August 13th, 2020

Между шифром и стриптизом: парадоксы современной жизни

Сегодня день рождения Сергея Алексеевича Голубкова, доктора филологических наук, профессора Самарского университета, постоянного автора «Свежей газеты. Культуры». Долгих лет, Сергей Алексеевич! Здоровья! Оптимизма! Благодарных учеников! И много-много текстов! А в подарок нам – текст из июльского номера газеты.

Сергей ГОЛУБКОВ
Рисунок Сергея САВИНА

Слово «шифр» означает ключ к чему-то тайному, секретному, недоступному для посторонних. Слово «стриптиз» имеет противоположный смысл, указывая на демонстративное обнажение всего и вся, невзирая на поведенческие табу и приличия. Применяя это слово в переносном и расширительном значении, говорят о душевном, психоэмоциональном стриптизе, о ментальном самообнажении. Это «раздевание» может быть предпринято не только самим человеком, но и созерцающими его посторонними субъектами. Тогда говорят о «срывании всех и всяческих масок», когда, скажем, сатирик, пользуясь имеющимися в его распоряжении художественными «инструментами», вскрывает подлинную суть постигаемого социального типа.

В какой-то степени эти слова нашего речевого обихода соотносятся с привычной бинарной оппозицией тайное/явное. Такая оппозиция была всегда, менялось лишь ее конкретное наполнение. Менялась и социокультурная функция такой оппозиции в повседневной жизни.
Усложняясь как система, современная цивилизация усложняет и структуру данной оппозиции. В пору моего детства слово «шифр» отсылало нас, пожалуй, только к сюжетам книг или фильмов о разведчиках, шпионах, секретных миссиях. И еще слово тайна «дремало» в фонде устойчивых выражений русского языка: «тайна за семью печатями», «тайна мадридского двора», «тайна сия велика есть»… Сейчас это смысловое поле тайного безмерно расширилось. Наша память удерживает в себе десятки телефонных кодов разных городов, пароли наших аккаунтов в различных интернет-системах, пин-коды банковских карт, комбинации цифр кодовых замков чемоданов или ячеек в автоматических камерах хранения и так далее, и так далее.

