August 28th, 2020

Августовские Авгу́сты

Зоя КОБОЗЕВА *
Э, отвечал себе Симонини, этот марсельский охмуряла вполне заслуживает то, что имеет.
Эко У. Пражское кладбище

Заслуживаем ли мы свое имя или имя не заслуживает нас? Может быть, оно умаляет нас и деяния наши? Неправильно нареченное. Мужчина, которого зовут Николай, – он какой? Только без цифр? Потому что стоит приделать к Николаю числительное «второй», как он сразу же станет мягким и несчастным. Да простят меня все отечественные монархисты. Мужчина, которого зовут, к примеру, Филофей, если он не инок, то какой? А Эдуарды – они в средней полосе России каким этносом облюбованы? Илья, который не пророк, – он похож на елей или что-то струящееся и нежное? Или мне так кажется?
Сто процентов, если играть в ассоциации, Виктор – не победитель. Потому что в звуке главенствует «ви», и оно фиолетовое, как слива. А Борис – слишком изысканный, чтобы быть невинно убиенным страстотерпцем. Иваны – не все великоросские парни. А Тимоши и Проши – не могут, к сожалению, быть царями. Наш слух не готов к Прохору второму или к Тимофею первому.

[Spoiler (click to open)]В Анастасиях подводит «си», а Зои никогда не смогут быть обласканными из-за злого или прямолинейного «з». Лен и Наташ очень много. Как и Оль. Как быть ни на кого не похожей и единственной выдающейся в современной истории, если ты Елена, Наталья, Ольга или Ирина?
Димы – Мити – могут быть титанами реслинга, к примеру? Боец Митя? Митя – это вишни и тихий семейный вечер. А Вова? Невероятная разница между Вовой и Владимиром. Дело в том, что кто-то становится Владимиром, Дмитрием, Константином, Игорем, а кто-то так на всю жизнь и остается: Вова, Митя, Костя, Гоша…
Статьи мне позволили писать субъективные. Поэтому субъективно признаюсь, что меня пленяет имя Мария. Такое многообразное, оно создает во всех своих вариантах пленительные ассоциации: Маруся, Маняша, Манечка, Маня, Маша. Также, наверное, как и Лиза. Лизочку даже Елизаветой не испортишь. Потому что елизаветинское барокко несравнимо прелестнее звучит, чем екатерининский классицизм. А порой художественный образ имени настолько силён, что переформатирует и ассоциативный ряд самого имени: Варюха-горюха нежнее Варвары. А Анфиса – навечно будет не Фиской из «Девчат», а прекрасной сибирской красавицей из «Угрюм-реки».
***
Если бы у меня была еще одна дочь, я бы назвала ее Анфисой. Хотя… «Фи». Что-то может показаться не то с «фи». Каких бы я ни знала знаменитых Петров, начиная с Великого, вернее, с митрополитов – они были на Руси и до Петра Алексеевича, – я ничего не могу сделать с образом Пети! Во мне живет мальчик Петя из глубокого детства, который всё величие портит.
Я отношусь к той части детей, которую выгуливала бабушка. Часть детей шлялась по двору в свободном флибустьерском полете. За другой частью наблюдали на скамеечке восседавшие бабушки. Моя бабушка сидела на скамеечке с бабушкой мальчика Пети. Петю выводили во двор в колготках в рубчик, а поверх – шортики. Петя был очень примерный и всё время находился рядом со своей бабушкой. И пылко в меня влюбился. А у меня был наган. Игрушечный. И задача: разделить двор с одним мальчиком из хрущёвки напротив по оврагу, пролегающему посередине двора.
Мальчик гулял один. Как звать его – я не помню. Помню только, что в решающий момент сражения на его сторону перешла моя лучшая подруга Жанна. Наверное, Жанна – имя женщин, выбирающих мужчин в победители и вожди. Вообще делающих ставку на мужчин. Всё летело к черту! Я проигрывала. Мальчик из хрущёвки напротив был увлечен победой и двинул мне кулаком как проигравшей.
