July 23rd, 2020

Детектив с любовью, разлукой, революциями, войнами и... шкафами

Ольга ГОРОДЕЦКАЯ
Фото автора

«Дорогой, многоуважаемый шкаф!» – это обращение из чеховского «Вишневого сада» знакомо всем, кто читал или хотя бы смотрел пьесу. Фраза воспринимается как некое преувеличение, гротеск – разве может даже самый красивый, действительно дорогой предмет обихода быть многоуважаемым?

Два представителя этой разновидности меблировки стали персонажами двух сугубо самарских историй. Немного детективных, порой драматичных и по-своему забавных. А уж насколько они стали многоуважаемыми – судить Вам, Читатель...
История первая. 1945 год. Старший лейтенант Воробьев возвращается с войны в родную Самару. Не Самара тогда была, конечно, а Куйбышев. Но родился молодой лейтенант еще в Самаре. В 1922 году. И в победном Берлине 1945 года ему исполнилось всего 23. Очень хотелось домой, к матери. Он не видел ее всю войну. И хотелось привезти подарок – такой, чтобы маме понравился...
Когда он увидел в лавке Военторга это чудо, эту красоту, созданную руками немецкого мастера из дерева, он понял – это то, что порадует мать. Наряжаться она отвыкла, а о хорошем буфете мечтала давно, да всё денег не было. Стоял шкафчик для посуды, сделанный местным столяром, – да разве это буфет?
И отправилось немецкое чудо со всеми законно оформленными бумагами из Германии на берега Волги. Лейтенант Воробьев на каждой большой остановке эшелона проверял в теплушке, где везли багаж, не сбилась ли оплетка, которой он обмотал драгоценный свой груз. Ведь если он не сможет довезти его в целости и сохранности до дома, мать никогда не увидит волшебную женскую головку в шляпке, которую неведомый мастер создал из цветного стекла и обрамил узорами из олова. И когда солнечный свет падал сзади на хорошенькую незнакомку, ее глаза и локоны загорались мягким золотом...

