «Терпситон» крутил, «ритмикон» включал чуть не кажный день, электричества было вдосталь ведь. Но недолго жил с молодой женой – танцовщицею своей чернокожею, не всю жизнь счастье длилося. А пришел черный день, полосу принес несчастливую, когда в доме вновь появилися люди серые, люди в галстуках…
Пришли и говорят вежливо так: «Собирайте вещи и поедем до дому, там нужно кое-что поправить, что-нибудь придумать. Где родился, там и сгодился». Ну и прочее. Термен: «А жена?» Они (смелые такие, уверенные): «Жена позже приедет». А Лавиния на своем, на негритянском как заплачет: «Оставьте его, он не хочет идти с вами!» Ну, негритянского они не поняли и вежливо прикрыли за собой и Терменом парадную дверь.
На том парадная жизнь со всякими двухсестными кадиллаками, огромадными бюстрами да кроватями с валдахинами закончилась. Впереди ждала родина-мать.
Встреча была суровой, а разговор неспешным. Следователь говорил: «Нам электричество нужно, чтобы предателей казнить, а не музыку всякую играть». Термен был человек умный, хоть и физик, – сразу понял, что лесоповал лучше, чем маленькая дырка во лбу, и согласился со всем, что ему предложили. Оговорил себя, признался в коварном умышлении на товарища Кирова и поехал на семь лет в Сибирь руду копать, лес валить, золото мыть.
Нет худа без добра, вскоре подобралась хорошая компания: Андрей Туполев, Сергей Королев да Лев Термен. Пригнали их в «шаражку», поставили аки трех богатырей в чистом поле и велели беспилотник придумывать. Придумали, конечно, богатыри ведь! А тут и Ялта подоспела, конференция победителей. Вспомнили про Термена, как он еще в двадцатые показывал на экране Сталина, по Кремлю бредущего, а товарищи Ворошилов, Тухачевский да Буденный (смелые такие) глядели, тряслись от страха и думали, как бы спрятать «дальновизор» тот.
Так вот. Ялта, значит. 1945 год. Привезли з/к Термена в казенный дом, спросили: «Можешь сделать так, чтоб мы слышали, что американцы в своем представительстве говорят?» А Лев Сергеевич рад всякому делу, особенно тому, что позаковыристей: «Что ж, говорит, дело нехитрое – чужие разговоры слушать».
Назвался груздем – полезай в кузов. Долго ли, коротко ли, придумал Термен беспроводной «жучок», да еще и без всякого питания. Жучок такой козявочный, что вот-вот потеряется. А серые-то торопятся, трясут Термена за грудки – вынь да положь: как втюхать партнерам «жучок»?
Устали трясти, сами придумали: устроили в дипмиссии пожар и кричат: «Пусти! Тушить едем!» Среди партнеров тоже сероватые были, вежливых не пустили, с пожаром справились сами и так неспешно кругом смотрят, что еще большевики придумают. Ну а те веселые, прям как черти. Давай, говорят, пионеры из лагеря «Артек» преподнесут американскому послу подарок – Большую гербовую печать США, из ценных пород дерева изготовленную. Сказано – сделано. Преподнесли и песни пионерские спели. Посол растрогался до слез и говорит: «Куда ж я ее дену?» Тут как бес из табакерки выскакивает Бережков, переводчик Сталина, и тихо так на ушко послу: «А вы повесьте ее у себя в кабинете. Англичане лопнут от зависти!» И слегка так пыхнул из носа серой…
Ну, известно, партнеры во все глаза изучили ценный подарок: и трясли его, и просвечивали, и всякие электрические приборы подносили. Ничего. Чисто. Терменовский-то «жучок» махонький, без проводов и без питания, кто ж его найдет. Ну нашли, конечно, позже – в 1952-м, уже в Москве. За столько-то лет сменились четыре посла, и каждый делал у себя ремонт, перестилал полы да менял мебель, а большая печать все висела над столом. Теперь хранится она в Вашингтонском музее разведки, вот как!.. Термен же был награжден за свое изобретение Сталинской премией, но так ее и не получил: заключенным такое не полагается.
После войны да смерти вождя мыкался наш герой по разным конторам, искал, к какому бы делу прислониться. Был «врагом народа» – стал «прощенцем», вроде как родина-мать простила. Простить-то простила, да на порог не пустила: нет Термену дела. Сжалилась над ним одна контора, ну, где все такие вежливые и при галстуках, дала работу (смелые какие): придумай нам, милай, прослушку, да такую, чтоб без «жучков». «Дак это ж просто, это ж надо инфракрасное излучение использовать», – говорит Термен. «А это уж ты как хошь», – удивились серые и заботой окружили…

Американцы нашли-таки «жучок» Термена в советском подарке

Потом консерватория к рукам прибрала, без дела не оставила. Служил Термен в лаборатории электроакустики, много всякого навыдумывал и там. Полезный был человек, хоть и физик. Напоследок решил вступить в КПСС, аж в 1991 году. Спрашивают: «Почему?» – «Ленину обещал», – говорит. Чудак, одним словом.
Была у Термена и своя лаборатория на квартире, доброхоты какие-то оборудовали. Так вот уже в 1992 году, когда в конторе, говорят, за десять «зеленых» можно было любую бумажку достать, лабораторию эту разгромили и архив унесли. Вежливые люди так не поступают, да и серым это зачем? Бог весть…
В то же примерно время случилось знаменательное событие: заокеанские друзья из Стэнфорда позвали Термена в гости. Взяли его под белы руки дочка да внучка и отвезли далеко-далеко, прям в Америку. Ездили по всей стране, концерты слушали, как всякие-разные американцы на терменвоксе играют. А Лев Сергеевич все вспоминал, да боялся встретить свою Дюймовочку – Клару.
И все ж таки встреча состоялась. Долго молчали. Наконец Клара говорит: «Как хорошо, что мы встретились… пусть и в этом возрасте». Термен смутился тут: «Ай, Кларенок, ну какие наши годы!» В самом деле: ему – 95, ей – 80. Да! Было, что вспомнить. У каждого прошла своя, богатая всяким-разным жизнь. Но, как и тогда, так и теперь их соединял-опутывал фантастически изящный и нежный звук, что родился давным-давно в петроградской физлаборатории. И сейчас они чудесным образом оказались в далеком 1927-м. Вдруг увидели себя юными, сильными, надеющимися еще на что-то. Могло ли быть по-другому, могла ли жизнь сложиться иначе? Если бы…

