August 22nd, 2020

«Ты послушай, как я вздыхаю»

Рубрика: Год Бунина

Леонид НЕМЦЕВ *

Возможно ли полное прочтение литературного произведения? Когда оно удается, то вдруг все слова и образы выстраиваются в бессмертной последовательности и перестают таить в себе загадку. Дух произведения по-прежнему может быть призрачным или закрытым, но он оживает, а слова как будто исчезают перед ним, срабатывают так, как им свойственно.

Полное прочтение – это какая-то уникальная редкость, она требует постоянного внимания и многих лет возвращения к тому, что нас окликнуло и увлекло. И я хочу предложить свое прочтение загадочного рассказа Ивана Алексеевича Бунина «Легкое дыхание». Стоит только научиться правильно по нему ходить и не покупаться на провокации, как состоится встреча с одним из шедевров, который, как все шедевры, дает ощущение счастья. Счастья, а не тяжелого нравственного урока, который мы привыкли извлекать из этого рассказа.
Я постараюсь только указать на те камни, о которые спотыкается читатель. Неумение их обходить приводит к тупиковым ситуациям восприятия. Это осложняется тем, что автор аккуратно их расставляет прямо посреди дороги, манипулируя восприятием читателя.

[Spoiler (click to open)]В образе Оли Мещерской принято видеть такую провоцирующую и почти осознанную эротическую энергию, которую можно благородно оправдывать или грубо осуждать, но восприятие рассказа обычно задерживается на стадии моральных пут. Их хочется разорвать или забыть, но взгляду очень редко удается подняться над ними к облачному небу и холодному весеннему ветру, которые ждут нас в конце рассказа. Потому рассказ не исчезает из круга школьного чтения, из культуры, из памяти, как не исчезает из нее всё тревожное и непрочитанное, продолжая назойливо о себе напоминать, запутавшись в нашем бессознательном. Но поняв, о чем этот рассказ, мы легче и свободнее шагнем к подлинной красоте и подлинному счастью, к которым Бунин и мечтал привести своего читателя. Возможно, с «Легким дыханием» он даже немного погорячился, выбрав стиль мизантропического недоверия к читательским возможностям и презрения к вульгарной доверчивости своих современников.
***
Бунин пишет рассказ в стиле нравственного расследования: не только убийства (которое в целом совсем не прозрачно), а образа девушки и ее главного свойства – «легкого дыхания» (легкомысленность, беспечность, безнравственность?).
Итак, первый камень, о который спотыкается читатель. В 1994 году режиссер Лев Цуцульковский снял мелодраму «Посвящение в любовь», в основе картины лежали рассказы Бунина «Легкое дыхание», «Холодная осень» и «Руся». Это экранизация по перевранным мотивам. Образы Малютина (совратителя) и казачьего офицера (убийцы) объединены, как часто бывает и при чтении. Малютин – друг семьи, а казачий офицер «не имел ровно ничего общего с тем кругом, в котором вращалась Оля Мещерская». У читателя возникает недоумение: как объяснить, что читая листок из дневника, где говорится о Малютине (и отвращении к нему), казачий офицер совершает убийство. Будь они одним лицом, нам было бы проще.
Второй камень – совмещение начальницы гимназии и классной дамы. В сознании современного человека такие подробности еще легче складываются в увесистый бесформенный ком, потому что разобраться в чем-то до конца не представляется возможным, а дифференцировать детали – слишком сложная работа, которую мы привыкли заранее считать лишней.
Слухи – это третий камень, на примере которого можно даже сформулировать основной принцип манипуляции сознанием. «Незаметно стала она девушкой, и незаметно упрочилась ее гимназическая слава, и уже пошли толки, что она ветрена, не может жить без поклонников, что в нее безумно влюблен гимназист Шеншин, что будто бы и она его любит, но так изменчива в обращении с ним, что он покушался на самоубийство».
