August 31st, 2020

После первой

Рубрика: Факультет ненужных вещей

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *

Изначально этот «факультет» ни в коем случае не собирался становиться факультетом мемуаров и тому подобной писанины в духе «перелистаем старые альбомы». Нет, задумка его была совсем другой и состояла в критическом анализе отличий того, что стало, от того, что было, но, как и на всяком факультете классического университета стародавних времен, у нас есть свои спецкурсы – назовем их так. В рамках одного из них повспоминаем-таки, но не ради самих воспоминаний, а ради всё того же критического анализа.

1

За давностью лет я, к сожалению, не очень хорошо помню свою самую первую с ней встречу. Может быть, эта встреча произошла день в день, когда я пошел в школу, то есть 1 сентября 1981 года, а может быть, и раньше – когда-то, насколько я помню, существовала традиция знакомства будущих первоклашек со своими учителями еще до начала учебного года. Учителя приходили в детский сад, чтобы заранее поприветствовать своих будущих питомцев. Сочинять не буду – первую встречу не помню. Зато последнюю помню очень хорошо.

[Spoiler (click to open)]
Скорее всего, это было начало 90-х, я учился в университете. Шел по улице, издалека увидел ее, Раису Степановну, и, как всегда, внутренне собрался, сосредоточился, может быть, даже вытянул руки по швам, – не знаю. Наверное, это происходило на подсознательном уровне, ни достать, ни скорректировать который не под силу никаким в мире зигмундамфрейдам.
Многолетняя привычка, выработанная в самом нежном школьном возрасте и уже неискоренимая: к уроку готов, таблицу умножения на семь выучил от и до. И она тоже была готова к уроку – те же глаза, почти тот же голос. Правда, уже не было той, прежней, прически. И вместо всегда волнующе красивого платья – какая-то простенькая, почти домашняя, кофточка. Не менее нежный, но уже не младенческий возраст подкрадывался к ней и давал о себе знать то некстати обозначившейся сединой, то вытянутыми рукавами, то какой-то неучительской робостью: поздороваются – не поздороваются, пройдут мимо…
Разумеется, я поздоровался. Разумеется, обрадовался и остановился. Увы, как почти все молодые люди, меньше всего думал в этот момент о ней и больше всего – о себе: хотелось обратить на себя внимание, похвастаться, дескать, вот я – в университете…
Что я запомнил из этого нашего – последнего – разговора? То ли в шутку, то ли всерьез высказанное ею предупреждение: мол, «ты там не торопись с девчонками-то, никуда это от тебя не убежит, а пока поучись – сам понимаешь, как матери непросто одной тянуть тебя в люди…»
Не торопиться с девчонками было, понятное дело, никак нельзя, поэтому и слова эти были восприняты исключительно иронически: поучайте, Раиса Степановна, лучше ваших паучат, если вы всё еще их поучаете, а мы теперь сами с усами…
Больше встреч не было, и на прощание с ней я тоже не поехал.

