August 11th, 2020

Коммунальная судьба усадьбы

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *

Вы, конечно, смотрели «Амели»? Сколько раз? Я, кажется, раза два или три, а вот моя жена смотрит этот фильм бесконечно, причем не только с начала до конца, но с любого места и до тех пор, пока мы с сыном не переключим телевизор на футбол. Я, разумеется, понимаю, про что смотрит его она: наверное, все или почти все девочки смотрят, прежде всего, про это. А я – не девочка, и интересует меня в этом фильме один-единственный эпизод – про жестяную коробку с оловянными солдатиками. Начинаю смотреть, досматриваю до коробки и чувствую, что дело сделано, а теперь – можно и футбол. И вот именно такая коробка нашлась пару лет назад на чердаке одного из трех домов, входящих сегодня в состав усадебного комплекса Музея А. Н. Толстого. Нет, солдатиков в ней не было. А если честно признаться, и коробка была не совсем коробкой. Но я ее сразу узнал и вспомнил про Амели с Монмартра.

Дом по улице Фрунзе, 155, до реконструкции. Октябрь 1984 года
[Spoiler (click to open)]

Оловянные солдатики

Дело было так. Пару лет назад строители перестилали крышу того самого дома, где сто двадцать лет назад жил А. Н. Толстой. Потом в этом доме были коммуналки, а в 83-м, после капитального ремонта, открылся музей. Музею скоро сорок – возраст хоть и небольшой, но солидный и требующий заботы и внимания. Его-то и проявил город, выделивший необходимые средства для ремонта крыши. И вот тут случилась эта самая коробка.
Точнее, это были несколько школьных тетрадей, членский билет Всероссийского общества содействия охране природы и озеленению населенных пунктов, февральские книжки журналов «Блокнот агитатора» и «Политическое самообразование» за 1967 год, сборник текстов на английском языке «Химия и металлургия», чертеж какого-то непонятного агрегата и две пары детской обуви очень маленького размера – ботиночки и сандалики. Как вам наборчик? По мне, так абсолютно с Монмартра. Ну разве что за исключением «Политического самообразования», хотя французы – народ активный и политически не хуже нас подкованный. Так что наборчик – вполне подходящий.

Этот же дом «с черного хода»: когда вскрыли обшивку, выяснилось, что стены сгнили

Разумеется, всё это не лежало в одной коробочке, перевязанной тонюсенькой тесемочкой. Совсем нет. Всё валялось как попало в разных местах чердака, под толстым слоем пыли и следов более чем тридцатилетнего голубиного присутствия. Но дело не в этом, а в том, что строители – спасибо им! – прекрасно зная, что ремонтируют они не обыкновенный дом, а музей, не втоптали все эти сокровища еще глубже в пыль и помет, а аккуратно извлекли их на свет Божий и передали музейным сотрудникам, то есть автору этих строк, который надел халат, резиновые перчатки, вооружился щеткой, влажной тряпкой и – ну вот теперь уже точно можно переключать на футбол, потому что эпизод про солдатиков подошел к концу. Или почти подошел. Почти – потому что из-под слоя грязи и пыли выглянули имена и фамилии владельцев тетрадей.
Вот, например, тетрадь по ботанике ученицы 6 класса школы № 6 Бугаевой Елены: «Единицы классификации растений: цветковые, крестоцветные, однодольные». И ее же, но по геометрии и за 8 класс: «14 апреля. Домашняя работа. Дано: правильная пирамида…» Правильно, Лена, молодец, садись, пять!
А это Бугаев Борис и его тетрадь по физике. «2 сентября. Классная работа. Превращение энергии при колебательном движении…» Не подсматривать, Бугаев! У тебя же в этом году экзамены! И когда ты только, наконец, за ум возьмешься?! А вот и экзамены: «Подготовка к экзаменам по геометрии ученика 8-го класса школы № 72 Бугаева Бориса». «Наложим треугольник АВС на треугольник А¢В¢С¢ так, чтобы вершины А и А¢ совместились…» Ну, хорошо, хорошо. Пока садись, а там посмотрим.
Интересно, а ботинки и сандалики – Бориса или Лены? А «Политическое самообразование» чье? Неужели их же? Возможно, но не факт. Есть еще и членский билет Общества содействия охране природы, выданный Ленинским районным отделением города Куйбышева аж в мае 60-го. В билете – только фамилия: Бугаева. А вот кто это – мать Лены и Бори, сестра, тетя? Об этом наша коробочка молчит, и солдатики в ней – тоже.
Вот теперь точно можно переключить на футбол, потому что жди еще, когда эта неугомонная Амели отыщет хозяина найденных ею драгоценностей! И потом, «Амели» – это кино, думал я, а в кино сценарий, режиссер, продюсер, кассовый успех или провал, и поэтому владельцы солдатиков там всегда находятся, сколько бы ни прошло лет. А вот у нас – никакое не кино, а потому чудес не бывает.

