August 27th, 2020

«Понизовая» и иные вольницы отечественного кино

С Днем отечественного кино!

Кинематограф как вид искусства ошеломил первых зрителей надвигающимся на них поездом братьев Люмьер. Испугал, восхитил, покорил…
В 1896 году «живые фотографии» были показаны и в Российской империи. Хотя, казалось бы, сюжеты – прибыл поезд на вокзал, рабочие выходят из ворот фабрики, собачка крутится, стена падает под умелыми руками строителей, потом поднимается под умелыми руками монтажера – не содержали никакой интриги, эмоциональной нагрузки, да и смысловой тоже. Констатация факта, но зафиксированы эти факты на кинопленку! Инновация, технологический прорыв, диковинка…
В 1908 году выходит первый отечественный фильм – «Понизовая вольница». По большому счету, это была экранизация одноименной пьесы Василия Гончарова по мотивам песни «Из-за острова на стрежень» Дмитрия Садовникова. Но именно за восемь киноминут удалось передать и стихию разбойничьего разгула, и роковую страсть атамана, и несчастность княжны, и с помощью интертитров довести дело до предрешенной первоисточниками трагической развязки. Успех был оглушительным! А то, что «фильм плохо кончается», стало фирменным стилем русского кинематографа и получило у зарубежных коллег название «русский финал» (Russian Ending).

Кадр из фильма «Степан Разин». 1939

Однако отечественным зрителям именно такая душещипательность и была нужна – можно, наконец, выплакаться всласть по конкретному, почти реальному поводу. «Молчи, грусть… молчи», «Истерзанные души», «В тисках любви», «В руках беспощадного рока», «В буйной слепоте страстей», «Была без радости любовь» – да мало ли жизненных ситуаций, которые достойны воплощения на большом экране? В кино же почти всё как в жизни!
Или в жизни всё как в кино? Критики хвалили «Понизовую вольницу»: «Прекрасно снят вид на Волгу и флотилии лодок с разбойниками», не подозревая, что великую русскую реку изображало маленькое искусственное озеро Разлив. И уж вряд ли об этом знал В. И. Ульянов-Ленин. Но 27 августа 1919 года именно он подписал указ о национализации кинодела. Ирония судьбы или сценарный ход?
«Барышню в белой шапочке» и «Курсистку Асю» на экране сменили «Арсенальцы» и «Степан Халтурин». В 1925 году, когда Сергей Эйзенштейн показал миру революционный «Броненосец «Потемкин», перевернувший мировой кинематограф, отечественный зритель с не меньшим удовольствием, чем когда-то «Понизовую вольницу», смотрел экранизацию песенки «Кирпичики», тем более, что заканчивается там все хорошо:
Запыхтел завод, загудел гудок,
Как бывало, по-прежнему он.
Стал директором, управляющим
На заводе товарищ Семен.
Так любовь моя и семья моя
Укрепилась от всяких невзгод…
За веселый гул, за кирпичики
Полюбила я этот завод.
Новый, советский финал! А главное, язык этого кино легко понять. По достоинству оценив потенциал кино для формирования не только общественного мнения, но и личных мыслей, большевики наладили фабричное производство идеологически правильных фильмов. Кинематограф превратился в институт социального преобразования.
Сегодня теоретики медиа определяют кино как «обучающую машину» (А. Жиру), «гуманистическое средство коммуникации» (Т. Кашани), «опыт» (Т. Эльзессер, М. Хагенер). Правы, как всегда, все. И история российского кино подтверждает эту всеобщую правоту.
Модели поведения/стиля/жизни, которые предлагали и предлагают нам фильмы, действительно трансформируют общество: сначала воспитывали советского человека в советском обществе, теперь – российского в современном. И совсем мало фильмов, которые воспитывали человека – порядочного, сомневающегося, способного на поступок, ищущего, думающего. Не в рамках идеологической парадигмы, а просто… Тарковский, Сокуров, Звягинцев – никак не массовое воспитание, но размышление, интеллектуальное возбуждение, личный перелом. Фильмы этих режиссеров не изменят все общество, но изменят жизнь только того, кто не «посмотрел», а «увидел».
Сегодня смотреть «Понизовую вольницу» и другие фильмы с «русским финалом» смешно – слишком уж роковые страсти. Фильмы в духе соцреализма смотреть страшно – настолько противоречат веселые колхозники и счастливые инженеры архивным данным. Современные маловероятные истории с непременным happy-end´ом смотреть просто неинтересно – голливудские штампы на фоне родных осин. Что же смотреть? Да свой собственный плей-лист – в отечественном кинематографе столько фильмов, которые дадут ответы на многие вопросы, покажут, как можно и нужно жить, и покажут, как не нужно, во что нужно верить и на что надеяться, что делать и кто виноват. Жизнь покажут, отечественную.