[Spoiler (click to open)]
Поле тайного проникло и в медиапространство. Можно сказать, что увлечение тайным стало отдельной, вполне самостоятельной информационной отраслью. Конспирологические сюжеты телевизионных передач, постоянные поиски глобальных заговоров, намеки на козни мирового закулисья, голословные утверждения о сознательном замалчивании «неудобных» научных открытий, ожидание какого-нибудь очередного «конца света», откровения астрологов, новоявленных оракулов и гадалок – весь этот информационный мусор ежедневно психологически прессует современного человека. Граница между достоверным фактом и каким-нибудь дешевым фейком становится зыбкой и, так сказать, легко «проходимой» в обе стороны.
Что ж, и на самом деле загадок бытия не стало меньше. Все познанное человечеством можно сравнить с островом, соприкасающимся с бурным океаном Неведомого. Когда-то древний человек знал немногое, его островок знания о мире был небольшим. Все то, что не поддавалось житейскому объяснению, он легко достраивал, используя строительный материал привычных архетипов мифологического сознания. Потом наука обогатила человечество величайшими открытиями, и былой маленький островок познанного разросся до гигантского материка. Но при этом возник неизбежный парадокс – у этого материка неизмеримо выросла береговая линия, граница соприкосновения с неизвестным и непознанным. Нерешенных вопросов стало еще больше. Сократовская фраза «Я знаю, что я ничего не знаю» обрела новую актуальность.
Все это проникает и в массовое сознание. Отсюда популярность всевозможных научных и околонаучных сюжетов о Тунгусском метеорите, Бермудском треугольнике, Лох-Несском чудовище, Зоне-51, неуловимом йети, рукописи Войнича, странных артефактах прошлых тысячелетий, имеющих следы применения неизвестных сегодняшнему человеку технологий…
Тайны, тайны, тайны… Ох уж этот сладкий плен тайны! Человек так любит погружаться в грезы различных предположений и самых фантастических гипотез! С точки зрения психолога, это, наверное, вполне объяснимо: праздное времяпрепровождение все-таки отвлекает человека от скучной рутины будней, отвлекает и развлекает.
***
Постоянные отсылки к области непостижимо таинственного рождают у потребителя медиаконтента избыточную подозрительность. У человека возникает предположение, что за гранью обычной жизни есть еще какая-то другая, мерцающая действительность, скрытая от досужих взоров, и именно там, в этом странном зазеркалье, принимаются судьбоносные и коварные решения, происходят загадочные и, возможно, чреватые опасностью для всех события.
Как принято говорить, рано или поздно тайное становится явным. Так и есть на самом деле. Обретают статус обычного музея секретные бункеры военной поры. Публикуются исторические документы с грифом «секретно», извлеченные из спецхранов. В порыве запоздалой старческой откровенности иные мемуаристы снимают завесу тайны с каких-то сомнительных биографических подробностей и некоторых семейных историй. Из конспиративной безвестности выходят в публичное пространство разведчики, ставшие пенсионерами.
Да и какие-то стороны нашей жизни по странному закону парадокса стали прозрачнее. Не скроешься от вездесущих камер видеонаблюдения. Внедряется система распознавания лиц. Дневник из текста, написанного для самого себя, для потаенной саморефлексии, превратился в текст, выставленный на всеобщее обозрение. Размещенные в медиапространстве откровенные фото актрис и моделей, порой находящиеся за гранью приличия, уже никого не удивляют. Демонстрация собственной приватной жизни стала своеобразным поведенческим кодом. Каждая секунда будничного существования человека превращается в фотографический стоп-кадр или маленький видеоролик.
При этом возникает еще один парадокс: обилие фотосвидетельств приводит к их обесцениванию, ведь в былые времена, весьма скудные на фотофиксации, при фотографировании неизбежно осуществлялся некий ценностный выбор, подчеркивание особой значимости отображаемого на снимке момента. А когда фиксируется все подряд (благо технологические возможности современных многофункциональных смартфонов позволяют делать уйму кадров), то социокультурная и мемориальная ценность фотоизображения, по сути, утрачивается.
Самонадеянная претензия человека подчеркнуть значимость абсолютно всей (без каких-либо купюр) мозаики его повседневного существования приводит тут к обратному – к инфляции ценностного смысла. Миги жизни, попавшие в объектив смартфона, бесцельно разлетаются как те самые конфетти, что нужны всего только на одну эфемерную и преходящую минуту новогоднего праздника.
***
Многочисленные интернет-сайты – место современных «ярмарок тщеславия». Как говорится, Теккерей отдыхает. Руководимые беспардонной кичливостью и необузданной тягой к агрессивной саморекламе, современные звезды шоу-бизнеса наперебой демонстрируют шикарные квартиры и особняки, свои коллекции бесчисленных нарядов, приобщая к такой самопрезентации и своих маленьких детей. Желая стать постоянными ньюсмейкерами в медиапространстве, они, ничтоже сумняшеся, выкладывают видео, как искупались, скажем, в ванне, наполненной лапшой, как в очередной раз «смело» сняли перед публикой трусы или показали непомерно увеличенную с помощью силикона грудь.
Интернет давно стал тем зеркалом, в которое смотрятся многочисленные нарциссы нашего времени и лелеют надежду, что их не забудет публика, ибо главный страх для них – страх всеобщего равнодушного забвения.
Мы живем в эпоху динамической пульсации ценностных ориентиров и подвижки различных границ – границ между личным и публичным, между сокровенным и откровенным. Порой у многих участников коммуникации (в каких бы формах она ни происходила) обнаруживается скудость приватного мира. И тогда суть подменяется обманчивой видимостью. Пестрый ряд внешних актов самопрезентации служит ширмой, удобно заслоняющей неполноту внутреннего мира. Демонстрируя вещи (одежду, интерьеры, пищу, предметы бытового обихода) или внешние моменты (различные позы на фотографиях, ракурсы, так называемые «приколы»), субъект коммуникации создает псевдособытийность.
Мы знаем, что потенциалом подлинной событийности обладает реальный социальный конфликт. Внутренним и судьбоносным событием для субъекта может стать выношенная, доподлинно выстраданная мысль. Статус события имеет пережитое эмоциональное потрясение от какой-то внезапной и непоправимой беды. Но, увы, часто участники интернет-коммуникации, выкладывая свои бесчисленные фотки и картинки в Инстаграме, делятся отнюдь не плодами глубоких многодневных размышлений, не яркими впечатлениями, не оригинальными оценками происходящего, а пестрой поверхностной шелухой суетного каждодневья. И руководствуются они при этом часто только одним: лишь напомнить о себе. Они фактически делают то же самое, что делают животные, когда метят территорию, – стараются «застолбить» свое пространство, легитимизировать свое место под солнцем.
Интересно все-таки было бы посмотреть: как, в каких необычных формах будут реализовываться все эти оппозиции (тайного/явного; подлинного/мнимого; внутреннего/внешнего) в культурной жизни человечества лет через пятьдесят, через сто, через несколько веков?

