August 5th, 2020

Репин стал ближе

176 лет назад в Чугуеве родился Илья Ефимович Репин, и как уже повелось, день рождения великого живописца отмечают в селе Ширяево концертами и народными гуляниями. Но в этот раз собравшимся на праздник будут представлены полотна самарского художника Александра Баканова, посвященные Репину и подаренные автором Самарскому художественному музею. Вот об этом проекте – несколько слов

Валерий МОКШТАДТ
Фото Геннадия КИТАЕВА

Эта история началась 150 лет назад, когда студент Императорской академии художеств Илья Репин со товарищи отправился в неведомый Самарский край. Через некоторое время известная картина про бурлаков, приобретенная Великим князем Владимиром Александровичем для своей бильярдной, начала свое триумфальное шествие, открыв новую страницу русского художественного искусства, а мир узнал про Ширяево.

Несколько лет назад у самарского художника Александра БАКАНОВА возникла идея отметить это событие художественно ярко, приблизить Репина самарцам. Так родился проект «Великие традиции. Далекие и близкие», поддержанный директором Самарского художественного музея Аллой Шахматовой и председателем Самарской губернской думы Геннадием Котельниковым.
Александр Баканов вспоминает, что всё начиналось с погружения в материал. Необходимо было расставить акценты и понять смысловые и событийные составляющие всего проекта. Помогли театральное образование, умение выстраивать драматургию сюжета. Проект был реализован в формате живописного графического репортажа.
И это прекрасный иллюстративный материал к книге И. Е. Репина «Далекое и близкое». Будет здорово, если одним из этапов проекта станет переиздание книги с работами Баканова.
Сам же проект поражает масштабностью: более 30 работ, шесть листов графики с историческими пояснениями.
Персональная выставка художника Александра Баканова, посвященная 150-летию репинской экспедиции, открылась в Самарской губернской думе. Публики из-за медицинских ограничений было немного, но равнодушных не было.
Геннадий Котельников отметил, что этот проект будет иметь большое и важное значение в культурной жизни нашего региона. Не думаю, что это преувеличение.
Почти все работы, включая главное полотно, Александр Баканов передает в дар Самарскому художественному музею для его Ширяевского филиала, и 5 августа картины обретут свой постоянный адрес в музее Репина. Как отметил художник, если эти работы станут определенным фактором развития ширяевского культурного пространства, то задача-максимум будет выполнена.
Наверное, поэтому на открытии выставки много говорили о развитии Ширяевского комплекса. Алла Шахматова поблагодарила художника: «Это замечательный подарок музею в Ширяево, который в этом году отмечает свое 30-летие».

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)

«Нет золота в серых горах»

Анна СИНИЦКАЯ *, Елена САВЕНКОВА **

Мы разговариваем в библиотеке № 21, в окружении гарри-поттерианского антуража, на фоне портрета Дамблдора – Гэмбона. С недавних пор в библиотеке ведутся беседы о фэнтези, магии и героической фантастике. Странности фэнтезийного жанра оказались удобным поводом порассуждать о феноменах массового сознания и тяге читателей к мифологическим моделям и литературным мифам, которые удивительно устойчивы в наше время.

АННА Синицкая: Мы говорили о героической фэнтези, о герое на границе миров, начали, как ни странно, с Гайдара и Крапивина и обнаружили, что романтическая модель в литературе обладает подозрительной живучестью. Потом, естественно, от героя-ребенка оказалось легко перейти к герою-«недочеловеку», то есть – хоббиту. Так получилось, что именно сюжеты Толкина – краеугольный камень и одновременно – камень преткновения для жанра фэнтези...
ЕЛЕНА Савенкова: И для квазиисторического повествования.

А: То есть Толкин создал Вселенную, которая действительно основана на мифе, отвечающем каким-то глубинным потребностям европейского сознания. И выяснилось, что о героизме, об истории – и о войне, кстати! – многим писателям удобнее разговаривать языком фантасмагории…
Е: Да. Только я бы уточнила: у Толкина хоббит – это как раз наиболее «человечный» герой, хотя напоминает и ребенка, и якобы «маленького человека» – не в гоголевском, а в пушкинском и толстовском понимании, как обычный, средний, нормальный обыватель, но именно на нем-то и держится весь мировой порядок.