[Spoiler (click to open)]
Лейтенант довез свой ценный багаж в целости и сохранности до своей улицы Затонной, что в Запанском. И его мать, которая и так была счастлива его возвращением – не раненого, с руками и ногами, – сначала даже и не поняла, что сын толкует о буфете: мол, куда его ставить. А сам всё распаковывает какую-то здоровенную махину, которая встала почти под потолок в их старом доме. А когда всё, чем обернул и упаковал свое немецкое сокровище молодой лейтенант, убрали, и мать, и сестры просто ахнули – такой красоты они в их поселке Запанском никогда не видали. Младшая только в музее встречала что-то похожее. Так ведь это музей...
А уж когда старший брат приоткрыл дверцу и поймал солнечный луч сквозь опаловое стекло – женская головка заиграла, загорелась, ожили и кудри, и глаза, и все это осветило маленький домик на улице Затонной. И хотя брат привез сестренкам еще и принарядиться, все разговоры, вздохи соседок и пересуды поселковых кумушек были только о воробьевском буфете. Поговорили-поговорили – да не забыли. И кому-то показалось, что в таком буфете может что-то ценное лежать: ведь если лейтенант такую махину приволок, может, он еще чем-то ценным разжился?
И пока все семейство Воробьевых гостило у родни в деревне, в их дом в Запанском влезли воры. Ключи от буфета – красивые, кованые – вставили в замочную скважину. Все его отделения открывались как по маслу. И только одно, то, где кованая оплетка удерживала толстое стекло бутылочного цвета, не поддавалось даже родному ключу.
«Ценности там!» – решили грабители. Да только ничего дорогого не обнаружили. Одни квитанции. Так немецкий буфет лишился своей целостности. Воробьевы, вернувшись от родни, долго горевали – мало того, что весь дом переворошили, украли носильные вещи: сапоги хромовые, лейтенантские; зимнюю шапку; пальто средней сестры и шерстяную кофточку младшей. Они были немецкие – прочные и красивые. Так еще и буфет испортили. Где теперь такое же стекло найдешь? Но стоило приоткрыть дверцу, поймать солнечный свет, и нежная женская головка засияла вновь, даря Воробьевым радость...
Так и стоял чудо-буфет в доме лейтенанта, пока ему не дали новую квартиру. Уже 85-й год пошел, когда переезжать пришлось. Невестка уперлась – никакое старье в новую квартиру брать не будем, надо буфет продать. Лейтенант спорить не стал. Ему уже немного осталось, а молодым в новом доме жить. Мать давно ушла в мир иной, сестры разъехались вслед за мужьями. Дали объявление в газете. Почти сразу приехали двое на иномарках – банкир и владелица магазина тканей. Банкир деловито сфотографировал и сказал, что покажет жене. Хозяйка известного магазина с подружкой пощебетали, потрогали детали буфета, повосхищались и сказали, что подумают. Цену-то невестка немалую заломила.
А третьей пришла женщина, которая сама только что переехала в старинный дом: «Понимаете, современная мебель там не смотрится. Надо что-то настоящее. Из того времени». Про цену сказала, что она для нее велика. Но если никто больше не купит, за меньшую сумму она такого красавца, конечно, не упустит. Так и получилось. А когда стали разбирать буфет, аккуратно отсоединять одну деталь от другой, чтобы перевезти без потерь, обнаружилось то, что все годы в семье Воробьевых было неизвестно.
На внутренней стенке буфета стоял штамп с вписанной вручную химическим карандашом фамилией мастера: Schӧnenberg. И дата – 1914. Такая судьба у немецкого буфета оказалась. Сработанный в год начала Первой мировой в Германии, привезенный в качестве подарка из Берлина в 1945-м, в 2006-м он получил новое место в доме самарского купца 1880 года постройки. Где вполне мог оказаться и раньше. До 1917-го. Но не оказался. У времени свои ходы, у истории свои причудливые извивы, и где окажется та или иная вещь, как попадет из одного времени в другое, из одной страны в далекие дали – никому заранее неведомо...
***
История вторая. Удивительно, но и в этой истории фигурирует объявление о продаже шкафа. На этот раз не в газете, а на одном из интернет-сайтов. Объявление было лаконичным. Но для человека, мало-мальски знакомого с историей Самары, – необыкновенно привлекательным: «Продаю шкаф Головкина». Ни много, ни мало. Именно так. Шкаф Головкина. И номер сотового телефона.
Я позвонила и в первый же выходной день отправилась за город, в один из поселков Волжского района, где уже несколько лет жили потомки – нет, не знаменитого купца, мецената, художника, археолога, яхтсмена и прочая, и прочая. Совсем другого купца, чья жизнь тоже была по-своему удивительна. Но путь, каким шкаф действительно Константина Головкина попал в эту семью уже после революции, исполнен подлинной человеческой драмы…
Самара конца XIX века, хоть и небольшой, но полный жизни губернский город. Особенно кипучая деятельность развернулась в сфере хлебной торговли. А без водного транспорта в этом деле – никуда. К управлению пароходством привлекали самых знающих людей из обеих столиц и Нижнего Новгорода. Так на одной из ключевых должностей оказался Иван Иванович Ляховский: мужчина огромного роста, с очень красивым лицом и весьма мягкого нрава – в семье, во всяком случае. В Самаре у него родились три дочери. Две из них, Ольга и Юлия, и станут ключевыми фигурами в истории со шкафом Головкина.
Несмотря на прекрасную должность, успешную карьеру в пароходстве и любимую семью, Иван Иванович ушел из жизни очень рано. Он заболел по тем временам неизлечимым недугом – почечная недостаточность. Мучился несколько лет. И, не выдержав этих мук, в 1903 году застрелился. Его дочери в ту пору были еще совсем юными. Старшей, Ольге, пришлось очень быстро выйти замуж, чтобы помочь матери и сестрам сохранить привычный уклад жизни. Именно Ольгу отец особенно любил, звал ее Уленька – нечто среднее между Оленькой и Утенькой: когда та была совсем малышка, ее походка напоминала переваливающуюся уточку.