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)

Герой нашего времени. Сиквел *

У одного из авторов настоящего материала – Романа Самсонова – сегодня день рождения! Новых свершений, Роман! Стихов, текстов, проектов! Любви! И оптимизма!

Алёна САМСОНОВА (вопросы) **
Роман САМСОНОВ (ответы) ***

Начав в одном из прошлых выпусков газеты разговор о героях современных сериалов, мы логично переместились на российскую почву, где за последние годы много чего созрело, а персонажи киноисторий выбрались из скорлупы узких шаблонов и превратились в интересных и живых действующих лиц.

[Spoiler (click to open)]
Мне кажется, у нас в сериалах сейчас появились такие герои-наблюдатели. Когда персонаж сам по ходу истории не меняется, а на него просто «нанизываются» события. Например, герой Цыганова в сериале «Мертвое озеро».
– Там герой на грани смерти. И это для него повод смотреть на людей отстраненным взглядом. Его не интересуют взятки, не интересует собственное благополучие. Потому что у него будущего нет. И зачем он приехал раскрывать преступление в такую даль – непонятно. Может, это просто его побег от излишней опеки близких. И все перемены в его жизни в том, что вначале у него была опухоль, и он собирался «кони двигать», а в финале его зачем-то оставляют жить. Но это уже за пределами сериала.

А вдруг второй сезон? Уже повод!
Но персонаж Цыганова не годится на роль типового.

Тогда кто годится? Ты можешь обозначить какие-то геройские типажи?
– Долгое время, можно сказать, целую эпоху, и в литературе, и в кино царил герой романтический, у которого есть некий идеал. Он за него борется – с мельницами, с начальством, со всем миром, с высшими силами, иногда с собственной женой и детьми – и в итоге доказывает, что идеал существует и за него можно заплатить высшую цену: например, отдать жизнь. То есть ценность идеала романтический герой измеряет сакральной жертвой в виде самого себя. Имя этому идеалу – истинная любовь. В отечественном кинематографе максимальную вербализацию такого идеала мы видим в фильмах Марка Захарова, прежде всего, в «Обыкновенном чуде» и «Том самом Мюнхгаузене». Здесь максимально всё названо, проговорено и облечено в афоризмы. А сегодня мы имеем дело с героем, которого условно можно назвать постромантическим. Чем отличается он? Тем, что совершенно не собирается умирать. Он хочет победить и насладиться плодами своей победы. Будь то любовь или признание в обществе. Вполне подойдет простое материальное вознаграждение. И современный зритель с таким героем солидарен.

Всё, ушла романтика? Как печально!..
– Просто романтический герой уже вот так вот надоел! Из него, бедного, выжали всё, что можно. И в итоге он выродился в пародию на самого себя. Мягкий юмор в адрес такого героя мы наблюдаем уже в новогодней комедии Рязанова, где только бесконечное обаяние артиста Мягкова позволяло ему выглядеть симпатично. Но уже в «Небесах обетованных» звучит открытый сарказм. Романтик в исполнении Басилашвили – просто инфантильный мошенник, собранный из князя Мышкина и Юрия Деточкина, опустившихся до престарелых пушкинских «обезьян». А ведь это фильмы, уже далекие от современного зрителя, археология. Современный герой лелеет свою победу как идеал, за который он готов отдать любую чужую жизнь. Современный зритель и с этим согласен. В самом деле, лечь в могилу – в чем прикол-то, где же тут победа? Романтика и идеализм превратились в личное дело каждого, во внутренний процесс, которым герои управляют всё уверенней и как бы между делом. И вспышки идеализма выглядят как патология или как гормональная буря у подростка.