А: Любопытное сравнение. Хоббиты, которые могут усесться посреди битвы и уплетать булочки и сыр, и капитан Тушин без сапог?
Е: Да, и в этом мерило человечности. Не сверхчеловеки – герои, которые побеждают или погибают, а вот такой вот персонаж. Это такая квинтэссенция гуманистического проекта.

А: Ну уж. Заигрывание с мифом в ХХ веке и поиск традиционных ценностей известно чем закончились, совсем не гуманистически…
Е: Так Толкин как раз и показывает, что есть другие возможности работы с мифом. И то, что история Кольца воспринимается параллельно с событиями Второй мировой войны, – это очень важно, хотя сам Толкин от такой аллегории все время отстранялся. Это притом, что в своих эссе он сетует: мол, нет у британцев эпоса. Тут-то он слукавил: и «Беовульф», и цикл легенд о короле Артуре у британцев таки были. Однако профессор взял да и написал свою версию европейского эпоса. Причем такого уровня, что прижился он не только у британцев и американцев, но и везде, куда легально или контрабандой попадала трилогия «Властелин колец».

[Spoiler (click to open)]

А: Помнится, в 2008 году появилась книга историка и культуролога Дины Хапаевой «Готическое общество: Морфология кошмара». Книга спорная, в свое время она вызвала бурную дискуссию, отголоски которой мы ловим до сих пор. Для автора главный враг – как раз Толкин: он вызвал дух темных фантазий, которые вызревали в европейской культуре со времен Средневековья и готического романа, и все стали играть в драконов и гоблинов, позабыв о своей реальной истории. Поголовное увлечение фэнтезийными мирами ей кажется тревожным симптомом современной культуры.
Е: Книга эта вызывает странное ощущение: у автора явно не все в порядке с логикой. Сделать Толкина автором «негуманистического проекта» и утверждать, что любые неантропоморфные персонажи выражают кризис гуманизма – странно, по меньшей мере. Средиземье, как раз совсем напротив, – прямо-таки последний бастион гуманизма, и хоббит – тот самый человек, который мера всех вещей. Вернее, он открывает историю людей.

А: При всех натяжках, все-таки есть в этих рассуждениях некий благородный пафос. Ведь действительно получается, что современный читатель с большей охотой погружается в мир выдуманный, в мир альтернативной истории и квазимифа, нежели интересуется, например, жертвами революций и войн, сталинскими репрессиями или лагерной судьбой своих соотечественников. На эти пассажи отреагировали, помнится, Марк Липовецкий и Александр Эткинд, которые возражали так: именно в сюжетах о вампирах и драконах и есть «проговаривание» той самой травмы, о которой мы думаем сейчас, и исторические катастрофы, как это ни парадоксально, гораздо более правдиво запечатлелись в фантастических историях, чем в официальных документах.
Е: Ну, вот мне кажется, история жанра фэнтези – это как раз один из таких слепков работы со своим историческим прошлым. Ты же сама говоришь: о Второй мировой войне все больше хочется говорить фантастическими образами. Традиционный реализм как-то не срабатывает. С одной стороны, мы имеем дело, конечно, с эскапистской литературой. Это психотерапевтическое чтение, которое дает возможность городскому жителю отвлечься от насущных проблем. Кстати, не случайно чтение таких историй особенно удается на природе – читатель оказывается ближе к опыту выживания: можно мясо на костре пожарить, пострелять из лука…

А: Здесь и запахло исторической реконструкцией.
Е: Разумеется. И с другой стороны, фэнтези, с поисками родного мифа, – это такое настойчивое копание в своих «корнях». Которое всем удается по-разному.