Тут вмешалась бабуля. Увела меня к скамейке под защиту бабушек. А там рыдал на коленях у своей бабушки Петя. Он был влюблен. Он видел, что героиню его романа нахлобучивает уличный хулиган. Жутко переживал. Покраснел. Но побоялся отойти от бабушки и вмешаться. Поэтому от отчаяния – разрыдался. Бабуля уже дома, замазывая мне ссадины и синяки зеленкой, вкрадчиво говорила: «Деточка! Но как героически за тебя переживал Петя! Как петушок разгорячился и рвался тебя спасти». Но Петя не спас. И Петя для меня навсегда осталось именем в колготках и в шортиках. Простите все героические и великие Петры.
***
Со своим именем у меня тоже были сплошные переживания. Я считала, что с таким именем, как знамя, можно только скакать на коне и сражаться за правое дело. Что оно не женственное, не чувственное. Но папа его придумал еще в своем глубоком детстве. Придумал, что детей назовет вот так, как-то, с моей субъективной точки зрения, не снисходительно, кругло, Зоя и Глеб, как толоконный лоб.
Когда вопрос коснулся выбора имени для моих собственных детей, я вдруг решила, что хочу Липу. Насколько же ассоциации от имен – только наши собственные! Я никогда не связывала имя Липа с липой, из которой мне дедушка делал свистки. В моем историческом прошлом, уходящем корнями в мещанское сословие нашего города, была тетя Липа, Олимпиада Леонтьевна, которую любовно в семье называли Липуня. Липуня – означало кокетливую девичью головку на пожелтевшей старой фотографии, с локонами вдоль лица.
Но случилось нашему семейству перед рождением моей дочери уехать в Крым. Около подножия древнего Аюдага был расположен санаторий для высшего союзного командования «Фрунзенское». Когда я там оказалась в 1989 году, по шикарному парку этого санатория прогуливалась Зыкина, в заплыв в купальной шапочке уходила Чурсина, в кинотеатре шел фильм, который я не имела еще шанса посмотреть в простой своей жизни – «Модернисты», а на пирсе продавалось такое невероятно воздушное пирожное «Омега», от которого в 1989 году просто захватывало дух.
Папин друг был в этом санатории начальником отделения. У него была дочь Лиза. В Лизе самым вдохновенным образом соединились две крови. Кровь из деревень Самарской губернии наградила Лизу женской статью, ростом, длиннющими красивыми ногами. А кровь из самарского старинного медицинского семейства подарила миндалевидные, мягкие, бездонные, пленительные, влажные, ироничные серые глаза. Добавьте к этому стройность, смуглость, темно-каштановые, вьющиеся, слегка выгоревшие на южном солнце волосы. И вот Лиза, в каком-то совершенно детском, сплошном купальнике взбиралась на самый высокий пирс. Замирала ласточкой над зеленым соленым морем и летела, выпрямившись, как струна от скрипки из старого самарского медицинского семейства, в волну…
Я тогда была первый год замужем. Бешено ревновала. Но сила красоты победила. Свою дочь я назвала Лизой. За тот незабываемый полет великой древней женской красоты в пену Черного моря.
***
…И вот сейчас мы, израненные небывалостью свершающегося вокруг, испуганные, изолированные от морей, зашли в август.
Моя другая бабушка работала в Куйбышевской госторгинспекции. Чудесное было место на Льва Толстого, с буфетом, в котором можно было съесть нежнейшее пюре с бефстрогановом, утопающим в подливе. Мур-мур-мур, мои кошачьи воспоминания…
Все женщины, которые работали в этом учреждении, мне так казалось, были в кримпленовых коротких платьях, с кудрями или с высокими «шишками» на голове, как у Зыкиной. Моя бабушка часто рассказывала о жизни инспекции, в частности, об Авгу́сте. Я ничего не помню из самих рассказов. Но такое имя, АвгУста, означало, где-то внутри меня, царственную прическу, царственное пюре и царственный кримплен. Много ли Авгу́ст ныне знает наш самарский народ? И помнит ли вообще Госторгинспекцию на Льва Толстого?
Пока я собирала в архиве материал по мещанскому сословию нашего города, меня невероятно литературно возбуждали имена мещан, сохранившиеся в разнообразных делах. До мурашек. Хотелось написать мещанский именник, такая музыка заключена была в этой сословной ономастике. Какое имя – такие и деяния. Заказываешь дело по названию, потому что от одного уже названия веет художественной литературой.