Чудеса в решете

Или без решета. Но чудеса не заставили себя ждать! Прошло каких-нибудь полгода или около того, и во время одной из экскурсий по музею я услышал робкое: «А мы тут жили!» Или нет, это было не так. Фразу «А вот они тут жили» произнесла приятельница нашей посетительницы, а сама посетительница скромно помалкивала, оглядывая музейную обстановку мемориальной квартиры и думая в это время о чем-то своем, одной ей известном. «А вот они тут жили! – повторила приятельница, подталкивая скромную подругу раскрыть карты. – Алла, расскажи!»
Надо ли говорить, что Амели свою добычу не упускает? Вынюхивает ее, идет по следу, а поймав, держит мертвой хваткой. Наверное, работай она в музее, ей не было бы цены. Но Амели – на Монмартре, а в Самарском литературном музее – ваш покорный слуга, и я в свою добычу тоже вцепился мертвой хваткой.
И вот мы уже сидим с Аллой Яковлевной Рутберг в музейных фондах, смотрим принесенные ею фотографии и вспоминаем прошлое.
– Вот это наша семья. Это моя бабуля, Елена Ивановна. Я не знаю точно, с какого года она здесь жила. Но в 60-е мы с ней здесь уже жили – вначале в доме, который выходит на улицу, а потом – в другом, во дворе. А это – ее дочки: Антонина и Вера. Антонина Георгиевна – фронтовичка, ушла на фронт со вторым эшелоном. Говорили, что первый разбился, и почти все погибли, а это был второй эшелон. Тётя была связисткой… Маму звали Вера, Вера Георгиевна. Но жили мы с ней не вместе, так сложилась жизнь. Я жила с бабушкой. Бабушка работала во время войны банщицей – сначала на Пионерской, потом на Ульяновской. Первым ее мужем был Георгий Орлов, отец двух ее дочерей. Потом, когда он пропал, она вышла замуж во второй раз, и ее мужем стал Баширов. Но он здесь не жил, здесь она уже жила одна, после развода с ним. А до этого она жила на Водников, там, где была церковь. Я помню эту церковь, мимо которой мы ходили к бабушкиной подруге.

Алла Рутберг во дворе своего дома. 1960-е

Сначала мы жили в доме, который выходит на улицу. Я хоть и была маленькой, но прекрасно помню это наше житье. Как входишь с улицы в дом, так на первом этаже, справа, жили Миркины. Одно окно у них выходило на улицу, а другое – во двор. Кажется, сама Миркина работала на железной дороге медиком. А в отдельной комнатке в их квартире жил какой-то их родственник, уже старенький, дед. Комнатка была совсем маленькая: топчан, тумбочка – и всё.
А наша квартира была слева. Но сначала нужно было пройти мимо Орловых, у них одно окно тоже выходило на Фрунзе, а другое – во двор. Потом – мы. У нас было одно окно, и выходило оно на польский костел. Комната – восемь метров. Комод, железная кровать, диванчик – это вся обстановка. Когда-то ещё была печка, топили дровами, но потом провели отопление, и печку сломали. Когда проводили отопление? Году, мне кажется, в 63-м, – я была еще совсем маленькая.
Рядом с нами жили Дрынкины – дядя Петя и тетя Сима, их окно выходило на черный двор. Потом – общая кухня, большая-большая, плита, на которой готовили все по очереди, черный ход, туалет…
Во двор можно было выйти через черный ход. Это уже потом везде поставили заборы, а сначала-то их не было, и мы свободно ходили везде как хотели. Из этого времени особенно запомнилась Пасха. Это была вообще лафа! Запах стоял такой, что закачаешься! Все же пекли куличи, пироги какие-нибудь. Пока пройдешь по всем соседям, похристосываешься – смотришь, уже и сыт. Вот такие чудеса в решете, которое тоже, кстати говоря, чаще всего приходилось одалживать у кого-нибудь из соседей.