В роли неофита – Виктория ТРИФОНОВА

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 27 августа 2020 года, № 15–16 (188–189)

Леонид Марягин как советский Бруно Латур

Рубрика: Между магистральным и маргинальным

Олег ГОРЯИНОВ *

С Днем отечественного кино!

В истории отечественного кинематографа есть знаковые фильмы, которым отведено не слишком почетное место в табели о рангах: их видела и, может быть, даже запомнила широкая аудитория, но прописаны они оказались по ведомству заурядного образца того или иного жанра.

То обстоятельство, что жанровая обертка могла оказаться лишь режиссерской уловкой, часто упускается из внимания. В послевоенном советском кинематографе такая участь обеспечивалась, как правило, бесперебойной работой местной индустрии звезд. Жители той эпохи наверняка помнят огромные тиражи фотокарточек из серии вроде «Актеры театра и кино», которые превращали память о фильмах в память о быстро узнаваемых лицах. Сюжеты фильмов и стоящая за ними проблематика могли позабыться, зато яркость ролей подсвечивалась софитами культурного производства по-советски: не материальный, но их символический капитал был беспрецедентно велик. В результате в коллективном зрительском (бес)сознательном постепенно складывалось препятствие для того, чтобы рассмотреть в том или ином отдельном фильме нечто большее или просто иное, нежели, например, конвенциональную (мело)драму. Мгновенно узнаваемые лица блокировали возможность альтернативной идентификации, мешая держать критическую и аналитическую дистанцию с увиденным. Это была совершенно антибрехтовская ситуация: возможно было многое, но не отстранение.
Одним из таких фильмов является картина Леонида Марягина «Незваный друг» (1980), про которую чаще вспоминают в контексте того, что это последняя роль в кино Олега Даля, или по случаю звездного кастинга: от партнеров Даля – Олега Табакова и Ирины Алфёровой – до эпизодических появлений на экране Натальи Гундаревой, Всеволода Санаева и других.

Кадр из фильма «Незваный друг»

[Spoiler (click to open)]
Если добавить к этому, что фильм представляет собой гибрид мелодрамы и производственной драмы, где за полтора часа зритель получает историю любви, дружбы, предательства, которые сопровождаются официальным лексиконом о пользе науки для советской промышленности, то итог можно предугадать заранее. У «Незваного друга», может, и есть верные поклонники, но вряд ли даже они готовы утверждать актуальное значение ленты, вроде целиком и полностью принадлежащей истории позднего СССР. Но так ли это на самом деле?
По сюжету герой Даля возвращается в город, в котором в свое время оставил свою научную карьеру и бывшую жену с ребенком. В жизни сына он участвовал лишь через выплаты алиментов, а страсть к науке сохранил, даже перейдя на работу на производстве, где параллельно практической деятельности продолжал исследования. В городе его встречает старый друг (Табаков), который весь фильм будет демонстрировать свою удивительную преданность, но которая, как позже станет понятно, отчасти (или во многом) мотивируется чувством вины: в свое время он не встал на защиту товарища, у которого украл работу профессор, опубликовавший исследование под своим именем.
Цель визита героя Даля – попытаться вернуться в науку, так как результаты его нового исследования обещают перспективы на производстве. Но есть, как говорит герой Табакова, «наука и взаимоотношения в науке», на которые нонконформист и бунтарь Даль совершенно не способен. Причем многие конфликты оказываются следствием не его сознательных поступков-вызовов, а результатом череды случайностей, которые складываются как дополнительные препятствия для возвращения в науку. Например, роман с героиней Алфёровой, в прошлом – любовницы профессора, который мог бы помочь с положительным отзывом на работу. Это и есть стечение обстоятельств, за которые персонаж Даля отвечать не в силах. Словно по злому року, который вставлял палки в колеса Эдипу, история «Незваного друга» складывается как серия предсказуемых штампов, по которым узнаётся не столько реальное советское общество, сколько воображаемые проекции о нем.
Распределение ролей лишь дополнительно акцентирует все обозначенные общие места: Даль как неуместный в этом мире человек; Табаков как хитрый и талантливый конформист, у которого искренне душа болит за настоящую науку, но не менее искренне он понимает, что начальников надо обхаживать и целовать; Алфёрова как непознанный эротический объект и т. д.
В результате сценарий из штампов при таком кастинге превращает фильм в клише второй степени, когда актерские лица всё это удваивают и усиливают эффект нагромождения. Но извращенный союз коллективных ценностей (производственная драма) и индивидуальных страстей (мелодрама) при взгляде из перспективы 2020 года оказывается чем-то иным, нежели качественный, но проходной фильм той эпохи.
***
Примерно в те же годы, когда Марягин снимал свой фильм, французский социолог Бруно Латур отправился в научные лаборатории, чтобы исследовать закрытые за дверями процессы, которые и составляют современную науку. Исследования Латура и его коллег в итоге привели к радикальной трансформации понимания науки и специфики исследовательских процессов.

