July 27th, 2020

«Наши» и разум

Вадим РЯБИКОВ *
Рисунки Сергея САВИНА

Помнится, в раннем детстве отличать «наших» от «ненаших» удавалось без особого труда. А потребность в этом была великая. Казалось, что это и есть самое главное. И дело было не столько в безопасности. Наоборот, хотелось подвигов, а значит, ставить себя в небезопасное положение.

Уже с самого малолетства мальчики мечтают о геройстве. А геройство – это не только когда бомбочки с карбидом за углом, но и когда за «наших» против «ихних». И чтобы обязательно опасно.
У меня матроска.
Шашка у меня.
Мама мне купила
Быстрого коня.
Эй, вперед, ребята!
Шашки наголо!
Ты не бойся, мама,
Никого.
Детская песенка советских времен. Музыка М. Протасова. Слова Е. Шкловского

С некоторых времен мальчики в своем воображении только и делают, что сидят в засадах, ловко набрасываются на воображаемых часовых и режут, бесконечно режут их воображаемыми ножами. Отважно вступают в схватку с полчищами воображаемых «злодеев», рубят их воображаемыми мечами и саблями, колют воображаемыми копьями, расстреливают из воображаемых автоматьев, подрывают их воображаемыми гранатами и сжигают их воображаемым напалмом. Если в мечтаниях они оказываются в плену, то выдерживают пытки, никогда не выдают военной тайны и рано или поздно сокрушают стены чужих городов, превращают в прах вражеские империи – для того, чтобы Наши победили и в мире наконец восторжествовало добро.
Архетип Героя оказывает свое организующее влияние на психику мужчины, начиная с младенчества, нисколько не конфликтуя с архетипом Божественного Ребенка, который освещает его жизнь сиянием, исходящим от его идеализированных (если все идет нормально), то есть божественных родителей. И хочется неразрывной связи с источниками этого сияния и восхищения. А если не будет «наших» и «ненаших», то что же может вызвать это восхищение?