«Дело бузулукского мещанина Вакха Пименова Копанкина». Что мог такого наделать наш местный мещанин по имени Вакх? Да он просто явился в жандармское управление Самары и предложил сдать всех хлыстов губернии, выдать места их тайных сборищ и пароли, по которым туда можно было попасть. И начинается сюжет, которому позавидовал бы Акунин, о том, как Вакх Копанкин с отрядом переодетых жандармов и с фотографией «мамаши» разоблачал хлыстов по монастырям и селам.
***
Много в нашей жизни знакомых с именами, связанными с символикой эпохи. По крайней мере, я знала таких трех человек: Виль, Ленар и Сталина. Сталина – была какая-то невероятная филологиня, лингвист, соседка мамы по общежитию в Москве в те далекие времена, когда на ФПК отправляли в столичные вузы. Что значило ФПК мамы в моей жизни? Билеты на поезд в Москву, завтрак в кафе, обед в «Праге», ужин во Дворце Съездов в буфете в антракте на «Коппелии».
В «Прагу» я отправилась в жуть каких дурацких колготках, закрученных вокруг щиколотки. Ведь были, были такие несправедливые времена, когда невозможно купить девочке колготочки по ножке. Они морщинились, собирались. И это было удручающе. У меня было провинциальное серое платье с жабо. В сочетании с этими заворачивающимися вокруг ноги колготками. И швейцар…
Никогда не видела до этого швейцаров. Вышколенных официантов тоже. Но вот принесли блинчики с орешками внутри, залитые горячим шоколадом, которые советский ребенок никогда не ел. Блинчики – Сталина. Швейцар – Сталина. Стыд от колготок – Сталина. И, наконец, подали высоченную гору фирменного салата «Прага». И я не знала, как эту гору разрушить вилкой! Просто не понимала. Очень хотела есть. Дотрагивалась вилкой – гора начинала оседать и сыпаться. Сталина – ресторан «Прага». Сталина – впервые увиденное в антракте на «Коппелии» разделение толпы зрительного зала на две части. Одна часть устремилась на эскалаторе за крюшоном и бутербродами с икрой. Другая – с овациями к сцене.
Вы думаете, я лично встретилась со Сталиной и была с ней знакома? Нет. Просто Сталина присутствовала во всех маминых рассказах о своей жизни на ФПК, пока я крутила на ноге колготки, посматривала на швейцара, разрушала фирменный салат и мечтала о пачке, как у балерины из «Коппелии», розовой. И я ни разу даже не подумала об Иосифе Виссарионовиче Сталине. Столина – столица, сплошная столичная неземная жизнь!
***
Нам кажется, что мы в Самаре – «Столина», а мы – не Столина, и даже сейчас – не Липуня из мещан и уже не АвгУста из госторгинспекции. И Пети ныне совсем-совсем не стесняются своих шортиков и места у бабушкиных колен. Лиза сражается на передовой врачом-инфекционистом и не может себе позволить простой легкомысленной женственности.
Нам даже нет теперь дела до царей, потому что мы не знаем самого простого: начнется ли в нормальных, обычных классах и аудиториях учебный год. Я перестала быть смелой Зоей, как флаг, как мечтал папа. Потому что очень боюсь за своих детей. Пришли ли в нашу жизнь новые имена? Можно ли вообще, в эпоху ЕГЭ, после того стресса, который переживает ребенок, пройдя через металлоискатели, захотеть назвать своего сына Святославом или Ярославом?
Хотя да, у Зои в русской истории есть еще имя Софья. А вот Сонечки – я их побаиваюсь, они очень коварные и женственные. Софочки – барышни капризульные и красотки. Хотя разные бывают. Но определяет ли имя судьбу, деяния человека, его характер? Не имена, а вообще – то, как мы назовем что-то, какое имя дадим кому-то или чему-то? Будет ли у Любови много любви, у Веры – вера, а у Надежды – Надежда?
Я почему-то думаю, что имена живут своей жизнью и не связаны с прямым их значением или значением слов. Я почему-то думаю, что имя – это божественное дыхание. Главное, чтобы в твое имя не забыли в суете мирской вдохнуть жизнь.

