July 3rd, 2020

Знаменитые Соловьевы, или Магнетизм литературного семейства

Сергей ГОЛУБКОВ *

В этом году гуманитарии России отмечают большую дату – 200-летие со дня рождения знаменитого отечественного историка, члена Императорской Санкт-Петербургской Академии наук, ректора Московского университета Сергея Михайловича СОЛОВЬЕВА.

[Spoiler (click to open)]

Наверное, любой образованный человек, кому назовут это имя, вспомнит многотомную «Историю России с древнейших времен», над которой ученый работал почти 30 лет, вплоть до своей смерти, и, несомненно, найдет этому имени соответствующее место в ряду таких знаменитых российских историков: Карамзин, Грановский, Ключевский, Платонов.
Преемник по университетской кафедре В. О. Ключевский подчеркивал ведущую черту в историческом миросозерцании С. М. Соловьева: «Русский до мозга костей, он никогда не закрывал глаз, чтобы не видеть темных сторон в прошедшем и настоящем русского народа. Живее многих и многих патриотов чувствовал он великие силы родного народа, крепче многих верил в его будущее; но он не творил из него кумира. Как нельзя больше был он чужд того грубого пренебрежения к народу, какое часто скрывается под неумеренным и ненужным воспеванием его доблестей или под высокомерным и равнодушным снисхождением к его недостаткам. Он слишком глубоко любил и уважал русский народ, чтобы льстить ему, и считал его слишком взрослым, чтобы под видом народной истории сказывать ему детские сказки о народном богатырстве».
***
Но нам Соловьев интересен еще и тем, что стал родоначальником большого литературного семейства.
Социокультурный феномен литературного семейства сам по себе весьма и весьма интересен. Николай Пиксанов еще в 1920-е годы ввел в научный обиход понятие «культурное гнездо». Несмотря на то, что в современных гуманитарных науках возник целый комплекс смежных, но не тождественных понятий («культурный ландшафт», «культурный текст»), пиксановское понятие не забылось и оказалось вполне состоятельным и востребованным.
Исследователь подчеркивал, что простое наличие присутствующего в той или иной местности набора различных культурных и образовательных учреждений (гимназии, театр, библиотека) еще автоматически не приводит к появлению многогранного и внутренне организованного культурного гнезда. Все зависит от конкретных людей, от их активного духовного взаимодействия и, конечно же, благоприятного стечения обстоятельств. Исследователь выделял три необходимых компонента: тесный круг деятелей культуры, самодостаточность культурной жизни, череда питомцев, взращенных этим кругом.
Литературное семейство вполне соотносится по основным признакам с культурным гнездом. Теснота семейного круга обеспечивает интенсивность духовного общения, а многопоколенность такой семьи неизбежно ставит вопрос о внутрисемейных культурных традициях и о том укладе, который транслируется новым поколениям. Заметим, что такое культурное гнездо постепенно разрастается, вовлекая в орбиту своего духовного развития единомышленников из числа родственников, друзей, коллег.
Именно такая литературная семья сложилась у Сергея Соловьева и Поликсены Романовой. Их многочисленные дети действительно оказались людьми духовно самодостаточными и тесно связанными с литературой.

Поликсена Владимировна Соловьева (Романова)

Сын Всеволод Соловьев (1849–1903), ставший писателем – очевидно, не без непосредственного влияния своего родителя, – специализировался на сочинении исторических романов и хроник. Кстати, он оставил интересные воспоминания о Достоевском, с которым был хорошо знаком.