Сестры Ляховские были вхожи в самое избранное самарское общество, и партию Ольге составил человек весьма и весьма состоятельный. Это был купец Арефьев, известный тем, что завел в Самаре первый магазин электротоваров. Именно он продавал первые в губернской столице электрические провода и лампы, его работники проводили электричество в дома состоятельных горожан. Он известен и тем, что в качестве благой помощи устроил электрическое освещение в Покровском кафедральном соборе. Не надо его путать с другим купцом Арефьевым, который известен своей тяжбой с крестьянами по поводу паромной переправы, в которую был вовлечен молодой присяжный поверенный Владимир Ульянов. Хотя это имя мы еще упомянем...
В свадебное путешествие Арефьев увез свою юную супругу в Швейцарию. И там познакомил с еще одной стороной своей широкой натуры: он страстно увлекался коллекционированием фарфоровых миниатюр – статуэток самых разных форм и сюжетов. Благо в Европе, начиная с XVII века, этот вид декоративного искусства был весьма популярен и выбор огромен. Вернувшись в Самару, супруги Арефьевы стали жить в огромной квартире, занимавшей весь второй этаж особняка на углу современных улиц Фрунзе и Некрасовской. Места для коллекции было достаточно. Для нее устроили специальные застекленные полки с электрической подсветкой. Матери и сестрам своей любимой жены Арефьев помогал. И жизнь этой семьи протекала спокойно до 1917 года. Когда спокойствие полностью покинуло и Самару, и всю Россию...
Революция и последующие события, конечно же, сказалась на деловой жизни всей купеческой Самары и купца Арефьева тоже. Но, в отличие от многих других, его не трогали. Хотя магазин электротоваров экспроприировали, конечно. Загадка его неприкосновенности крылась в дореволюционном прошлом. Дело в том, что кроме фарфоровых фигурок из Швейцарии самарский купец вывозил еще и материалы для подпольной газеты большевиков. Якобы по просьбе самого Владимира Ильича Ленина. Так это было или не так, но вплоть до самой смерти Арефьева в 1920 году он и его семья были неприкосновенны. Но стоило главе семьи отойти в мир иной, как к молодой вдове тут же явился целый отряд красноармейцев. Старший зачитал ей постановление о необходимости освободить жилплощадь в 24 часа. С собой можно забрать только то, что уместится на одну подводу. В завершение официального визита сопровождающие разгромили все полки с фарфоровыми фигурками: просто потому, что это был пережиток буржуазного прошлого.
Ольга кинулась к младшей сестре за советом и помощью: куда ей деваться, как быть с имуществом? Юлия, самая бойкая и характерная из сестер Ляховских, замуж не вышла, но родила дочь вне брака и успешно строила карьеру совслужащей в одном из учреждений новой власти. По ее совету Ольга взяла с собой только швейную машинку и пианино, чтобы потом можно было зарабатывать уроками игры на фортепиано и шитьем, носильные вещи и кое-что по мелочи. Но мебель, конечно, пришлось оставить. Переехала Ольга с ребенком назад, к матери и сестре. И хотя их жилье тоже уменьшилось в размерах в связи с уплотнением, мебели не хватало. И тогда решительная Юлия отправилась в кабинет к своему начальнику. Объяснила ситуацию, напомнила о заслугах Арефьева в деле революционной пропаганды. И получила ордер на необходимый минимум мебели, который можно было получить на складе.
Что же это был за склад? Помните, у Алексея Толстого в трилогии «Хождение по мукам» есть эпизод, когда Дашу Телегину перед встречей с Мамонтом-Дальским приводят на склад, где в огромных количествах собраны предметы роскоши, одежда, меха, обувь и даже белье? В Самаре тоже было нечто подобное. Дело в том, что когда многие семьи состоятельных самарцев уезжали из города перед приходом красных, свои вещи они не бросали в домах, которые могли быть разорены. А везли на специальный склад. Все вещи были помечены хозяевами, чтобы потом не было проблем с опознанием того или иного предмета обстановки.
Когда Ольга и Юлия отправились на склад, им, строго по ордеру, были выданы стол, четыре стула, шкаф для одежды и кровать. На этом необходимый минимум заканчивался. Правда, еще разрешили взять небольшую люстру и разрозненную посуду.
Много лет эти вещи служили всей семье. Они перенесли несколько переездов и внутри Самары, и потом, когда правнук Арефьева с матерью и бабушкой перебрался в один из пригородных совхозов, чтобы располагать и большим домом, и приусадебным участком. Именно там жарким летом 2015 года мы и встретились. Там же и увидели впервые шкаф Головкина. Как же получилось, что столько лет семья не знала, чьи вещи стоят у них в доме? Оказывается, именно во время последнего переезда его впервые полностью разобрали. И при отделении внешней части створки шкафа из ценной породы дерева на внутренней, из простой фанеры, увидели размашистую подпись: «Головкин». Сравнили с опубликованными рукописями, где есть его подпись. Они совпали. Стали смотреть более пристально другие вещи. Выяснилось, что стулья были из дома Курлиных, да-да, тех самых. Кроме обивки, которая, конечно, за столько лет потеряла свой первоначальный облик и была заменена, стулья до сих пор исправно служат. Из дома Курлиных оказалась и люстра, что по-прежнему висит над обеденным столом. А вот его принадлежность установить не удалось. Но, кроме шкафа для хранения одежды, современные хозяева раритетов больше ничего продавать не собирались.
Шкаф просто не вписывался в новую обстановку. Так шифоньер Головкина вновь вернулся в Самару, а через некоторое время, осенью 2015 года, переехал в один из самарских музеев, потому что вещь это действительно ценная, и не по стоимости как таковой, а по принадлежности человеку, который так много сделал для Самары. Известно, что Константин Головкин сам проектировал некоторые предметы мебели и обихода для своей дачи со слонами. Кто знает, где конкретно стоял шкаф – в городской квартире или на даче? Возможно, когда-нибудь удастся в этом разобраться.
Такая история с объявлением о продаже шкафа, в которой сошлись любовь и смерть, революция и гражданская война и семейные тайны.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)