[Spoiler (click to open)]
***
Человек, которому с возрастом не удается выйти из-под гипноза этих древних архетипов, конечно же, мечтает о мировой славе, то есть он алчет поглотить весь мир своим очарованием и грандиозностью. Но в детстве важно, чтобы его признали «наши». От «чужих» признания не требуется. Признание «чужих» возможно только в результате предательства. «Чужие» должны быть уничтожены.
Еще свежа в памяти тревога восьмимесячного, когда появление в доме кого-то не из семейного круга вызывает панический ужас. В этом возрасте малыш вдруг перестает реагировать улыбкой на появление незнакомых. Приближение постороннего вызывает у него страх или тревогу. Он активно отвергает незнакомца. Это говорит о том, что ребенок теперь хорошо отличает своих и чужих.
Мелани Кляйн предполагала, что тревога восьмимесячных получила наследственное закрепление после первой волны расселения человеков, которая случилась предположительно 2 млн лет назад, то есть после того, как состоящее из архантропов (Homo erectus) проточеловечество разделилось, и часть его покинула прародину, предположительно находившуюся в Восточной Африке, расселившись по всему свету. Как будто бы они спасались от угрозы, возможно, уходили от преследования.
Мировая экспансия сапиенсов (Homo sapiens), палеоантропов-неандертальцев (Homo neanderthalensis) и денисовцев (Homo denisovensis) началась значительно позже. Около 80 000 лет назад. Сначала расселились неандертальцы, а вслед за ними и сапиенсы. Они осваивали мир, который уже был освоен палеоантропами и архантропами, которые были тоже людьми.
Несмотря на то, что гоминиды при встрече не оставляли попыток обменяться генетическим материалом, и попытки эти были небезуспешными, поскольку их гены обнаруживаются у современных людей, все же их отношения носили весьма напряженный характер. Сапиенсы неизбежно должны были противопоставлять себя как архантропам, так и палеоантропам.
Некогда обоснованный страх преследования, вызванный биологической дивергенцией гоминид (то есть расхождением признаков и свойств у первоначально близких групп), с тех пор воспроизводится в онтогенезе (индивидуальном развитии) в качестве паранойи в 8-месячном возрасте. Причем это случается с малышами всех национальностей и рас – и в африканской саванне, и в арктической тундре, что косвенно говорит о том, что у всех народов, населяющих Землю, есть общее прошлое, и что они произошли из одного корня. И все люди, населяющие эту планету в течение, по крайней мере, 2 млн лет, хранят в своем бессознательном память об этих событиях. Она включена в их психическую организацию.
Отсутствие страха перед незнакомцами у ребенка в возрасте 8 месяцев для психолога является тревожным знаком, свидетельствующим о каких-то аномалиях развития: для того, чтобы сделаться жизнеспособным, человеческий детеныш должен учиться. Прежде всего, необходимо хорошо овладеть навыками коммуникации, то есть родной речью. На ранних стадиях это научение доступно ребенку только через имитацию, в состояниях, когда он становится максимально внушаемым. Это состояние исключает какую-либо критику воспринимаемой информации. Ничто не может нарушить процесс передачи-усвоения навыков, накопленных сообществом.
Но если потомство будет проявлять такую же внушаемость в отношениях с чужими, перенимать их язык и образцы поведения, то оно рискует стать непонятным для своих же родичей. Поэтому, как утверждал известный советский историк, антрополог Б. Ф. Поршнев, протогомениды по отношению к чужим выработали механизм сопротивления любому информационному воздействию с их стороны. Если со «своими» они проявляют наследственно закрепленную готовность к суггестии, то есть полному, безоговорочному доверию и некритическому восприятию установок, то по отношению к «чужим» они демонстрируют опять же наследственно закрепленную реакцию контрсуггестии.
В своем изначальном виде контрсуггестия проявляется в виде ярости. Восьмимесячный малыш безотчетно ожидает ее проявления со стороны чужого, а потому плачет, отворачивается и прячет лицо в маме. Если он не испытывает в этом возрасте тревоги перед незнакомцами и продолжает доверчиво им улыбаться, значит, что-то пошло не так и, возможно, его способность к имитации, обучению, а значит, и суггестии-контрсуггестии чем-то нарушена.
Кстати, страх выступления перед незнакомыми людьми питается той же самой памятью. С точки зрения древних слоев психики, незнакомцы должны реагировать на выступление контрсуггестией, то есть враждебно. Этот страх знаком представителям всех национальностей и рас, что опять же говорит в пользу общей истории и схожей психической организации всех людей.
Чуть позже, как только организующее влияние архетипа Героя начинает преобладать, человек получает предписание на преодоление страха перед «чужими». А самих «чужих» лучше бы устранить как источник потенциальной угрозы для «наших».
***
Готовность к решительным действиям по отношению к «чужим» должна вызвать одобрение и восхищение со стороны «наших». Либо же должно происходить постепенное, требующее времени и упорного труда изменение представлений об устройстве мира. К кругу существ, от которых в той или иной степени зависит личное благополучие, придется отнести не только родных, но и соседей, односельчан, соотечественников и в конце концов – всех разумных и не очень разумных существ, включенных в сложную многомерную сеть жизни. Естественное развитие человека предполагает прохождение через стадии эгоцентризма, этноцентризма, антропоцентризма, биоцентризма, интегрального видения, трансценденции, просветления и нерожденности.
При этом все участники жизни не могут быть одинаково доброжелательными и неопасными. Поэтому, осознав связь всего со всем и личную заинтересованность в выживании не только себя и близких, но и «других», необходимо выйти из древней системы координат «наши – чужие», приступив к поиску своего места и своего пути в этом опасном и восхитительном мире.
Не отягощающее карму поведение предполагает построение конструктивных отношений со всеми его обитателями. Это отношение не предполагает обязательного образования со всеми окситоциновых петель, то есть отношений, основанных на влечении и любви. Но для начала неплохо было бы выработать терпимое отношению к «другим». Чтобы, несмотря на эмоции, изучать их, исследовать их потребности, устанавливать с ними правильные границы и правильную дистанцию, поддерживая собственную безопасность и содействуя возникновению баланса, необходимого для жизни.