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 27 августа 2020 года, № 15–16 (188–189)

Первая «ласточка» осени

Ольга КРИШТАЛЮК *
Фото Антона СЕНЬКО

Два концерта ОРКЕСТРА МАРИИНСКОГО ТЕАТРА под управлением маэстро ГЕРГИЕВА, состоявшихся в Самарском академическом театре оперы и балета, уже стали частью хроники, может быть, самого необычного фестиваля 2020 года. Московский Пасхальный проходил в регионах России отнюдь не в пасхальные весенние дни, призванные дарить миру новую надежду и радость, а в преддверии осени, в тревожной атмосфере середины августа, когда страх перед коронавирусной инфекцией еще продолжает владеть нашими умами.

[Spoiler (click to open)]
Гастрольный тур оркестра был невероятно насыщенным, что и понятно. После жесткого карантина люди истосковались не только по окрыляющей душу концертной деятельности, но и по возможности заработать, что совершенно естественно. Смоленск, Брянск, Воронеж, Казань, Самара, Воткинск и Ижевск, тургеневская вотчина Спасское-Лутовиново на Орловской земле и даже село Поныри в Курской области. Музыка звучала в залах и под открытым небом. Каждый день – новый город, новые веси.
Гастроли были не лишены величественной патетики и посвящены 75-летию Победы. В интервью, состоявшемся в самом начале карантина, Валерий Гергиев отмечал, что онлайн-трансляциями концертов и спектаклей Мариинского театра на платформе Mariinsky.tv он бы хотел охватить зрительскую аудиторию в 75 миллионов человек, а в содружестве с medici.tv и mezzo.tv размахнуться и на 100 миллионов зрительских просмотров: «Оптимизм, вера и воля к тому, чтобы вернуться к нормальной жизни, как раз и подтверждены такими большими цифрами», – подчеркнул маэстро.
Да, тогда, в начале коронавирусной эры, в Мариинке не было ни одного заболевшего, сейчас ситуация иная. Несмотря на процесс постепенного снятия карантинных ограничений, по слухам, в Мариинском несколько десятков заболевших, на изоляцию отправлены многие артисты балета. Возможно, оркестру повезло больше, и августовские гастроли можно интерпретировать как попытку спасти лучшие инструментальные кадры, героически объезжая разные города, менее или более опасные в эпидемиологическом плане, а не только как «пир во время чумы» (куда же деться от культурных ассоциаций!).
Люди в провинции, безусловно, истосковались по живым концертам, по прежней культурной жизни, чувствую это на собственном опыте. Поэтому приезд легендарного оркестра мирового уровня, который и раньше посещал Самару практически ежегодно, можно было бы сравнить с первой ласточкой, символизирующей возвращение к прежней свободной жизни…
***
Но так ли это оказалось на самом деле и что несла на крыльях милая «ласточка»? Несла преимущественно родной репертуар. На концертах в других городах звучали Классическая симфония Прокофьева, IV симфония и популярные фрагменты из балета «Щелкунчик», фрагменты из оперы «Евгений Онегин» Чайковского, вступление к «Хованщине» Мусоргского, «Симфонические танцы» Рахманинова, интермеццо из оперы «Сельская честь» Масканьи. В извечном негласном соперничестве западного и отечественного искусства родное превалировало и торжествовало.
Прием публики и отклики меломанов – ожидаемо сверхвосторженные. Среди зрителей много медработников, героическому труду которых также посвящены концерты. Один из концертов в Казани прошел прямо во внутреннем дворе новой инфекционной больницы! Однако среди голосов довольных и радостных (как, например, голос министра культуры Удмуртии: «Как всегда, шикарно!») раздавались и голоса недовольных. Оценки музыкальной критики концерта в Воронеже оказались неожиданно суровы: «Было заметно, что исполнители стосковались не по искусству, а по гонорарам», а телевизионный сюжет воронежского телевидения о мероприятии даже пропал с сайта канала.
Самарцам, вероятно, повезло больше, чем воронежцам. Оба концерта произвели впечатление на публику: первый был благотворительным, посвященным самоотверженному труду медиков, второй собрал верных меломанов из среды самарской интеллигенции, хотя об аншлаге говорить не приходится: санитарно-эпидемиологические требования, увы, непреклонны, в зале присутствовали только 450 человек, рассаженных с соблюдением «социальной дистанции».