2

Первый класс – это, конечно, не просто уроки, звонки, перемены и каникулы. Это как полет на Луну, и сколько бы ты к нему ни готовился, всё равно он застанет тебя врасплох, и где-то ты промахнешься, а где-то вместо ворот твой мяч обязательно влетит в школьное окно, и полет будет сопровождаться звоном разбитого стекла. Этот звон и сегодня стоит у меня в ушах, и когда я вижу, как Месси кладет свой очередной мяч в ворота соперника, вспоминаю то самое свое пенальти.
Но пенальти – это ерунда, мелочи жизни, и таких мелочей в той самой, школьной жизни было – пруд пруди. Например, я очень хорошо помню, что когда нас учили «буквы разные писать», больше всего мне нравилось выводить длинные шеи у «б» и «в».
Если рисуешь «б», то сначала – кружок. Точнее – не то чтобы кружок, но эдакое кольцо от ножниц, чуть-чуть склонившееся вправо. А вот потом – тут я замирал от удовольствия – длинная и горделивая шея, которая тянется кверху и завершается легкомысленным хвостиком. Ну, или, если хотите, – клювом, который вот-вот раскроется и зашипит, а ножничное кольцо превратится тем временем в крыло, взмахнув которым, моя «б» полетит себе под облака.
А вот с «в» – совсем другая история, и здесь сначала шея, а уже потом – кружок-колечко. Да и шея-то совсем другая – скрипичная: вверх-вниз, и вот уже прямая линия превращается в обруч, а обруч не падает на землю, но стоит, замерев, готовый к тому, что сейчас, сию секунду, вот этой самой «палочкой заветной» его и покатят по двору – под одобрительные крики товарищей. Беги, дитя, не сетуй!
Так я фантазировал, выводя свои первые буквы, и этим фантазиям совсем не мешал ее, Раисы Степановны, голос, каждая интонация которого вскоре была выучена нами назубок, и вот мы уже различали в этом голосе уйму сколько оттенков. Всё хорошо – она нами довольна. Или – что-то не так, жди грозы (о ней – ниже). Или – фу, прошло, молнии чуть посверкали на горизонте, и всё улеглось. Или – всё, никуда не денешься, это конец.
Голосом Раиса Степановна владела прекрасно – и голосом, и интонациями, и взглядом. Могла сверкнуть глазами, а могла – поддержать, как бы погладить. И еще была невероятно красивой! Во всяком случае, так нам когда-то казалось – мне и моим одноклассникам. Наверное, на самом деле какой-то особенной – аристократической – красоты в ней не было и не могло быть, да и откуда ей взяться в сельской учительнице, окончившей когда-то, при царе Горохе, педагогическое училище и потом всю жизнь работавшей в сельской же начальной школе? Но при этом она хорошо понимала, что такое вкус и что именно она должна заложить представление о нем в своих первоклашек. И она с этой задачей прекрасно справлялась: косметика, прическа, костюм, украшения – всё было безупречно подобрано, и если даже ты был полный разгильдяй и двоечник (а были, конечно, и такие), то ты мог просто на нее смотреть и слушать ее голос. Смотреть и слушать. И «школьные годы чудесные» – во всяком случае, самое их начало – не прошли бы для тебя даром.
А еще на этой Луне, куда влекла нас за собой наша Раиса Степановна, происходили настоящие чудеса. Некоторые из них я хорошо помню, а о некоторых даже рассказываю в педагогических целях своим студентам.
Например, о том, сколько лучей у снежинки. Вот вы это знаете? И если не знаете, то очень даже напрасно. Я так даже назвал главу в одной из своих книжек – «Сколько лучей у снежинки» и рассказал в этой главе о том, как однажды, когда мы вырисовывали шеи у букв «б» и «в», кто-то из нас увидел, что на улице пошел первый в этом году снег. Большие хлопья летели с неба, бились о стекла, падали на подоконник…
«А вы знаете, что все снежинки имеют одинаковую форму? Что все они состоят из шести лучиков?» – вдруг спросила нас Раиса Степановна. Нет, мы этого не знали. И едва прозвенел звонок, сейчас же высыпали всем классом на школьное крыльцо и, протянув руки в варежках, стали ловить и разглядывать снежинки, радуясь и удивляясь тому, что все они в самом деле имели одинаковую форму и одно и то же количество этих самых лучиков! Тысячи и миллионы снежинок! Шесть лучей каждая! Это надо же было так придумать! А кто это придумал? «Природа! Это придумала природа!» – мгновенно отреагировала Раиса Степановна, которая была человеком своего времени и не могла допустить даже мысли о том, что кто-то еще, кроме природы, мог придумать что-то гармоничное и совершенное. Но главным было всё-таки не это ее объяснение. Она обратила наше внимание на то, что окружающий нас мир представляет собой не хаос каких придется случайностей, а стройный хор, гармонию, законы которой нам только еще предстояло разгадывать.
Были и другие чудеса – праздничные и будничные, осенние и зимние, октябрятские и уже пионерские. Шли месяцы и годы, были выучены все буквы и нарисованы все их расчудесные шеи, а тот же самый голос Раисы Степановны продолжал звучать в наших ушах: «Итак, если я приду и разбужу вас ночью, что вы мне скажете о правописании частицы «не» с глаголами?!»