Про детский садик и двор

– Второй этаж в первом доме был детским садом. Что он собой представлял? Огромный зал и спальня. Кухня выходила во двор, туда же, где у нас был черный ход. Многих детей из этого детского сада мы знали, некоторые жили в домах неподалеку от нашего. А еще хорошо знали всех поваров, и они нас – тоже. Ну, и угощали нас при случае какой-нибудь плюшкой.
Половину двора тоже занимал детский садик. Эта часть была отгорожена сеткой, там стояли качели, песочница и беседка. Беседка мне очень хорошо запомнилась, и вот почему. Мимо нашего дома по улице проходили демонстрации, но выходить на улицу почему-то было нельзя – сразу дадут подзатыльник, да еще нажалуются взрослым. И вот мы забирались на беседку и оттуда смотрели на эти демонстрации.
А другая часть двора принадлежала жильцам. Во дворе стояли сараи, в которых люди хранили весь свой хлам, и туалеты. Еще были погреба. Люди квасили капусту, солили огурцы и хранили всё это в погребах. Там, где сейчас колодец, была водопроводная колонка. А рядом стояли скамеечки, и всё было засажено цветами – очень красиво! Вот так возьмешь кусок хлеба с маслом и ешь его тут с газировкой. Кажется, ничего лучше в жизни не ел! Где-то здесь, во дворе, я и стою на этой фотографии…
В глубине двора был проход на Чапаевскую. Ну, а здесь – костел, польская церковь. Конечно, никакой церкви в моем детстве уже не было, и первый этаж занимал музей, но вот зато на втором этаже жили монахи. Это были мужчины, и у них даже было что-то вроде прихода. Как это было возможно? Ума не приложу, но я на этом втором этаже была и видела всё своими глазами!
Это получилось так. Мы, дети, играли на заднем дворе и увидели, как монахи вынесли чистить монеты. Мы вызвались помочь им в этом деле, а они устроили нам за это экскурсию на второй этаж, где находились их кельи, и много нам во время этой экскурсии рассказали. Вот только все эти рассказы, увы, позабылись… За костелом стоял дом (он и сейчас там стоит), где также жили люди, многих мы знали и дружили с ними, а некоторые из них водили детей в «наш» детский садик.
Вообще, много было и таинственного и непонятного. Но всё это как-то между собой уживалось и никого особо не травмировало. Например, рассказывали, что под первым домом был подвал, и в нем расстреливали белочехов. Или вот, например, во флигеле, в глубине двора, на первом этаже жила очень нестандартная семья, состоявшая из трех человек. Это и сегодня не совсем рядовое явление, а тут – Советский Союз, советская мораль. Но как-то всё воспринималось очень спокойно.

Флаги в гости к нам!