А: Вот по поводу эпоса. Наши писатели, несмотря на эксперименты с романом как открытым жанром, просто больны героическим эпосом – эта идея тянется с очень давних времен. Потому что наравне с «Мертвыми душами» Гоголь создает «Тараса Бульбу», Толстой в «Войне и мире», при всей негероичности войны, стремится все-таки обрести некую абсолютную точку зрения, полноту изображения народной жизни. Единственный из классиков, может быть, кто остался не затронутым этим дыханием «серьезного эпоса», – Пушкин.
Е: Для названия нашей беседы мы взяли цитату из Анджея Сапковского, который в эссе «Вареник, или Нет золота в серых горах» блестяще проанализировал особенности европейского фэнтези. Ключевая ситуация-идеологема фэнтезийного сюжета, по крайней мере, англосаксонского – это артурианский миф, возвращение короля, который восстанавливает порядок в своем мире. Это действительно так, потому что все экзерсисы с хоббитами и гномами, на мой взгляд, описываются формулой рыцарского романа, европейского эпоса. У Толкина получилось такую алхимическую формулу – «мифологема плюс новая история» – создать.

А: Но насколько этот путь можно повторить? Возможны ли фэнтези с другим «национально-мифологическим» окрасом? Мощное литературно-мифологическое поветрие, которое после Толкина захватило книжный рынок, сначала определялось европейским средневековым колоритом. Наши будущие авторы отечественного фэнтези сами же часто переводили для легендарного издательства «Северо-Запад» импортное фэнтези, как та же Елена Хаецкая. И она же сочиняла добротные истории в духе англоязычных миров меча и магии под псевдонимом Мэделайн Симонс. А потом как повыскакивали вместо гномов и гоблинов всяческие Ратиборы…
Е: Если уж вспоминать Сапковского, то он же сам и ответил на этот вопрос: славянское фэнтези действительно легко превращается в развесистую клюкву. Фэнтези – жанр молодой, ему от силы 120 лет. Предшественники, если мы говорим о романтизме и неоромантизме, скорее, продолжили традиции фольклора и английского рыцарского романа, а не создали воображаемые миры, живущие по своим правилам. Дж. Р. Р. Толкин, безусловно, первооткрыватель, но, как всякий родоначальник жанра, он совсем не укладывается в рамки истории, им же самим созданной: все другие продолжатели стали следовать схеме, которой он сам не равен… Повторить его не удалось никому. Но необходимость создания истории, где есть действие и герой, который отвечает потребностям современного человека в «сказке для взрослых», уже была выражена Робертом Говардом.

А: «Конан-варвар».
Е: Да. «Хоббит» опубликован в 1937, а в 1932 году появляется серия коротеньких комиксов о Конане. И уже в этих историях был открыт состав тайного зелья, от которого сносит крышу у всех фанатов жанра. Должны быть два базовых ингредиента: меч и магия. А дальше всего лишь вопрос пропорций и дополнительных ингредиентов.

А: Ну, хоббиты, возможно, и способны обрусеть (эксперимент Ника Перумова, в общем, довольно удачная стилизация, хотя его и ругали активно). Но Конан-варвар – вряд ли. Так почему же все-таки славянское фэнтези – это клюква?
Е: Вернемся к Сапковскому. Создатель «Ведьмака», даром что сам продемонстрировал виртуозную работу с этим же материалом, от души повеселился над потугами создать исключительно «наши» сермяжные меч и магию. Инфантильно, по его мнению, получается. «Неожиданно в нашей фэнтези стало славянско, пресно, и красно, похотливо, кисло и льняно. Свойски. Бах-трах! Что-то громыхнуло?.. или, может, Чибор колотит Годона и Зигфрида под Цедыней? А может, комар со священного дуба сверзился? Да нет! Это наша родимая, славянская фэнтези!»