3

Раиса Степановна не была ангелом и, наверное, не очень бы обрадовалась тому, что в моем рассказе рядом с ней появилось нечто вроде нимба. Никаких нимбов она, между прочим, тоже не признавала – во всяком случае, тогда, когда пугала тем, что будет расспрашивать нас ночью о том, как пишется «не» с глаголами. А я в это время представлял, как она крадется по нашему маленькому домику, где я жил класса до четвертого или пятого; натыкается в темноте на одну голландку – в кухне, потом – на другую; спотыкается через порог; летит, расставив руки, к моей кровати и, задевая ниткой бус мою щеку, требует: «Что ты знаешь о правописании частицы «не»? Отвечай!»
Напротив, однажды в рамках так называемой антирелигиозной пропаганды она подробно и безапелляционно разъяснила всё про «так называемого боженьку», церковь и про тех, кто… ходит на Пасху на кладбище. «Только попадитесь мне! Слышите?! – стращала она нас, семи- или восьмилетних христиан с октябрятскими звездочками на лацканах пиджачков и фартучках, накануне Пасхи. – Увижу завтра на кладбище – пеняйте на себя!»
Честно говоря, здесь смущало то, что ее грозное предупреждение шло вразрез с семейными настроениями в домах абсолютно всех ее учеников, не слишком религиозных, но не видящих ничего дурного в этих праздничных походах на кладбище. А что же будет делать в этот день на кладбище она сама? Неужто придет туда только для того, чтобы выслеживать нас? В юных ленинцах вскипал дух противоречия: ах так, ну, если «пеняйте на себя», то – пойду обязательно!
Однажды я обиделся на нее из-за глупости. Наверное, это было что-то вроде знакомства нас, юных балбесов, с этимологией слов – знакомство элементарное и, как сейчас часто говорят, псевдонаучное. Чтобы не ходить далеко за примерами, Раиса Степановна называла подряд фамилии из лежащего перед ней на учительском столе классного журнала и давала свою интерпретацию происхождения каждой из них.
«Ну вот, например, Перепёлкин, – дошла очередь и до моей фамилии. – Ну, здесь проще простого: дед нашего Перепёлкина ловил перепелок, вот его так и прозвали!» А надо сказать, что юношей я был любопытным и знал, что мой дед воевал, был в плену и умер от ран, не дожив до сорока. Вот за него-то, за деда, я тогда и обиделся, не поняв, что он тут совсем ни при чем, и что дед, ловивший перепелок, был только фигурой речи, имевшей к моей родословной весьма условное отношение. Эту обиду я некоторое время носил в себе, не смея высказать, а потом просто забыл о ней, продолжая восхищаться ее, Раисы Степановны, глазами и голосом.
Но не все обиды забывались так же, как эта. Педагогика позднесоветских лет бывала не просто жесткой, но и жестокой, и мы, ученики сельских школ начала 80-х, ощутили это на себе во всей полноте и прелести, и как бы мне ни хотелось, но я, наверное, никогда не забуду летящих из класса школьных ранцев с падающими из них по пути ручками, тетрадями и линейками. Это наша первая учительница вышвыривала из класса провинившихся – вышвыривала твердой рукой, не знающей пощады. Кто-то из родителей жаловался и переводил своих детей в другие классы. Оставались любимчики и те, кого Бог миловал. Что до меня, то я эту педагогику не принимаю и не оправдываю, считая ее наследием крепостного права и сталинщины. После моей первой учительницы я не только всегда заинтересованно смотрю на летящие с неба снежинки, но и никогда не повышаю голоса на своих учеников – где бы я ни работал и какие бы передо мной ни сидели разгильдяи и двоечники.