Давай возьмем конкретный пример из современного кино. Герои сериала «Шторм». Персонаж Максима Лагашкина понимает чуть ли не в начале истории, что его ближайший друг стоит за всеми теми преступлениями, что ему приходится расследовать…
– Ну, так он не собирается его сдавать! Его возмущает, что друг за его спиной всё провернул!

Но все-таки не только это!
– А что, он сам сильно законопослушный, что ли? Нет! И он в какой-то момент произносит ключевую для своего героя фразу. Хотя звучит она как бы между прочим. Фраза адресована другу, которого в данный момент нет рядом, так что произносится она для зрителя. «Ну и что ты дальше будешь делать? – говорит он. – Полгорода мне тут положишь за свою Марину?» Здесь, конечно, герои такие… страшненькие в своих поступках. Но главный персонаж, которого играет Александр Робак, соблюдает схему постромантического героя – это человек, который собирается победить. Но он и романтический герой, потому что его враг – это смерть. Смерть его жены. Он и с женой борется против ее смерти.

И она в какой-то момент сдается. А он – нет!
– Романтический герой в очень обновленных обстоятельствах. И, пожалуй, этим интересен! Важно, что «упаковка» сериала – почти документальный реализм, хотя понятно, что фантастика стопроцентная.

И сам дуэт основных героев любопытен. Они и настоящие друзья, и серьезные противники одновременно. Нечасто встретишь в сериалах такое распределение протагониста и антагониста.
– Конечно, зрители вряд ли задумываются про все эти тонкости с типажами. Ведь проще либо принять героя, либо не принять. Либо просто посмотреть на киноисторию как на некое реалити-шоу, где человека роняют в грязь, чем-то бьют, и ему надо через эти «надувные» препятствия прорваться. А если не дать современному зрителю вот такое вот шоу, он, может, и кино смотреть-то не будет.

Из разряда такого «шоу» есть сериал «Эпидемия», где одну из главных ролей сыграл тот же Робак, а в роли основного персонажа выступил Кирилл Кяро.
– С «Эпидемией» всё сложно. В том плане, что стандартной схемы «герой – обстоятельства» там нет. Собственно, героем там является вся эта компания выживальщиков…

Но внутри-то, между ними, много чего происходит – все эти метания, отношения и столкновения характеров.
– Если внимательно посмотреть, это не столкновения характеров разных личностей, это разные оттенки одной сложной личности. Хотя она, за счет раздробленности на персонажей, многогранна. Там есть и патологические стороны, и героические, и неожиданно слабые. В общем-то, всё, что таится внутри каждого человека, его сознания, и если это сознание проживает какую-то придуманную, виртуальную жизнь, то оно обязательно сформирует ситуацию, где сможет развернуться и проявить себя по полной.

Разумеется, сюжет в данном случае – это такой квест. Надо добраться до финальной точки, якобы спасительной… Но, помимо собирательного героя, в сериале много второстепенных личностей, на примере которых рассматриваются варианты поведения человека в крайних обстоятельствах.
– Как реальный человек реагирует на крайние обстоятельства – никто толком не знает. Те, кто в них бывал на самом деле, потом рассказывают сказки о том, что они ощущали. Искусственный персонаж-трансформер нужен для показательного выступления. Его бьют и смотрят, как он кувыркается. Если не развалился – бьют сильнее. И на его примере нам показывают: случись реальный «замес» – вы не готовы даже к простейшей ситуации! Зимой на дороге «бензин погнется», и вы замерзнете рядом с автомобилем. А скорее всего, даже из дома своего не выберетесь. Соседи будут на четырех джипах ехать вас грабить, а вы будете стоять на крыльце с разинутой варежкой и смотреть: а кто это к нам в гости пожаловал?