– В 73-м году мы с бабушкой переехали в другую квартиру, в доме, который стоял во дворе. Почему переехали? Потому что в этом доме освободилась комната в двадцать метров, где до этого жила одинокая женщина, а теперь ее не стало. А у нас, как я уже рассказывала, была до этого восьмиметровая комнатушка на двоих. Так я оказалась в доме, где когда-то жил А. Н. Толстой, а нашу прежнюю комнату тоже отдали кому-то из соседей, улучшив их жилищные условия.
Жили мы теперь на втором этаже, слева. Лестница здесь и сейчас та же самая… При входе всё было примерно так же, как и в первом доме: небольшой коридорчик, кухня, а дальше – двери, двери… Это комнаты.
На первом этаже жила тетя Мотя, у нее было семь или восемь сыновей – и все погибли на войне. Вот тут жили Хрулины… Направо, где сейчас мемориальная квартира, – Боровы и Сидоровы. Я, кстати, недавно встретила Борю Сидорова, он работает в рекламе. Я помню и его, и его сестру, Таню… В седьмой квартире жили Елисеевы – Анна Евдокимовна с сыном Геннадием Ивановичем Кривошеевым. Я общаюсь с внучкой Анны Евдокимовны, мы и на новом месте соседствовали, пока они снова не переехали…
А еще в этой же седьмой квартире жили мы и Филипповы, Антонина Петровна и ее дочь Людмила, которая преподавала в институте культуры. А вот в этой маленькой комнатке – вы говорили на экскурсии, что это вроде был летний кабинет матери Толстого? – жила такая Сухачёва-Дараева, она была нездоровым человеком и подолгу находилась в больнице. Комнатка ее очень маленькая, и чаще всего она была заперта. Но иногда хозяйка этой комнатки возвращалась домой и сидела внизу на лавочке, такой я ее и запомнила.
Еще помню Ларычевых… У них была большая семья, вот это их окна… На втором этаже жили Водкины. И здесь произошла очень любопытная история. Родная сестра моего мужа вышла замуж за Володю. Смотрю: откуда-то я его знаю? Спрашиваю: «А у вас бабушка с дедушкой на Фрунзе не жили?» Говорит: «Жили», – и про наш дом мне рассказывает. Вова – чуть помладше меня, и поэтому я его не очень помню. Зато сестру его, с которой мы ровесницы, помню очень хорошо. Сама-то я с 59-го года, училась в школе, а потом – в техникуме транспортного строительства, напротив филармонии…
«Квартиры» на Фрунзе могли быть и однокомнатные, и двухкомнатные. А кухня и туалет везде были общие. Еще холодник был, где белье сушили. С этим бельем – смех и грех. Мемориальную доску на доме открыли в шестидесятые годы, когда во всех домах жили люди. У всех большие семьи и крохотные зарплаты. И вот заходят во двор приезжие, с теплоходов, фотографируются возле этой доски, а здесь – трусы на бельевых веревках, заплатка на заплатке. Как говорится, «флаги в гости к нам». Эх, и стыдили жильцов тогда начальники. Но стыди не стыди, а трусы тоже где-то надо сушить.

Самовар Иван Иваныч

– В доме на Фрунзе мы жили до 78-го года. Уезжать всех уговаривали очень долго, соблазняли новыми большими квартирами с удобствами. Многие не соглашались, плакали, очень уж не хотелось уезжать, казалось – далеко. Да и дом был очень уютный, теплый, с хорошей энергетикой. Все друг друга знали, жили как родные. Мы уехали одними из первых, потом – Анна Евдокимовна. Поэтому нам и квартиры дали по соседству, на Владимирской. Туда, кстати, расселили многих бывших жильцов будущей музейной усадьбы.
Все вещи мы, дураки, повыкидывали. Стол был круглый, этажерка… Самовар – тульский, с печатями, достался бабушке в качестве приданого. Но в девяностые, когда не платили денег, продали и самовар. Остались одни воспоминания – с тех пор и на всю жизнь.

Невероятная судьба Амели Пулен

«А где же невероятная судьба Амели Пулен?» – спросят меня читатели. Где коробка и оловянные солдатики? Где Боря и Лена Бугаевы, носившие в детстве те самые сандалики и решавшие геометрические задачи про наложение треугольников? Нет, их я пока не нашел. Но мне кажется, что и история их соседки Аллы Рутберг – не хуже. А может быть, и ее детские сандалики тоже лежат где-нибудь на чердаке одного из музейных зданий и ждут своей Амели.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)

Три лика науки

Чествуя науку, мы видим ясно три грани, три понимания ее, действующие в современной цивилизации.