4

Я не был ее любимчиком. Когда-то я этого не понимал, а потом понял очень ясно. Не вышел фамилией, а точнее происхождением, которое было все-таки гораздо ближе к гадким утятам, чем к прочей благородной птице. Последнюю Раиса Степановна лелеяла, да и трудно не лелеять то, что так и хочется погладить по заботливо подстриженному или забранному в аккуратненькие косички затылку. Но, тем не менее, в моей дальнейшей судьбе и даже в выборе профессии моя первая учительница сыграла свою роль, и эта роль оказалась определяющей. Ведь это она, что-то там рассмотрев в моих каракулях, написанных в весьма юном возрасте, замолвила словечко в редакции районной газеты: мол, есть у меня такой бывший ученик, хорошо бы ему помочь, может, что из него и получится. Получилось ли – не знаю, но если бы не она и не те, кто со мной долго потом возился, может быть, и не писал бы я сейчас всех этих слов, а занимался бы каким-то совсем другим делом.
По окончании первого класса (а я окончил его с одной четвертной «четверкой» – по русскому языку) Раиса Степановна подарила нам, отличникам и хорошистам, тоненькие книжечки, подписав каждую из них, на память. Мне достался «Филиппок» Льва Толстого – совсем тоненькая книжонка, с этим самым Филиппком на обложке. К счастью, эта книжка сохранилась, и я очень дорожу ею, понимая, что вот эта рука, написавшая несколько слов на внутренней стороне обложки, и научила меня и моих одноклассников вытягивать те самые волшебные алфавитные шеи.

5

Сегодня я не понимаю, почему не поехал проститься с ней. Придумываю себе разные оправдания, но ни одно из них до конца меня самого не устраивает. Была зима, и меня смутила относительно долгая дорога из города до деревни и обратно? Как и всегда, был занят на сотне работ, и эта поездка потребовала бы переноса каких-то занятий и решения других производственных вопросов? Наконец, маленький ребенок и его пеленки-распашонки, дожидавшиеся моих возвращений с работы, пока жена варила ему каши и делала еще тысячу неотложных домашних дел?
Да, наверное, всё это так и есть, и всё это – очень уважительные причины. Но вот только проститься с моей первой учительницей я из-за них не смог. Из-за них, а может быть, и из-за чего-то еще. Не очень утешает меня и мысль, которую подсовывает себялюбивое сознание: дескать, зато ты помнишь ее живой, и никакое прощание не застилает ее образ. «Да что ты! – говорю я на это своему сознанию. – Почему ты думаешь, что тебе что-то мешало бы? Разве ты так одномерно и плоско, что не смогло бы вместить в себя разные ее образы? Разве может прощание заслонить собой всё остальное?» Себялюбивое сознание пристыженно умолкает и прячется в угол, а я остаюсь со своими мыслями о том же самом.
Первого сентября я иногда читаю лекции первашам. Иногда это бывают их первые лекции в университете. Это, конечно, не первый класс, но всё же. Тогда, поднимаясь по лестнице в аудиторию, я всегда думаю о ней – учительнице, научившей меня рисовать длинные шеи у букв «б» и «в».

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 27 августа 2020 года, № 15–16 (188–189)

Про артиста, которого любят все

Галина ТОРУНОВА *
Фото Владимира СУХОВА

Ах, как права русская поговорка: «Где родился – там и пригодился». Это точно про Ивана Морозова. Про Ивана Ивановича МОРОЗОВА, заслуженного артиста России, актера Самарского академического театра драмы имени М. Горького. Родившись в селе Малая Петровка Куйбышевской области и проучившись там положенные десять лет в школе, прослужив в армии положенные годы, он поступил в студию при Куйбышевском облдрамтеатре в 1960 году. И больше он сцену этого театра не покидал. Так что сейчас он празднует шестидесятилетие своей творческой деятельности, прожив все эти годы в том прелестном театральном тереме по-над Волгой, пережив в этих стенах все радости и невзгоды любимого театра.