Если честно, при встрече с этим термином я испытываю состояние безотчетной тревоги. Хочется сказать почти что словами французского просветителя XVIII века Бернара Фонтенеля («Соната, чего ты хочешь от меня?»): «Социальная дистанция, чего ты хочешь от меня?» Так вот в условиях той самой дистанции и сурового масочного режима публика прослушала «Шотландскую симфонию» ля минор Ф. Мендельсона, «Картинки с выставки» М. Мусоргского в оркестровке М. Равеля, «Вальс цветов» из балета «Щелкунчик» П. Чайковского (1 концерт), оркестровую сюиту «Шехеразада» Н. Римского-Корсакова, Вторую симфонию С. Рахманинова ми минор и Скерцо из сюиты «Сон в летнюю ночь» Ф. Мендельсона (2 концерт).
***
Слушала я вышеперечисленные произведения и решала в уме нехитрую арифметическую задачу: «В каком составе играл оркестр?». Старательно и неоднократно пересчитала первые и вторые скрипки – упорно получалось 11, то есть число, недостаточное даже для двойного состава, не говоря уже о тройном. В результате звучность оркестра была, мягко скажем, специфической – более приемлемой в «Шотландской симфонии», где нужен двойной состав, а из медной группы играют только 4 валторны и 2 трубы. В остальных же произведениях концертной программы требовался тройной состав, с увеличением числа первых и вторых скрипок как минимум в 2 раза, с 10 или 11 медными инструментами. Но количество струнных не менялось, поэтому в «Картинках с выставки», например, медная группа с лихвой перекрывала звучностью группу не только струнных, но и деревянных инструментов, в результате чего вожделенный мир музыкально-тембровой гармонии противоестественно нарушался. Возможно, причина была скрыта в некорректно расставленных микрофонах на сцене, или в прозрачных экранах, наглядно подчеркивающих социальную дистанцию между группами духовых, ударных и струнников, или просто в ситуации принципиальной сложности гастролей больших коллективов в период всеобщих ограничений.
А что касается священных вопросов интерпретации, позволю себе лишь несколько соображений. «Шотландская», самая неклассическая из всех симфоний Мендельсона, которую сам композитор советовал играть без перерывов между частями, была исполнена в добротно традиционной манере с необходимыми паузами между первыми тремя частями и attacca после третьей, звучала сдержанно, даже скупо, без романтических излишеств. Хотя более открытая, эмоциональная трактовка, особенно крайних частей, на мой взгляд, не только бы украсила интерпретацию, но и придала бы ей эффект непосредственно переживаемого, живого чувства. А дальше рождающееся робкое ощущение подлинности шедевра было раздавлено, без преувеличения, слишком резким контрастом: утонченный мир туманного Альбиона с его безотчетной тревогой и тонкой игрой светотеней был смят «Богатырскими воротами». Понятно, что не стоит ждать логичной выстроенности программы в условиях такого плотного гастрольного графика. «Картинки с выставки», прозвучавшие после «Шотландской», да еще с дисбалансом струнных и меди, вызывали ощущение когнитивного диссонанса и грубой силы. И впечатление не исправил даже «Вальс цветов».
***
Второй концерт оказался удачнее. В «Шехеразаде» солировала прекрасная во всех отношениях Ольга Волкова, концертмейстер первых скрипок, и музыка сюиты, иллюстративно-яркая, знакомая многим еще с детства, с детской музыкальной школы, порой напоминала дежавю, ностальгическое, сказочное путешествие во времени и пространстве.
Наиболее искушенная публика ждала кульминацию вечера – Вторую симфонию С. Рахманинова. Но и здесь не случилось откровения. Меня более всего удивила излишняя дробность фразировки. Роль кульминационной точки взяла на себя импровизированная кода концерта – исполненное с виртуозным блеском Скерцо из мендельсоновской сюиты «Сон в летнюю ночь».
Вот так и дождались мы первой концертной ласточки в преддверии осени 2020-го, полной тревог и надежд, с масками наперевес, соблюдая социальную дистанцию. И кто знает, может быть, мы привыкнем и к этой самой дистанции, и к виртуальным концертным залам, и к сопряжению диаметрально противоположных миров Мендельсона и Мусоргского, а оперы начнем слушать с перемоткой.
Позволю себе еще раз процитировать выдающегося дирижера современности Валерия Абисаловича Гергиева: «Какая-то мистика, никто не может внятно и просто объяснить, что происходит. Птицы гибнут, пчелы вымирают миллионами – что-то происходит, но невозможно это оценить. Нужен коллективный разум, чтобы преодолеть сложившийся кризис».