В детстве же все проще. «Наши» всегда хорошие, а «чужие» всегда плохие. «Наши» всегда вызывают симпатию, а «ненаши» – неприязнь. Для меня, как и для моих сверстников, «нашими» были советские, а «ненашими» – немцы. Каким-то странным образом, благодаря гэдээровским фильмам, что ли, удалось выработать доброе отношение к индейцам. Они вроде были не советскими, но и не немцами. И тоже стали «нашими». Может быть, потому, что они не были богатыми. Потому что «наши» – они были еще и против богатых. Неуловимые мстители, к примеру. «Наши» были против буржуев
Серьезный когнитивный диссонанс возник, когда обнаружилось, что главный борец с буржуями и защитник всех бедных Ленин, портрет которого висел у нас в детском саду, продвигал учение Маркса, а тот был немцем. Очень сложно было уложить это в голове. Это никак не встраивалось в естественно сформировавшуюся детскую картину мира. Надо было признать, что немцы, вроде бы, тоже бывают «нашими». Серьезным аргументом, позволяющим смириться с этим обстоятельством, было отношение Маркса к буржуям. Вроде бы он был против них, а значит, за «наших», то есть за рабочих и крестьян. Это обстоятельство позволяло пойти на компромисс и не расстреливать классика в своем воображении вместе с другими немцами.
Позже оказалось, что далеко не все рабоче-крестьяне были приятными людьми и вызывали симпатию. Как-то скучновато, если не сказать предельно тоскливо, было у них дома. Книг нет. Цветных карандашей, красок, бумаги тоже. Ни конструктора, ни машинок. Никаких увеличительных стекол, выжигалок, лобзиков, отверток, стамесок и напильников. Не потому, что они бедные, а по каким-то другим причинам.
Далеко не все дети рабочих ходили в кружки «Умелые руки» и спортивные секции. При этом детям было тускло на душе, и, чтобы развлечь себя, они, как это принято было тогда говорить, «подражали взрослым», то есть занимались всякой дичью. В общем, многие из них и не стремились вызвать симпатию. Им больше было по душе, когда их побаивались. Со временем их игры становились все более жестокими и бесчеловечными, и они совсем перестали напоминать тех, ради которых хотелось вообще что-либо делать. Забыть про них хотелось и не вспоминать. С определенного момента начало казаться, что лучше бы и не знать, что вообще такое бывает.
***
Тем временем в жизни появлялись Джеймс Фенимор Купер, Марк Твен, Джек Лондон, Жюль Верн, Артур Конан Дойл и т. д. Проблема «наших» и «ненаших» совсем перестала занимать. Оказывалось, что всё сложнее. Благодаря начальному и среднему образованию в сознании укоренялись образы великих мыслителей, учителей человечества: Архимед, Пифагор, Коперник, Галилей, Ньютон, Бор, Эйнштейн...
Постепенно открывалась таинственная история человечества, которая воспринималась как нечто общее, единое. И это была история не столько войн, вызванных территориальными притязаниями и инспирированных демонами великодержавности, сколько история познания, пробуждения человеческого Разума, преодоления мрачных заблуждений, в плену которых это самое человечество находилось веками.
Россия вырвалась из безмыслия только в начале XIX века (Н. Бердяев). В то время как Средиземноморье, Ближний Восток, Индия, Китай блистали мыслью как минимум за семь-восемь столетий до Рождества Христова. В V веке до н. э. в Иерусалиме издано Пятикнижие, в Индии проповедовал Гуатама Шакьямуни, в Китае – Лао Цзы, в Греции – Сократ. Вроде бы в не связанных друг с другом культурах получают распространение одни и те же идеи.
Время распространения этих идей К. Ясперс называет осевым. Несмотря на то, что сапиенсы, расселившись по всему свету, разделились на расы, этносы и создали вроде бы различные, не связанные друг с другом культуры, они все равно ведут себя как единое человечество.
Что касается России, то, как писал Н. Бердяев, «необычайный взрывчатый динамизм русского народа обнаружился в его культурном слое лишь от соприкосновения с Западом и после реформы Петра. Герцен говорил, что на реформу Петра русский народ ответил явлением Пушкина. Мы прибавим: не только Пушкина, но и самих славянофилов, но и Достоевского и Л. Толстого, но и искателей правды, но и возникновением оригинальной русской мысли».
И эта оригинальная русская мысль обогатила мировую культуру, которой она и была пробуждена. И это культура всего человечества, и русская культура не может пониматься в отрыве от него.
Чтобы вырваться из плена заблуждений, порожденных безмыслием, необходимо запустить в сознании машину сомнения для пересмотра всех воспринятых без всякой критики стереотипов и шаблонов. Это очень непросто и поначалу сопровождается жутким дискомфортом. Вознаграждение приходит позже, когда шоры повседневности слабеют и открывается дотоле еще не открытый, полный прелести мир, презирающий будни. Мозг идентифицирует режим интеллектуальной работы как соответствующий модели потребного результата и свойственный космической сущности Человека и начинает поощрять его какими-то всякими приятными нейротрансмиттерами типа серотонина, дофамина, анадамида.
Но для того, чтобы интеллектуально прозреть, нужно пройти тернистый путь, который позволит увидеть источники зловредных ошибок, одним из которых являются так называемые мотивированные рассуждения, или аргументация. Этот феномен был известен еще в середине прошлого века. Как писал в 1956 году Леон Фестингер, автор популярного ныне термина «когнитивный диссонанс», мотивированные рассуждения – это мыслительный (когнитивный) процесс, в ходе которого некоторые идеи ставятся конкретным человеком выше других, потому что новая идея не эквивалентна той идее, которая уже засела у него в голове.
Результат мотивированных рассуждений – самообман, зарождающийся в привязке к уже существовавшим мыслям, к которым человек привык. Говоря словами политолога Артура Лупиа из Университета Мичигана, «мы отторгаем «враждебную» информацию и сохраняем при себе «дружескую». Мы используем рефлекс «сражайся или беги» не только по отношению к хищникам, но и по отношению к новой информации, не согласующейся с привычным ходом мыслей».