Сначала – арабы, евреи, древние греки и Галилей. Узок круг этих энтузиастов, страшно далеки они от того, что мы сейчас считаем Научной Истиной. Но их дело не пропало. Греки разбудили Галилея, Галилей открыл роль эксперимента в науке.
С момента пробуждения Галилея наука и стала рассматриваться: а) как способ познания природы, б) как система парадигм и в) как социальный институт, своего рода социальный лифт, к первым двум интерпретациям имеющий весьма косвенное отношение.
Вот о последнем и следует поговорить. После защиты магистерской диссертации виновник торжества задумывается о продолжении научной карьеры. Этот путь лежит через соискательство или через аспирантуру, после чего, причем далеко не всегда, следует защита диссертации и получение степени кандидата. Кстати, в СССР степень кандидата наук была введена 13 января 1934 года.
Вдумаемся в значение этого понятия. Куда кандидата? Не куда, а чего. Кандидата соответствующих наук. А дальше? Оказывается, что в понимании большинства адептов кандидатская степень есть финал научной карьеры. Дальше они идут в бизнес, и доходы их зависят не от степеней и званий, а от деловых качеств. Тогда зачем всё предыдущее?
Продолжение научной карьеры – это не цветочки нюхать. Не каждый решится на это. Некоторые герои всё же этот путь продолжают, и часто это путь триумфатора. Я лично знаком с доктором двух наук, говорят, есть еще и трех. Это хорошо для отечественной науки.
А теперь следует поговорить о месте этой самой отечественной науки в контексте науки мировой. В выпуске от 8 января 2020 года британского научного журнала Nature приводятся данные о том, что российская научная периодика, курируемая РАН, страдает такими пороками, как плагиат, самоплагиат или gift authorship («Шишков, прости, не знаю, как перевести»), то есть «угощение соавторством», когда в творческий коллектив включают нужного человечка.
В России около 6000 научных журналов, весьма популярных в нашей научной среде. Поток статей, которые авторы присылают в них, огромен. Сравнительно недавно был опубликован доклад специальной комиссии, созданной в нашей Академии наук для анализа состояния дел в этой области. Результаты оказались плачевными. Начать с того, что российские ученые публикуются по преимуществу в отечественных журналах, в отличие, как сказано в статье из британского журнала, от своих коллег из Польши, Германии и Индонезии.
На мой взгляд, тому имеются две причины. Во-первых, это крайне низкий уровень знания иностранных языков, прежде всего английского. Один уважаемый мною профессор отблагодарил своего жестянщика по автомобилям, защитив его кандидатом наук. На сдаче кандминимума оказалось, что соискатель из великого и могучего знает только слово «зэ» («the»), но перевести его сильно затрудняется. Так что разные там «Просидингз» и «Ревьюз» могут расслабиться.
Вторая причина состоит в необходимости обязательных публикаций в заранее заявленном числе. А ведь еще знаменитый Томас Кун говорил, что наука развивается скачкообразно. Не всегда научная мысль приводит к значительным достижениям.
Кстати, о научной мысли. Вы наверняка помните замечательную роль Ростислава Плятта из комедии «Весна». Как точно он описал работу ученого: «Сел, задумался, открыл», – что отражает лишь видимую постороннему глазу сторону работы научного работника или полководца.
Что ж, без «задумался» никак нельзя. Да вот только с «сел» не всегда получается. Настоящий ученый непрерывно думает «о своем, о девичьем» практически постоянно: и сидя, и стоя, и лежа, даже во сне (вспомните о Менделееве, о Кекуле, которым якобы во сне являлись их результаты).
Про сон – это байка для лентяев и бездарей. Вот я, например. Сколько ни сплю, а уравнение Великого Объединения так мне и не приснилось. Может, сплю как-то не так? Сплю так, как надо, просто знаний маловато. Именно по этой причине я и предлагаю подлинных носителей научного знания называть учащимися, ибо тяга их к познанию велика и неистребима.
Мы, простые люди, ворчим на дождь. Учащийся будет смотреть и на форму капель, и на брызги, и на круги на воде, которые не сталкиваются при взаимодействии, а проходят друг через друга, – и не просто смотреть, а пытаться понять, почему всё так, как есть. Потом он попытается рассуждать логически, пользуясь только феноменологией изучаемого явления или системы, и в конце концов попытается подобрать адекватную математическую модель. Последняя, скорее всего, может обладать функцией предсказания фактов. По странному капризу природы она подчиняется математической мысли человека, и неясно, почему. Если предсказанные теорией факты наблюдаются в действительности, значит, теория верна. Если нет, то нет. Таковы правила науки. Всё остальное – от лукавого.

* Специалист по теории информатики, старший преподаватель СГТУ.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 30 января 2020 года, № 2 (175)