Но, с другой стороны, чтоб всегда быть готовым к крайним обстоятельствам – это нужно быть таким самураем по жизни. Не каждому дано!..
– Мы пытаемся рассмотреть героя, интересного зрителю. И то, чем он занимается в кино. А он нас пытается чему-то обучить. И современный герой учит нас, как выживать в каких-то очень драйвовых ситуациях. Апокалипсис теперь называется «ап», жанр, в котором происходят события, – «пост-ап». С «апом» романтическими средствами бороться невозможно. Нам долго показывали набор супергероев-одиночек, пропатченных какой-то фичей. Они были способны загнать проблему в угол. Мы перестали в них верить, но впустили в себя, в свою психику. Теперь любой подросток знает, что надо делать «вкл-выкл» между «норм» и «ненорм». Выскочил гнилой зомбарь, шмяк его, как комара, и продолжаешь чинить примус. А вот живого человека, который похож на зомбаря – такой же тощий и чумазый, все-таки надо отличить и вести себя с ним соответственно. Но живой человек в разы опаснее, потому что нестабилен и неочевиден.
Романтический герой действовал в устойчивой системе, в незыблемой среде. Эта среда была рациональна, традиционна и ханжески наивна. Он восставал против системы, будучи ее порождением, и погибал, озарив лучом света. Нам показывают систему в момент обрушения – вместе с героем, запертым внутри. Темница рушится, и пришибленный романтик ползает по обломкам. Прежде с героем тоже случались катаклизмы, войны, всеобщие мобилизации. Но у него всегда было время попрощаться с нормой, обнять на пороге свой идеал, пообещать вернуться. Сейчас совсем другая ситуация: ты лежал на ковре, медитировал, вдруг пришли, сунули головой в унитаз, забрали ковер, убили собачку, выставили на мороз и продали в рабство. И «бэлла, чао». А герою надо заново собрать ту самую систему, с которой он когда-то был не согласен, против которой протестовал.

И почему кино стало готовить нас к такому повороту событий? Получается, сама наша система прилагает значительные усилия, чтобы настроить нас на то, что она в любой момент может рухнуть?
– Искусство всегда опережало реал-лайф, иногда существенно, прогнозы сбывались через десятки лет, через поколения. Еще в начале ХХ века делались такие неспешные прогнозы. А потом шок двух мировых войн, шок технологического прорыва. Всё послевоенное искусство – это ретроспектива, попытка понять: как такое стало возможным? Тут всё намешано – отрицание, гнев, торг, депрессия. А пятой стадии – примирения с прошлым – как будто и не случилось. Вернее, она случилась, но не с тем поколением. И не в той форме, в какой хотелось бы. Не в форме примирения. Новым поколениям не просто всё равно, что там было до них; они хотят жить в своем мире, делать свою историю и свое искусство, свои длинные пророчества. Не тут-то было.

Поменялось сознание?
– И сама жизнь. Сегодня реал-лайф легко опережает любую форму искусства, мы даже не в состоянии понять, насколько. Чтобы читать, смотреть кино, человеку уже требуется задержка, остановка во времени, капсула. Попытки художественного осмысления недавних событий проваливаются с треском; оказывается, нам больше не нужно единое мнение по поводу. «А хорошо ли было то, что было? Правильно ли мы поступили?» – да какая разница, это уже прошло, уже неважно; на футбольном поле мячей больше, чем игроков, и поле круглое, и ворота по периметру, и с трибун свистят сотни хоттабычей. «А что будет завтра?» Завтра – это уже сегодня, и оно стремительно проходит, просто не опоздай его прожить – как сумеешь.
Постромантический герой очень быстро разобрался, что делать внутри системы, которая падает. Если нет точки опоры – выбирай любую, нет правил – создай свои. Оказывается, любой храм всё время рушится, любая система виртуальна, все координаты правильные, север находится везде, а стрелка компаса, как стрела амура, бьет в твое сердце.

* Приквел опубликован в «Свежей газете. Культуре» № 10 (183) за 21 мая 2020 года.
** Драматург, поэт, режиссер-документалист, член Союза кинематографистов России.
*** Сценарист, поэт.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)