Клара Рокмор, Лев Термен и его дочери

* Пианист, музыковед. Доктор искусствоведения, профессор СГИК. Член Союза композиторов и Союза журналистов России.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 10 сентября 2020 года, № 17 (190)

Свежести самарской культуры. 12 сентября

МУЗЫКА
В амфитеатре склона площади Славы состоится открытие фестиваля «ШОСТАКОВИЧ. САМАРСКОЕ ВРЕМЯ. DSCH». Исполнители: Сергей БЕЗРУКОВ (художественное слово), Денис МАЦУЕВ, Екатерина МЕЧЕТИНА (оба – фортепиано), Владислав ЛАВРИК (труба), Екатерина МОЧАЛОВА (домра), Академический симфонический оркестр Самарской филармонии. Дирижер – Михаил ЩЕРБАКОВ (17:00).

[Spoiler (click to open)]
***
В Самарской филармонии – концерт «ВАШ ЭЛЬДАР РЯЗАНОВ…» Песни и стихи из кинофильмов «Берегись автомобиля», «Жестокий романс», «Карнавальная ночь», «Служебный роман»… (17:00).
***
В Сызранской центральной городской библиотеки имени Е. И. Аркадьева – концерт «НА ПРИВОЛЬНОЙ СТОРОНЕ» с участием ансамбля русской музыки «Сызрань – город» (руководитель – Ирина УТЕНКОВА) (14:00).

ТЕАТР
Театр кукол «ЛУКОМОРЬЕ» ОТКРЫТВАЕТ VIII театральный сезон детскими фантазиями «Мыцык и Кыцык» по пьесе «Ай да Мыцык» Е. Чеповецкого (10:30 и 13:00).
***
В АКАДЕМИЧЕСКОМ ТЕАТРЕ ДРАМЫ ИМЕНИ М. ГОРЬКОГО – комедия В. Сигарева «Детектор лжи» в постановке Валерия ГРИШКО (18:00).

***
В театре «САМАРСКАЯ ПЛОЩАДЬ» –  «Русский и литература» М. Осипова в постановке Евгения ДРОБЫШЕВА (18:00).

***
Театр драмы «КАМЕРНАЯ СЦЕНА» покажет комедия А. Островского «Не сошлись характерами» в постановке Софьи РУБИНОЙ (18:00).

***
В новокуйбышевском театр-студия «ГРАНЬ» – средневековые фарсы «КОРАБЛЬ ДУРАКОВ» (19:00).


ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫЕ ИСКУССТВА
В Самарском художественном музее – выставка «АЗБУКА ШЕДЕВРОВ» из собрания Нижегородского государственного художественного музея.

***
В галерее «Виктория» – выставка «ДВОРЕЦ КУЛЬТУРЫ» к 15-летию галереи.

***
«ТРЕТЬЯКОВКА В САМАРЕ» приглашает провести последние теплые дни на пленэре! Участники будут рисовать в разных техниках на пленэре и в студии; узнавать новое об искусстве авангарда на мини-лекциях; создавать собственные «портреты» любимого города. Тема первого занятия: «Перспектива и виды пространства. Скетчинг на улицах города» (Музей Модерна, 14:00).

КИНО
Михаил КУПЕРБЕРГ прочитает лекцию «Мастера отечественного кино. Андрей Кончаловский» с просмотром фильма «История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж» (СССР, 1967, выход в прокат 1988). Режиссер Андрей Кончаловский. В ролях: Ия Саввина, Александр Сурин, Геннадий Егорычев, Любовь Соколова, Иван Петров. Премии «Ника» за режиссуру и сценарий. МКФ в Берлине: приз ФИПРЕССИ (16:00).

***
На набережной реки Волги у Ладьи пройдет ФЕСТИВАЛЬ УЛИЧНОГО КИНО. В программу вошли, в том числе «Подвиг» Ивана Петухова (продюсер Тимур Бекмамбетов) с Алексеем Аграновичем и Алексеем Лысенковым; дебютный фильм Светланы Устиновой «Маруся» с Марией Поезжаевой, Екатериной Варнавой и Даниилом Вахрушевым; новая работа Ян Гэ, актрисы театра «Гоголь-центр» и режиссера «Ничто не может помешать нам любить» (18:30).

КУЛЬТУРА ПАМЯТИ
Этноярмарка «ВСЕ МЫ – РОССИЯ» пройдет в День дружбы народов на площади Свободы в Тольятти.

***
«Фестиваль в КУБЕ» пройдет в Парковом комплексе истории техники (Тольятти).

***
На площади имени Куйбышева продолжается работа интерактивного музея под открытым небом «ДОРОГА ИСТОРИИ – НАША ПОБЕДА»: экскурсии, мастер-классы, историческая библиоэкспедиция «Победный май», интерактивные площадки, установлены арт-объекты, воссоздающие дух времени.