Странные они все…

Наталья ЭСКИНА *

Скарабея не склюнуть

Исходным моментом к этому диалогу послужило четверостишие, которым я в своей «Пищевой цепи» боролась со строфикой сонета:
Катает шарик скарабей
И скачет воробей.
Возьми да скарабея склюнь,
На муравея плюнь.
Тут на меня напал читатель: «Эк Вы замахнулись! Склюнуть скарабея? Это какой же клюв надо иметь? И это еще Вы не учитываете, что скарабей сам по себе и не ходит! Обычно он катит перед собой шар из дерьма, размером в три своих роста!»
Вот если вы знаете «Дон Жуана» Моцарта – там ни одной женщине так и не удалось Дон Жуана заполучить. Одна его гневно прогнала, другая – от благонравия своего – чуть в монастырь не сбежала, подальше от греха, третью муж из-под носа у насильника утащил. Это я к чему? В пищевой цепи моих стишков и муравей не слопал никого, и воробей жука не осилит, да и я питаться тлей или муравьем не собираюсь.
Странные они все. То вдруг с Матильдой моей никто не сравнится. Очевидно, список «не моих» Матильд у него величиной с моцартовский список Лепорелло, а Чайковский знай за ним конспектируй!
– Эх, Петечка! Какую я сегодня опять Матильду встретил!
– Бобочка, так ведь опять не твою?..
То Дон Жуан поет красиво, под мандолину, а служаночка, которой вся эта красота посвящена, носа из-за ставен не кажет – впрочем, была ли камеристочка-то? Дон Жуан ее сам себе придумал. Вот он и поет единственную красивую мелодию, какую ему Моцарт вложил в уста, – поет этой несуществующей безымянной красавице, в пустоту, в небытие, в смерть?!

Фря-Фря

Одно время я была завкафедрой литературоведения и МХК. Сидела в комиссии на госэкзаменах и защитах. Коллекционировала ответы.
«В школе я не читала «Войну и мир», но до меня доходили кое-какие слухи».

Девочка отвечает по «Анне Карениной». Плавает. Я решаю ей помочь. «Что там случилось на скачках? Какое значение имеет этот эпизод в сюжете?» – «?» – «Как звали лошадь Вронского?» Девочка собирается с силами: «Фря-Фря».
Ответ по Достоевскому. «Идиот». Студентка про Мышкина: «Идиот приехал из Швейцарии… Идиот любил Настасью Филипповну». – «А почему вы про него говорите: идиот, идиот? Как его звали?» – «Я плохо запоминаю имена и фамилии». – «А Достоевский почему так роман назвал?» – «Ну, наверное, у идиота было психическое заболевание?» – «А какое?» – «Шизофрения!» – «А чем кончается роман?» – «Ритуальным смехом». – «Почему?» – «Потому что нам так на семинаре сказали».
Билет: «Лирика Пушкина». «Пушкин… имел отношение к литературе». – «Вот как? И какое же?» – «Его дядя был знаменитым поэтом». – «Можете прочитать какое-нибудь стихотворение Пушкина?» – «?» – «А это откуда: «Мой дядя самых честных правил»?» – «?»
Это было очень хорошее частное учебное заведение. Курс считался очень сильным.

* Музыковед, кандидат искусствоведения, член Союза композиторов России.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)