[Spoiler (click to open)]
Вряд ли среди людей, любящих театр (особенно наш академический драматический), знающих его, то есть посмотревших не один спектакль и не за один год, найдется человек, не любящий актера Морозова. Природа щедро, и даже чересчур, наградила его. Высокий, широкоплечий, что называется, «косая сажень в плечах», с обильным чубом русых (теперь седых) волос.
Лицо его всегда имеет открытое, добродушное выражение. И это невероятное обаяние человека, никогда не державшего камень за пазухой. Он – большой, крупный мужчина, до восьмидесяти лет сохранивший детскость в своей влюбленности в жизнь, в людей, в Волгу, в землю-матушку, в каждую травиночку, в букашечку-таракашечку. При том, что судьба не всегда была к нему добра.
После окончания учебы в студии его, естественно, оставили в труппе театра – да и какой режиссер откажется от такой фактуры, от такого обаяния, от такой щедрости актерской? И Морозов сразу удостоился всяческих похвал, в том числе и в прессе, за, в общем-то, небольшую роль Егора в спектакле «Мать» по М. Горькому. И, наверное, дальше бы он замечательно развивался, и росла бы его актерская слава. Но… он сломал ногу, сломал неудачно, а потом еще и срослась она неправильно.
Ногу пришлось опять ломать и сращивать. Почти год – в гипсе. Мы приходили к нему в больницу. Он лежал – такой красивый и такой несчастный. Из больницы-то он вышел на работу, хромота скоро прошла, но режиссеры как-то позабыли, что молодому актеру для роста необходимо играть и играть.
Пётр Львович Монастырский, его учитель, уехал в Воронеж, руководить театром стал Николай Автономович Бондарев, у которого Иван сыграл царевича Фёдора в «Смерти Иоанна Грозного» А. К. Толстого. А дальше пошли всякие Фёдоры, Василии, Симеоны, Большевики, Легионеры, его фамилия мелькала почти в каждой программке, но в конце. И так – много лет. Сказался непробивной характер Морозова. Правда, иногда его фактура оказывалась востребованной. Он снялся в телевизионном фильме Куйбышевской телестудии «Тревожные ночи в Самаре» по роману Эдуарда Кондратова, в небольшой роли, но зрители вспомнили его.
Морозов терпеливо ждал своего часа и своих ролей. И дождался. Хорошо о нем написал один из критиков: «Часто слышишь: Иван Морозов играет русский характер. Да нет же, не играет. Он и есть русский характер, плоть от плоти, смекалистый и надёжный мужик. На таких «стояла и стоять будет русская земля»
Хотя, конечно же, по природе он записной актер театра Александра Островского: Васильков («Бешеные деньги»), Грознов («Правда хорошо, а счастье лучше»), Лыняев («Волки и овцы»).
«Возрождение» Морозова – актера первых ролей произошло в 1978 году с приходом в труппу Натальи Радолицкой: оказалось, что Морозов – идеальный партнер для новой примы театра. Васильков в спектакле «Бешеные деньги» был не каноническим дельцом новой капиталистической формации России второй половины XIX века, как его обычно играют. У Морозова он был мягким, доверчивым и очень влюбленным человеком, но жизнь ломает его, заставляет стать жестким и даже жестоким по отношению к любимой женщине, иначе пропадешь. Образ, созданный Иваном Морозовым, стал более сложным, многогранным и даже где-то драматичным, нежели привычный Васильков.
А через два года он сыграл свою звездную роль – Касьяна в «Усвятских шлемоносцах» по повести Евгения Носова. Спектакль был снят для Первого канала Центрального телевидения, обеспечил успех московских гастролей, постановщик Пётр Львович Монастырский был удостоен золотой медали имени А. Попова. А Иван Морозов перешел в разряд первых актеров труппы и получил звание «Заслуженный артист РСФСР».
Но главное всё же – признание публики. Родная сестра, увидев, ахнула: «Ванька, ведь ты отца нашего сыграл». Вот оно – счастье актерское. Дальше всё пошло, как полагается ведущему актеру театра: роли, гримерка, где сидят первачи, где когда-то сидел кумир Морозова – Николай Засухин, формирование репертуара театра с расчетом на актера Морозова.
Он сыграл Кэлина в спектакле «Святая святых» Иона Друцэ, Василия в комедии В. Гуркина «Любовь и голуби». Сыграл щедро, размашисто и в то же время тонко, бережно лелея, обыгрывая, проживая каждую мелочь, каждый нюанс. Специально для него была выбрана инсценировка повести Николая Гоголя «Старосветские помещики», спектакль назывался «Старосветская любовь», что больше походило на то, что играл Иван Иванович в своем Афанасии Ивановиче. Он был очень нежен и трогателен в этом простом, бесхитростном большом ребенке.
Сейчас он играет немного, но зрители ждут его появления на сцене. Я часто вижу его в разных телевизионных и кинодокументальных проектах, когда речь идет о куйбышевском/самарском театре. Он много помнит и знает, можно сказать – он живая память о нашем театре. Мы часто встречаемся на спектаклях разных театров, на вечерах в Доме актера. Иван Иванович всегда весел, бодр, и кажется, что сил у него хватит на приличную роль, а уж о таланте и мастерстве и говорить нечего. Он по-настоящему народный артист, если судить по его репертуару и по любви к нему зрителей, но звание у него только «заслуженный».