***
Разумеется, тот, кто не покинул систему координат типа «Наши – Чужие», «Мы – Они», даже если и пытается мыслить, а не просто воспроизводить сложившееся среди своих мнение, – он мыслит мотивированно. Это значит, что обманывает себя и остается по-прежнему интеллектуально слепым.
В статье «Нужны ли России «универсальные» ценности?», опубликованной в «Российской газете», интерпретируются попытки «стандартизировать российские или иные ценности под «универсальные» как проявление социокультурной агрессии». Наверное, естественно делить мир на «наших» и «чужих», если психика автора продолжает функционировать в системе «суггестия – контрсуггестия», а мышление продолжает быть мотивированным. Это и положено героям, а не мудрецам. Беда только, если «герой» ставит под контроль общество, которое, по идее, должно контролировать его. Потому что, пребывая в матрице «наши – чужие», он не может адекватно тестировать реальность и склонен воспринимать информационное воздействие со стороны «чужих» как агрессию. Его рассуждения мотивированы.
Сложно спрогнозировать, какая реакция на эту «социокультурную агрессию» будет культивироваться. Надеюсь, в соответствии с описанной в «Стратегии развития воспитания в Российской Федерации на период до 2025 года» системой духовно-нравственных ценностей, сложившихся в процессе культурного развития России. В этом документе «человеколюбие, справедливость, честь, совесть, воля, личное достоинство, вера в добро и стремление к исполнению нравственного долга перед самим собой, своей семьей и своим Отечеством» утверждаются как национальные ценности.
Хуже будет, если в оценке духовно-нравственных качеств русских окажется прав Николай Бердяев. Он писал: «Можно открыть противоположные свойства в русском народе: деспотизм, гипертрофия государства и анархизм; вольность; жестокость, склонность к насилию и доброта, человечность, мягкость; обрядоверие и искание правды; индивидуализм, обостренное сознание личности и безличный коллективизм; национализм, самохвальство и универсализм, всечеловечность; эсхатологически-мессианская религиозность и внешнее благочестие; искание Бога и воинствующее безбожие; смирение и наглость; рабство и бунт».
Вот такая амбивалентность может предполагать неожиданно жесткий, в том числе и несимметричный ответ на предложение универсальных ценностей в качестве основы для международного сотрудничества.
Каково это? Представьте, вы предлагаете контрагенту, с которым ищете сотрудничества, найти общие ценности, а значит, и общие интересы, но у него срабатывает реакция контрсуггестии. Наличие общих ценностей предполагает сближение. Как это сближение для него возможно, если он ощущает по отношению к вам если не ярость, то, по крайней мере, неприязнь? Сближаться нет никакого желания. Нет общих ценностей, нет и общих интересов. Договор невозможен. Равноправное сотрудничество под вопросом. Покуда мир делится на «Мы» и «Они», поиск универсальных ценностей будет восприниматься как навязывание, как агрессия.
***
А между тем, человеки, обладая общей историей, общей психической и духовной организацией и, в конце концов, общим информационным пространством, общими сетями, общей транспортной инфраструктурой и общей экономикой, не могут не сталкиваться с общими проблемами. И общечеловеческие ценности, разумеется, тоже есть, даже если они не разделяются или не осознаются большинством. Непосвященное большинство просто не способно до поры до времени их видеть. А они есть. И человечеству неизбежно придется их обнаружить, когда время придет. История ведь только начинается.