А: «И двинулись через леса, дубравы и велесы, сквозь завалы и перевалы, там, где раки-вурдалаки». Прекрасная цитата, но тот же Сапковский рассказывал, как ему приходилось убеждать издателей, что может быть польское фэнтези: «Поляки и фэнтези? Поляки пусть пишут о Валенсе, а нам не нужны книги о зебрах, написанные эскимосами, у нас полно эскимосов, пишущих о моржах. Потому что если поляк пишет фэнтези, то это так, словно эскимос начал писать о зебрах». Что же получается: национальный, славянский колорит для фэнтези противопоказан?
Е: Никто ж не говорит, что нет удачных примеров работы с таким материалом. Возможно, секрет в том, что не стоит создавать именно славянский мир, достаточно просто здорового Универсума, пусть даже и покоящегося на спине Великой Черепахи, но ладно скроенного по всем законам жанра, с мечами и магией, а всяческие даждьбоги, лады и лели – дело наживное. Вопрос в другом: славянское фэнтези не интересно кому-то еще, кроме нас. Нет у славянского фэнтези такой истории, которая бы захватила весь мир.

А: Вообще-то мне всегда казалось, что идеальное фэнтези со всякими ратиборами и колдунами – это «Руслан и Людмила» А. С. Пушкина. Всё здесь удалось: и некий славянский «космос», и жизнеспособность волшебного мира, и при этом – вспомним – вообще-то Пушкин весьма ироничен в этом тексте. Может быть, удачный сюжет на темы ратиборства – это сюжет иронический? Был же у древних греков комический эпос. И есть ведь пример Михаила Успенского. Или тот же Сапковский – ему удалось сделать что-то «на экспорт».
Е: Потому что он не задавался целью воплотить именно «славянскость». И у него героические истории все-таки ироничны. На мой взгляд, иронии-то как раз не хватает многим авторам. А удачные литературные эксперименты на почве славянского мифотворчества, конечно, есть. Та же «Снегурочка» Островского – почти отвечает всем канонам. Магии в избытке, вымышленный народ есть, да и персонажи так прижились, что мы их до сих пор считаем народными. Мечей, правда, маловато, и квестовая составляющая не та…

А: Если уж говорить об истоках жанра, то как не вспомнить Александра Кондратьева. Его романы и рассказы и по сюжету, и по стилистике предвосхищают многое из того, что потом попытались заново открыть современные авторы. Хотя им и виделось, что они идут по стопам Толкина. Роман «Сатиресса» с античным колоритом, сборник рассказов «Белый Козел» и роман «На берегах Ярыни». И вот в последнем всё действие происходит с персонажами славянского язычества, русалками и водяными и прочими. Но! Там нет героя и нет Приключения как такового. И вообще смысл сюжета в том, что умер великий Пан и весь этот волшебный мир истончается и оскудевает. То есть я не могу сказать, что славянскому колориту на литературно-мифологической карте прямо уж совсем нет места. Вот, скажем, Славко Яневский, югославский писатель начала века, и его трилогия «Миракли». Крутой замес из мифологии и поверий балканских народов. Мертвецы, тянущиеся из-под земли, исполинское око – эдакий южнославянский экспрессионизм, напоминающий стиль гоголевской «Страшной мести»… И все же это не фэнтези. Оформление жанра все-таки возможно тогда, когда создан канон и есть некий фон. Те же символисты всего лишь задали какой-то вектор в этом направлении.
Е: Это именно мифомагическое повествование, работа с мифом. Кто этим не грешил в начале века? А мы с тобой говорим о современных попытках изобразить не просто миф, а некое подлинное знание своей истории. Болезненно настойчивое, я бы сказала. То есть то, как авторы фэнтези работают с военно-героическими сюжетами, обозначает зрелость исторической рефлексии. Я все жду, когда ты назовешь имя Марии Семеновой, с ее «Волкодавом».