Леонид Марягин

Одним из предметов критики Латура стало различие между «природой» и «обществом», которое для большинства составляет нерушимую границу мира Современности. В упрощенном виде эта оппозиция означает, что существует непреодолимая пропасть, отделяющая мир людей с их моралью, политикой, культурой и мир природы, где химические соединения, бактерии и животные виды живут сами по себе. Исследование лабораторных процессов позволило Латуру и Ко поставить эту дихотомию под вопрос, усложнив взгляд человека на него самого и окружающую природу.

Бруно Латур

Если отвлечься от сентиментальных конфликтов фильма Марягина, а точнее, если поместить их в контекст основной проблематики фильма – научное открытие и способы его общественного признания, – то становится понятно, что «Незваный друг» идет той же тропой, что и исследования Латура. С точки зрения филистерской морали, герой Даля – подлый отец, бросивший семью, и предатель науки, спрятавшийся на производстве, но с точки зрения советского общества – огромной лаборатории (в латуровском смысле), персонаж Даля – специфический актор, который вносит брожения, отторжения и трансформации в окружающую его действительность. Он – специфическая бактерия, которую окружающим организмам сложно усвоить без последствий для собственного иммунитета. Возможно, он не становится от этого более этически привлекательным, но мотивация его поступков и сложности в установлении контактов с окружающими – следствие того, что даже точные науки (и здесь важно, что герой Даля – химик, а не гуманитарий) обладают своей политикой.
***
Ключевая проблема с советским кинематографическим наследием – это корректное понимание его идеологического послания. Наиболее распространенные формы такого понимания – полное отвержение ненавистной идеологии или культурная стерилизация (признаем художественное значение, но вынесем за скобки политику) – равно свидетельствуют о неспособности адекватно прочитать такое послание буквально.
Фильм Марягина (независимо от личных установок автора) действительно транслирует социалистическое понимание научных целей и задач, которые парадоксальным образом предвосхищают все темы и сюжеты, вдруг ставшие востребованными при капитализме XXI века. Набившая уже оскомину в (около)академической среде установка на экологическое мышление (популярность метафор вроде «токсичный» – следствие такой установки) превращает проблемы природы в ключевой вопрос нового столетия. Всё это составляло не фон, а передний план советских работ вроде фильма Марягина.
Когда Даль объясняет Алфёровой, почему для него важна наука, то его аргументы («у природы надо не вырывать насильно, а помогать ей, работать за нее») звучат в духе модных сейчас теорий, призывающих быть экологичным. С тем лишь уточнением, что мир фильма «Незваный друг» – это мир, в котором подобный императив не шел вразрез с государственной политикой. Проще говоря, если капиталистическая экономика может лишь откладывать конец света как конец (природных) ресурсов, то позднесоветская экономика (как минимум на уровне провозглашенных ценностей) требовала от граждан иного типа отношений с окружающей действительностью. Но эта установка, тем не менее, производила имманентный этому обществу конфликт.
Препятствием в лаборатории под названием СССР для успеха таких акторов, как Даль, оказалось мышление, ориентированное на культ индивидуальных благ и достижений. Ключевым сюжетным ходом фильма становится то обстоятельство, что исследование Даля опровергает результаты диссертации жены Табакова, которая в приватной беседе просит Даля забрать свое исследование, чтобы не помешать ей защитить работу, «на которую она потратила три года жизни».
Эти слова хорошо понятны любому, кто знаком со спецификой современной научной жизни: исследование понимается не в горизонте решения глобальных вопросов (например, проблема плагиата – это следствие фетиша функции автора, которая в свою очередь заточена на достижение личных благ), а с точки зрения вложения личных инвестиций. «Я потратил такое-то количество времени и средств на достижение определенной позиции внутри научного сообщества» – вот та максима, которую уничтожает герой Даля самим фактом своего присутствия. Психология его героя более сложная, так как он колеблется и даже готов по личным соображениям уйти в сторону. Но фильм Марягина удачен именно тем, что он четко различает индивидуальную оптику и те структурные силы, которые стоят за персонажами. Фигура Даля – это фигура разоблачителя махинаций, превращающих науку в маленькое семейное предприятие. Но это же и объясняет, почему такой герой не способен к семейной жизни: не его лаборатория.
В небольшой статье о кино 1973 года французский философ Жан-Франсуа Лиотар попытался обозначить альтернативу конвенциональному кинематографу. Лиотар не смог четко формализовать, каким именно должно быть такое другое кино (хотя и ушел в сомнительную апологию киноавангарда и обратился к понятию «не-кино»), однако предложил меткий образ: фигуру пиромана. Ребенок, который жжет спичку ради самого огня, не включенного в цикл производства (спичка, не зажигающая сигарету или газовую конфорку).
В конце фильма «Незваный друг» герой Даля сразу в нескольких сценах жжет спички и опустошенно смотрит на огонь, гася одну за другой. Чуть ранее его неоднократно упрекают в инфантилизме. Но, вероятно, именно такой герой-пироман сохраняет память о конфликте, который выходит за рамки (узко понятых) любовных страстей и (индивидуалистической) научной конкуренции. А фильм Марягина – это не просто картина с узнаваемыми лицами любимых артистов, но кинематографический объект, чье послание тем актуальнее, чем серьезнее зритель готов признать его идеологические ставки. А финальная сцена, намекающая на happy еnd, отзывается тем острее, чем четче становятся ставки за обозначенным в фильме конфликтом.