* Психолог, путешественник, музыкант. Директор Института Развития Личности «Синхронисити 8».
** Трансценденция (от лат. transendere – подниматься выше, преодолевать, превосходить) – выходить за пределы. Трансценде́нция в аналитической психологии – функция слияния сознательных и бессознательных содержаний. Ключевое понятие психического развития, связано с процессом индивидуации. Фундаментальная движущая сила психики, направленная в область постижения Самости.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)

Рильке и голубая чашка

Анна СИНИЦКАЯ *

Вначале – само стихотворение.

Здесь смерть стоит. Отвар голубизны
В глубокой чашке, без подставки к ней.
И место, не странней для всякой чашки:
На тыльной стороне руки. Видны
На яркости глазури два следа:
Отколы дужки. Пыль. И «на-де-жда» –
По сгибу буквы, что видны чуть-чуть.
Их сам же пьющий, в жажде отхлебнуть,
Почти с-читал за годы насыщенья.
Но что за порожденья,
Кого сей яд был должен отпугнуть?
Они не умерли бы? Тянет их
Питье своей влекущей новизной?
И дай изъять им у себя самих
Реальность – вроде челюсти вставной.
И шамкать после. В лад, не в лад…

О звездопад,
С моста я видел над и под собой:
Тебя не позабуду. Стой!

Чашка – образ, который в обыденном сознании наделен легкомысленным, прикладным, кулинарно-десертным значением. Однако этот образ несет в себе столь глубокий смысл, что даже для самого поверхностного его изложения понадобился бы не один том.
Чашка – чаша, сосуд, который может наполниться и радостью, и скорбью. Чаша вина. Она же – «сосуд скудельный», глиняные черепки. Один из самых древних образов мировой поэзии, свидетельствующий о бренности мира и человеческой жизни. И вместе с тем – чудо творчества, которое может победить время. Например, клинописные таблички. Глина, которую мнет в руках гончар, чтобы из праха, в который обращается все, появилась форма.
Чашка – это образ-метаморфоза, который, как это часто бывает у Рильке, мерцает на границе твердого и пластичного. Голубой – то есть колдовской, магический – отвар, то есть жидкость! – превращается в нечто статуарное, застывшее. Это образ, который останавливает взгляд, очаровывает, как взор Медузы Горгоны. Отвар в чашке – магическое зеркало, которое притягивает и растворяет зрителя в себе. А потом – вырывается, выплескивается наружу. Жидкость становится скульптурой, застывает, как глазурь.
А сама чаша-чашка обретает, наоборот, изменчивость, текучесть.
Удивительное дело: в стихах, посвященных конкретному, объемному предмету, пространство словно вывернуто наизнанку. Глубь чаши – это и магический кристалл, и бездна ада (почти как у Данте: в «Божественной комедии» спуск в преисподнюю оказывается вывернут наружу и превращается, после чистилища, в восхождение наверх). Да и стоит чашка не на протянутой ладони, а «на тыльной стороне руки»
Оказывается, что чашка в чем-то ущербна: у нее нет ручки. Это предмет-инвалид, но именно он может открыть подлинную реальность, а не ложную, которая, как вставная челюсть, может быть вынута и отброшена.
Чашка на глазах мерцает, играет всеми гранями своего скола: «На яркости глазури два следа: отколы дужки».
В детстве мы любим смотреть на снежную, искристую поверхность. И осколки фарфоровой, фаянсовой чашки искрят таким же снежным светом.
Чашка – чаша – скрижаль, на которой начертаны буквы, которые вьются по ободку и которые автор «почти считал за годы насыщенья».
Эти буквы напоминают о тех осколках льда, из которых андерсеновский мальчик Кай складывал слово «вечность».
Метафизический поэт оказывается милосерднее: если выпить до конца отраву истины, то можно прочесть слово «надежда».
Чаша вина превращается в сократовскую чашу цикуты. Внутренности чашки, голубой яд – в звездную лазурь.

* Кандидат филологических наук, ведущий библиограф СМИБС.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)