* Музыковед, кандидат искусствоведения, доцент кафедры теории и истории музыки СГИК.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 27 августа 2020 года, № 15–16 (188–189)

Самара в их жизни. Василий Григорьевич Ян (1874/75–1954)

Александр ЗАВАЛЬНЫЙ *

Наверное, трудно найти человека, который не зачитывался в юности знаменитой трилогией «Нашествие монголов» (романы «Чингисхан», «Батый», «К последнему морю»). Да и сам автор, выходец из украинской семьи Янчевецких, был почти легендарной личностью. Окончив в 1898 году историко-филологический факультет Петербургского университета, он два года «ходил по Руси», открывая для себя народную жизнь. Потом служил в Туркестане, побывал в Хиве, Бухаре, Иране, Афганистане, в Русско-японскую войну писал статьи и репортажи. Затем вновь путешествия, преподавание латинского языка в гимназии, работа корреспондентом в Константинополе и Бухаресте… Не хватит и книги, чтобы рассказать об этом писателе, журналисте, сценаристе, педагоге.

А пока задержимся вместе с Яном в декабре 1905-го в Самаре. Уже в январе следующего года он становится редактором газеты «Голос Самары», несколько месяцев возглавляет этот печатный орган октябристов. Через двенадцать лет – снова Самара, где установилась власть Комитета членов Учредительного собрания. Ян активно участвует в общественной жизни, публикует статьи, поддерживающие политику Комуча, организует скаутский лагерь, привлекая ребят из Самары и Сызрани, а также детей польских и литовских беженцев. При поддержке бывшего спонсора «Голоса Самары» купца В. М. Сурошникова создает редакцию новой газеты, которую размещает в двух вагонах, и вместе с ней отправляется на Восток, куда после наступления красных потянулась значительная часть самарской интеллигенции.
Со временем Яну удалось вписаться в советскую действительность, он занимается педагогической и литературной деятельностью, кропотливо работает над своими романами, за «Чингисхана» получает Сталинскую премию.
Еще одна самарская страница жизни Яна связана с Великой Отечественной войной. Ночью 7 ноября 1941 года он приезжает в город, уже называющийся Куйбышевом, и более месяца живет у родственников жены (ул. Братьев Коростелевых, 132). «Здесь я немедленно по приезде впрягся в текущую работу, – сообщал он в одном из писем. – Встаю в 5–6 ч. утра, сажусь писать и закуриваю трубочку».
Ян готовил материалы для «Волжской коммуны» и радиокомитета. Практически ежедневно в читальном зале библиотеки парткабинета на улице Куйбышева просматривал книги о Германии и Золотой Орде, восстанавливал в памяти и писал наново пьесу «Ошибка, изменившая ход истории». Что такое тыловой быт писателя, видно из следующих строк: «Я очень ослабел. Ходить трудно. Чувство голода. Питание так ничтожно. Сильный мороз… Пронизывающий ледяной ветер из-за Волги. Иду с палочкой, чтобы не поскользнуться». Денег мало, но он тратит их и на книги, в т. ч. на «Сборник материалов по истории Золотой Орды». И все же, несмотря ни на что: «Творчески я себя чувствую хорошо, усиленно работаю, – маленькая комнатка тихая и удобная, а шуба меня греет».

* Краевед, главный библиограф Самарской областной научной универсальной библиотеки, заслуженный работник культуры России.
Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 27 августа 2020 года, № 15–16 (188–189)