* Театровед, кандидат филологических наук, член Союза театральных деятелей и Союза журналистов РФ.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 27 августа 2020 года, № 15–16 (188–189)

Свежести самарской культуры на 1 сентября

Завтра, 1 сентября, XXIX концертный сезон в Тольяттинской филармонии открывается юбилейным концертом Валерия Мурзова «ДЖАЗ–ТРИУМФАТОР!»

В концерте принимают участие джаз-оркестра филармонии под управлением юбиляра и солисты филармонии – вокалисты Ольга ДЕНЩИКОВА, Инга ИНДИ, Игорь СУПРУНОВ вокал и саксофонисты Сергей РАДАЕВ, Алексей ДМИТРОВ и специальные гости

Прозвучат вокальные и инструментальные композиции во всей палитре джазовой стилистики – от свинга до фанка и джаз-рока.

Валерий Мурзов: «Делаю то, что нравится»

Анна ЛУКЬЯНЧИКОВА *

Фото предоставлено Тольяттинской филармонией

Исполнилось 60 лет художественному руководителю и дирижеру джазового оркестра Тольяттинской филармонии Валерию МУРЗОВУ. Юбиляр встретил дату с мудрым пониманием того, что музыка вечна, а джаз прекрасен во все времена человеческой жизни. Даже если приходится переходить с задиристой синкопы на плавный шаг.


[Spoiler (click to open)]

Образ и прообраз

Про то, что Валера пришел на работу в Тольяттинский музыкальный колледж, я узнаю сразу – у нас классы напротив. Дверь нараспашку и особенный громогласный шум. Его ученики по классу трубы громче всех «дуют в уши» и мешают писать диктанты по сольфеджио. Но к этому уже привыкли. Завесили класс акустическими шторами, стало легче.
В преподавании он импульсивен и горяч. Потому что любит, «когда быстро доходит». При этом всегда ищет подход к каждому, старается подружиться, притянуть в свою джазовую стихию. Студентки-эстрадницы его обожают, потому что в проекте «Ступени мастерства» он «все объясняет, шутит, и на сцене с ним не страшно». Преподавательницы любят его за уместные комплименты и манеры джентльмена, которым он учит своих студентов с комментарием «всегда пригодится, не только ради оценки».
Когда Мурзов появляется на сцене филармонии, он преображается: становится элегантнее, выше и ярче. Его жесты отличают непринужденность, выверенность и обаяние. Музыканты уважают за энциклопедические знания джаза и вообще разного материала, за неискоренимый интерес к музыке и к людям, настойчивость и терпение. До сих пор перед выступлениями он сильно волнуется, всех будоражит и дергает. Он обожает выступать, сам признается, что часто «не хочется уходить со сцены». Это свойство Львов – артистичных, проявляющихся на публике и вдохновляющих.
Однажды был случай. Мурзов сломал ногу, а мне надо было срочно организовать выступление духового оркестра в одной уважаемой организации. Требовались «Марш» Андрея Петрова, «Прощание славянки» и что-то эстрадное минут на 40. За несколько часов Валерий собрал мобильный коллектив, нашел ноты, порепетировал и вышел дирижировать – одной рукой опираясь на костыль, второй задавая ритм. Вышло здорово, хоть и необычно. «Ой, прямо как на войне – дирижер всегда в строю», – сказали мне после выступления. Зная Мурзова, понятно, что иначе и быть не могло.