А: Ну да, конечно. Я очень хорошо помню момент, когда эта книга только была опубликована и стала популярной (1995). Вообще-то, у автора – даром что он консультировался у фольклористов и филологов – удивительно много ошибок, и именно в тех самых способах создания колорита, которые все и определяют: в языке, в лексике…
Е: Я бы сказала так: мир «Волкодава», как и других велесов и ратиборов, онтологически неубедителен. Какой-то он неустойчивый – с точки зрения тех же самых мифологических конструкций или описания всяческих жбанов и кольчуг. В них, в отличие от толкиновских энтов и орков, не хочется верить…

А: Может быть, потому, что «Волкодав» и прочие заигрывания со славянским антуражем – это еще и квазиисторическая авантюра. Кстати, творческая биография Семеновой начиналась в ЛИТО при Детгизе, у Валерия Воскобойникова. И в 1985 году, как вспоминает сама Семенова, она с треском вылетела из редакторского плана, хотя какие-то ее вещи уже были напечатаны. Что случилось? А Семенова написала для альманаха «Дружба» повесть, которая сейчас называется «Два короля». А тогда текст именовался «Что такое победа», поскольку два основных персонажа заняты выяснением, кто же из них кого победил. Автор упустил из вида, что это был год 40-летия победы в Великой Отечественной войне…
Е: То есть получается, что даже сюжеты «для детей» на тему эпического прошлого воспринимаются как часть патриотического мифа.

А: Конечно, раз оно, это прошлое, эпическое. И в этом – родимые пятна наших «славянских фантазий». От Толкина-то ведь никто не требовал описывать какую-то национальную идею, да и он сам вовсе хотел, чтобы история Средиземья в буквальном смысле заменила историю Британии. Конечно, дух «старой доброй Англии» на страницах «Хоббита» присутствует, как и у Льюиса в «Нарнийских хрониках», но как-то ненавязчиво и потому более убедительно. И что интересно: при всех католическо-викторианских и эдвардианских «скрепах», рациональность, критичность мышления у героев никуда не исчезает. Надеть Кольцо или лучше не надо? Видела Люси на самом деле Льва или это галлюцинация? Или она обманывает? Над этим читатель должен размышлять все время. А у нас... Собственно, и сюжет «Волкодава» не так уж плох, если бы автор вовремя остановился. В романе есть некая любопытная линия: герой, при всей своей мужественности, вовсе не мачо. Это не Конан-варвар, дуболом, который только и сражается. И критики стали говорить о том, что и семеновские сюжеты, и вообще фэнтези – это некий гендерный маркер. Среди сочинителей – немало женщин, и всяческие истории про фей, русалок и гномов, в отличие от космической фантастики, – это мир «женский». Этот сюжет, при всех ошибках, – очень точное попадание в сентиментально-мелодраматические ожидания читателей. Недаром же считается, что мелодрама, с ее слезливой серьезностью, – по-прежнему самый актуальный жанр в российской культуре. Правда, он же свидетельствует и о некоторой инфантильности…
Е: Но авторы наших ратиборов решили замахнуться ни много ни мало на воссоздание якобы целостного славянского мира. Та же Мария Семенова сочинила энциклопедию «Мы – славяне!», говоря при этом, что создает историческое, научно-популярное полотно и т. д. И эта попытка создать славянский миф, описать «традиционные ценности» какая-то слишком серьезная и в своей этой серьезности весьма унылая, несмотря на красочность языка и некоторые удачные сюжетные задумки. Логичное продолжение поиска тайных рукописей, которые начались еще в ХIХ веке. И ведь «нашли» пресловутую Велесову книгу, а в ней и Явь, и Правь, и Навь, и все, что приводит в ужас фольклористов. Вот тут бы уже и заподозрить неладное, но нет, поиск национальной идентичности продолжается…

А: Здесь, наверное, нарисовалась уже другая тема: роль мифологических моделей, своеобразной их «гальванизации» в неоязычестве и во всяких малоприятных контекстах. Не уверена, что можно проводить прямые параллели, но роль жанра в этих процессах еще не раскрыта.
Е: Вернемся к этому позже. Как написано у Карлоса Руиса Сафона, нового кумира поклонников фэнтези, «некоторые вещи видны только в сумерках».

* Кандидат филологических наук, ведущий библиограф СМИБС.
* Культуролог, педагог ЦДТ «Металлург».

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)