* Киновед, философ, кандидат юридических наук, главный научный сотрудник Музея Рязанова.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 27 августа 2020 года, № 15–16 (188–189)

«Тут сама Бузова написала, что…»

Герман ДЬЯКОНОВ *

Еще Пушкин отмечал: «Нам просвещенье не пристало». Сейчас это заявление весьма актуально. И просвещение, и образование канули в Лету, ибо разрушить всё что угодно можно за пару недель, а восстановить можно и никогда. Но тяга к знаниям, даже в своеобразных формах, никуда не делась. Единственно, что можно посоветовать, – заняться самообразованием. Но как?
Вроде бы всё есть в компьютере. Однако Интернет отбросил нас в Средневековье. Увы, не в Древнюю Грецию, не в жаждущий знаний XIX век, а в эпоху мракобесия. За примерами ходить далеко не надо: какой-нибудь бездельник, знающий буквы (теперь это называется блогер), запускает страшилку. Практически сразу она становится притчей во языцех на не слишком большой период времени.

Да и пользователи Сети, независимо от темы, стратифицируются по известной схеме: на первом месте завыватели по поводу террора и ужасов, имеющих место быть в России, с перечнем фамилий виноватых в этом, на втором – резиденты соцсетей, готовых пугаться любой сивой кобылы, опубликовавшей свой бред, и порой находятся те, кто способен аргументированно обсуждать мнение интеллектуала наших дней. Дело в том, что один дурак может создать проблему для десятков нормальных людей, имеющих образование. Но такие люди в меньшинстве. Как сказал Паниковский, таких людей теперь уже нет, а скоро совсем не будет.
Полюбуйтесь на орфографию сообщений. Может ли разбираться в серьезных вопросах человек, который не может освоить правила родного языка? Я не уверен. Рефераты, подлежащие сдаче преподавателю, являются просто компиляциями, в которые вносятся изменения лишь для обмана антиплагиата. Реферирование сводится лишь к запуску на печать отрывков из обрывков чужих работ, может быть, так же и сделанных. Знания не добываются, они гуглятся, что понижает их значимость до уровня справок.
Но вернемся к слухам. Легко найти странички, в которых обсуждаются пандемии 1720, 1820, 1920 и 2020. Правда, подлинной датой начала является только первая. Автор одной из публикаций признается, что сведений на 1820 год у него нет. Но ведь и дальше не совсем точно: 1920 год – год завершения пандемии свирепой «испанки», а наша вообще началась в 2019 году. А кого это волнует, ведь вброс произошел. И таких примеров тысячи.
Возьмите жупел чипирования, сколько ужаса он сеет в людях. Или присвоение ИНН пару лет назад. А то, что в школьных журналах есть ученик № 13, уже не ужасает. Конечно, есть в Интернете и серьезные источники. Однако перспектива платить сотни рублей за файл меня не вдохновляет. А что с «бумагой»? Зайдите в любой книжный магазин, и вы увидите убожество современного книжного рынка. Где Ландау и Лифшиц, Маделунг, где серьезные научные книги серьезных ученых? Конечно, полно книг, написанных авторитетами, но это популярные книги. Есть еще «Книга – почтой», но это и лишние расходы, и лишнее время…
К счастью, нет абсолютного вреда ни в чем, даже во Всемирной паутине, опутавшей наши мозги. Имеются совершенно великолепные сайты, на которых выложены в открытом доступе замечательные книги и журналы. Ищите и обрящете. Это нам советовал мудрый Учитель.

* Специалист по теории информатики, старший преподаватель СГТУ.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 27 августа 2020 года, № 15–16 (188–189)