Дороги музыки

Музыкальный путь у юбиляра выдался типичным для нашего времени, но и оригинальным одновременно. Первым инструментом был аккордеон, так как поначалу семилетнего мальчика не хотели брать в духовой оркестр Дворца культуры в Ростове-на-Дону. Музыкальная школа была выбрана родителями в качестве громоотвода – он рос музыкальным, но при этом «всегда мог куда-то влипнуть».
В 1975 году после переезда в Тольятти он поступил в музыкальное училище по классу трубы. Однажды в пионерском лагере, где преподаватель Георгий Палажин организовал занятия со своими учениками, впервые услышал и подобрал на слух Give it One оркестра Фергюсона с виниловой пластинки. Пришло понимание, что джаз – совершенно иная стихия, где не надо заучивать ноты, где есть дух свободы и импровизации. А вот дирижером, по его словам, решил стать благодаря преподавателю сольфеджио Антонине Батухиной.
Затем Мурзов окончил класс трубы в Уфимском государственном институте искусств у Сагита Гайнулина, начал работать в оркестре Уфимского цирка. Во время службы в Краснознаменном оркестре Приволжского военного округа побывал с гастролями в Италии, выступал и перед военнослужащими ограниченного контингента войск в Афганистане. Когда Уфимский цирк в 1991 году ушел на капитальный ремонт, Валерия пригласили организовать оркестр цирка в Тольятти. Это была первая проба в создании профессионального эстрадного коллектива. В 1997-м на его базе появился джаз-бэнд Тольяттинской филармонии, и в феврале 1998 года ему присвоили статус филармонического оркестра.
Вместе с саксофонистом Константином Горшковым (сейчас солистом ансамбля Леонида Агутина) они перелопатили большой объем материала для составления репертуара: книги, ноты, пластинки. До сих пор нотная библиотека Мурзова считается самой богатой в городе, а фонотека насчитывает более тысячи дисков, не считая виниловых. Из любимых исполнителей – оркестры Фергюсона и Густава Брома, трубачи Артуро Сандоваль, Пакито де Ривера, кубинская группа «Иракере». Отличный слух, память, знание джазовых стандартов позволяют с полуслова понимать приезжающих американских музыкантов, которые «варятся» в этом стилевом котле с детства.

От мейнстрима до авангарда

За годы деятельности оркестром создано около 100 разноплановых программ, включая музыкально-театральные постановки, проведено более 150 концертных выступлений в разнообразных жанрах джазовой музыки совместно с солистами. Любопытно, что наставником Мурзова в работе с оркестром был народный артист России Анатолий Кролл. Директор филармонии Юрий Лившиц привлек маэстро в качестве главного приглашенного дирижера, и с 2002 по 2010 год известный музыкант работал с коллективом, добиваясь точных штрихов, фразировки, нюансов, разбирая «по винтикам» звучание всех оркестровых групп, собирая каждую композицию.
Затем биг-бэнд под управлением Валерия Мурзова неоднократно становился участником и лауреатом всероссийских и международных джазовых фестивалей: «Серенада Выборгского замка», Международного фестиваля искусств «Летний замок» (Вольфсбург), Первого международного джазового фестиваля «Агидель джаза» (Уфа), Международного фестиваля «Свинг Белой Ночи» в Санкт-Петербурге. Становление оркестра совпало с проведениями Всероссийского джазового фестиваля имени О. Лундстрема в Тольятти, поэтому профессиональная среда была обеспечена. Сейчас оркестр – непременный участник фестиваля «Тольяттинская музыкальная осень», а ранее «Jazz-весна в Тольятти» (2007–2011).
Во многом благодаря личной инициативе и творческим связям Мурзова, с оркестром работали Игорь Бриль, Игорь Бутман, Даниил Крамер, вокалисты Юрий Шихин, Ирина Родилес, Ирина Остин, Лилия Чугунова, Ольга Олейникова, Анна Бутурлина, Светлана Рубинина, Ирина Томаева...
Список зарубежных партнеров тольяттинского оркестра пополняют имена Тима Стронга, Джейми Дэвиса, Кармен Бредфорд, Алвона Джонсона, Мирны Клейтон. Недавние открытия Мурзова – лауреат международного фонда «Молодые дарования» пианист Евгений Борец и саксофонист Антон Румянцев.
Оркестр настроен на дирижера, а дирижер – на дальнейшее развитие и служение музыке. Пожелаем обоим удачи!

* Музыковед, преподаватель Тольяттинского музыкального колледжа имени Р. К. Щедрина.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 27 августа 2020 года, № 15–16 (188–189)