А когда слухи являются главным источником информации, они имеют особенность «совершенно подтверждаться». Этот канцелярит Бунин использует в таком контексте: «И невероятное, ошеломившее начальницу признание Оли Мещерской совершенно подтвердилось: офицер заявил судебному следователю, что Мещерская завлекла его, была с ним близка, поклялась быть его женой, а на вокзале, в день убийства, провожая его в Новочеркасск, вдруг сказала ему, что она и не думала никогда любить его, что все эти разговоры о браке – одно ее издевательство над ним, и дала ему прочесть ту страничку дневника, где говорилось о Малютине».
На чем построена манипуляция? Прочитав фразу о гимназисте Шеншине и изменчивом поведении Ольги (а такие факты можно и забыть, то есть впустить их только в область подсознания), мы уже видим их совершенное подтверждение в словах казачьего офицера. И тогда первый проблеск недостоверной информации уже начинает казаться нам правдой, которую мы всегда и подозревали. Так работают и современные СМИ, и газеты столетней давности.
Четвертый камень – это образ казачьего офицера. Бунин очень тонко и одним мазком создает портрет, которому нельзя верить: «Некрасивый и плебейского вида». «Плебейский вид» в русской традиции связан не с древнеримским образом свободного гражданина, а с духовной неполноценностью, маргинальностью. Современный писатель использовал бы здесь слова «гопник» или «быдло». И это существенно: как мы можем доверять мнению офицера, имеющего «быдловатый вид» и так азартно сотрудничающего со следствием, как будто думает, что убийство девочки сойдет ему с рук?
Казачий офицер, то есть военизированный земледелец, живущий в Новочеркасске, был скован законодательством о черте оседлости. Казаков либо ограничивали в перемещении, либо постоянно переселяли. Вряд ли у него было достаточно времени в городе, чтобы позволить юной гимназистке «совратить» себя и даже запланировать свадьбу. И как свойственно маргинальному человеку, склонному к убийству, он убивает девочку, когда до его сознания доходит, что она не хочет принадлежать ему.
Листок из дневника (улика № 1, переданная следователю самим убийцей) выглядит странно. Перед нами главный свидетель, как будто расследуется не убийство, а нравственность гимназистки.
***
В листке из дневника Ольга Мещерская пишет: «Нынче я стала женщиной». С этой фразы совершенно подтверждаются все читательские ожидания. Читателю хочется чувствовать себя прозорливым. Мы готовы представить себе близость между пятнадцатилетней гимназисткой и пятидесятишестилетним господином сразу после того, как он поцеловал ее несколько раз в губы через платок…
Но почему сразу? Потому что многоточие в тексте так многозначно. Сразу после поцелуя Оля пишет: «Я не понимаю, как это могло случиться, я сошла с ума, я никогда не думала, что я такая!» Порочная, издевающаяся над чужими чувствами сердцеедка никогда не думала, что она «такая». Но читатель уже всё подумал.
Но почему мы решили, что «стать женщиной» в устах девочки имеет то же значение, что стать женщиной в сознании человека XXI века, имеющего доступ к кинематографу и Интернету едва ли не с рождения? Вопрос этот исключительно риторический: на самом деле мы ничего не решаем, мы только доверяем «свидетельствам». Бунин специально описывает вечер, проведенный с Малютиным, так подробно. Здесь сказано всё, что нужно самому дотошному следователю и самому неприбранному воображению.
О приезде Малютина девочке, уснувшей в кабинете отца, сказала Катя, скорее всего, горничная. Возможно, чай сервирован кухаркой. Поцелуй происходит на стеклянной веранде, за окнами которой вполне можно ожидать проходящего мимо кучера или работника, идущего на гумно. Как в таких условиях возможно что-либо, помимо многоточия? Но неприбранное воображение любит настаивать.
Бунин – точный до резкости, прямолинейный, нетерпимый к подсказкам писатель – всегда говорит ровно то, что хочет сказать. Он экономен и строг, но ни за что бы не стал прибегать к намекам, которые были бы так отдаленны и туманны, что казались бы чуть ли не жеманными.
Вот для сравнения сцена из рассказа «Степа» (1938): «Она лежала на нарах, вся сжавшись, уткнув голову в грудь, горячо наплакавшись от ужаса, восторга и внезапности того, что случилось. Он поцеловал ее мокрую, соленую от слез щеку, лег навзничь и положил ее голову к себе на плечо, правой рукой держа папиросу».
Бунин не так уж нуждался в пресловутом читательском сотворчестве, которое ближе к эпохе постмодерна. Достаточно внимания, а не домысла. Но читатель рассказа испытывает на себе не свободу трактовок, а череду метких манипуляций. И оставаться на плаву – это значит следовать наиболее очевидной версии. Получается, что читателю важнее сохранить свою правоту даже путем утраты девичьей невинности.
***
Между прочим, и эту папиросу мы не должны упускать из вида. Малютин курит перед тем, как подсесть к Оле и начать говорить ей любезности и целовать ее руку. Я думаю, что в рассказе, который называется «Легкое дыхание», именно впечатление от первого поцелуя с мужчиной приводит к таким роковым последствиям. А это впечатление еще не сковано этическими нормами по поводу курения, которые сложились только к 70-м годам ХХ столетия. И курили тогда не бумагу, слегка пропитанную табачным суслом, а едкие, горькие, максимально насыщенные никотином и угарным газом табачные ленты.
Еще одна манипуляция (почти в начале рассказа) – это подробнейшая сцена с начальницей гимназии и ее идиосинкразией к хорошим волосам. Мы можем слишком поверить в статус персонажа и ее претензии, не сразу замечая обыкновенную женскую зависть. Когда начальница говорит, что Оля – еще не женщина, «ее матовое лицо слегка заалело». Она краснеет, так как, вероятно, сама еще не может назвать себя женщиной, превращаясь в рано седеющую и совершенно одинокую особу, занятую вязаньем под портретом императора. Но ее постоянные нарекания имеют свое действие: читатель начинает подозревать, что они небеспочвенны, а открытость Ольги в этой сцене граничит с наглостью.
Тем не менее, Бунин не следует желанию преподать моральный урок. Его интересует вопрос красоты, которая подлинна в своей ранимости, неочевидности, нежизнеспособности. Подлинная поэзия с трудом выдерживает рекламу, она вечно нуждается в защите, ее легче сломить сомнением, чем отпустить на максимальную высоту. Сам Бунин признался, что «легкое дыхание» можно расшифровать как наивность. Не изощренное кокетство, не демарш соблазнительности, не презрение к морали...
Мы не вполне готовы к тому, что Оля Мещерская погибает невинной, потому что молва видит в ней сформированный эротический объект гораздо раньше, чем она сама это заметила.
Как можно не видеть наивность девочки, которая не стесняется чернильных пятен на пальцах и растрепанных волос, полагает, что легкое дыхание в образе красавицы – это вопрос бесшумного вдоха и выдоха, и прилегшую на тахту, как обычный ребенок, который устал развлекать взрослого гостя. Но гость, разумеется, принимает такое поведение за кокетство, которого в Ольге Мещерской еще нет. Легко опорочить ангела, если приложить к этому старания, а в данном рассказе их в избытке. Только классная дама на могиле и блаженно визжащие первоклассницы напоминают о том, что мы встретились с чудом, ангелом, или, как говорили до революции, «мадонной», подразумевая образ, приближающийся к воплощению вечной женственности, ненадолго пришедшей в мир и снова вернувшейся к небу и ветру.
Перечитайте рассказ. Какую мистическую и чистую роль играет в нем тема счастья, достигающего совершенного бессмертия.

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, доцент Самарского государственного института культуры, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 27 февраля 2020 года, № 4 (177)