Всеволод Сергеевич Соловьев

Автор с некоторой почти детской восторженностью признавался: «Достоевский сделался любимейшим моим писателем с той самой поры, когда я прочел первую из повестей его, попавшуюся мне под руку, – а это случилось в самые ранние годы моего отрочества. Всякий художник-писатель тогда легко овладевал моей душой, увлекал и заставлял переноситься в мир своих образов и фантазий. Но, выходя из-под этого обаяния, я сейчас же и отрезвлялся. Не то было со мной при чтении Достоевского. Это чтение составляло для меня высочайшее наслаждение и в то же время муку. Страстный, страдающий автор с первой же страницы схватывал меня и уносил против воли в свое мрачное царство, где он собирал все, что только есть томного, больного, мучительного и безобразного в нашей общественной и личной жизни, где светлые и здоровые образы являются как исключение. Я чувствовал, что он вскрывает такую глубину человеческого «я» и освещает в ней такие явления, что становилось страшно».
Получили литературную известность дочери историка. Мария Сергеевна избрала творческую стезю детской писательницы и мемуаристки. Поликсена Сергеевна, двенадцатый ребенок в семье историка, стала поэтессой и художницей. Практиковалась она и в переводах. Так, ею был предпринят удачный перевод книги Л. Кэролла «Приключения Алисы в Стране чудес». В обзорах различных русских переводов этого произведения он обычно выделяется: «В 1909 году книга издается в переводе Поликсены Сергеевны Соловьевой, при печати был указан ее псевдоним – Allegro. Как и предыдущие переводы, он был основан на замене зарубежных понятий на русские, но отличался высоким качеством и тщательным подходом переводчика». Занималась Поликсена Сергеевна и издательской деятельностью. С конца 1905 по 1912 год Соловьева совместно со спутницей жизни, детской писательницей Наталией Манасеиной (1869–1930), издавала детский журнал «Тропинка».

Поликсена Сергеевна Соловьева
***
Ну, а самый знаменитый сын историка – это, безусловно, Владимир Сергеевич (1853–1900), который мощной фигурой вошел и в историю русской философии, и в историю отечественной литературы, поскольку обладал большим талантом мыслителя, поэта, публициста, критика. «Славянский мыслитель», как называла его Марина Цветаева.
Без учета многомерной гуманитарной деятельности Владимира Соловьева, без знаменитого «соловьевства» просто невозможен разговор о русском символизме. Влияние Владимира Соловьева на поэтов рубежа XIXXX вв., например, Александра Блока, было огромно. Особенно остро его испытали младосимволисты, относившиеся к поэтическому творчеству как к своеобразному жречеству, к особого рода магии.

Один из них, Андрей Белый, писал: «Я не мог не научиться любить в Соловьеве не мыслителя только, но и дерзновенного новатора жизни, укрывшего свой новый лик под забралом ничего не говорящей метафизики. И не мог я не смотреть на Вл. С. Соловьева с глубокой любовью, когда встречал его в обществе брата за небольшим столом, под мягким абажуром. И что-то неуловимо-мягкое, грустное и близкое зацветало в сердце – цветок за цветком».
Андрей Белый признавался, что ему грезились новые содержательные встречи с философом и поэтом, ведь оставалось еще много недосказанного и невысказанного, что могло стать содержанием будущих бесед. Но этим встречам не суждено было состояться – В. Соловьев скончался. И в памяти младосимволиста Андрея Белого остался мерцающий в легкой дымке «дорогой образ в крылатке» – «образ вечного странника, уходящего прочь от ветхой земли в град новый».

Михаил Сергеевич Соловьев

Можно говорить об особом магнетизме духовно самодостаточного литературного семейства. В первом томе – «На рубеже двух столетий» – своей мемуарной трилогии Андрей Белый посвящает отдельные страницы, согретые теплым чувством, семейству Михаила Сергеевича Соловьева, с сыном которого Сергеем, будущим поэтом-символистом, автор подружился. Он пишет о том благотворном влиянии, которое оказали на него и Михаил Сергеевич, и его жена Ольга Михайловна.

Сергей Михайлович Соловьев (внук)

Они совершенно интуитивно, действуя по принципу счастливой дополнительности, во многом сформировали его разновекторные интеллектуальные и художественные интересы, о чем он подробно и с благодарностью пишет в воспоминаниях. Литературное семейство становилось для молодого поэта (как и для других людей этого круга) и каналом связи с большим гуманитарным миром.
«Поздней, – свидетельствовал Андрей Белый, – круглый стол Соловьевых стал выходом и в общественность; ведь за этим столом появлялись знакомые Соловьевых, сериозно ценившие их и с ними считавшиеся; появлялись: писательница Коваленская, молодой историк Михаил Николаевич Коваленский (будущий большевик), Сергей Николаевич Трубецкой, Владимир Сергеевич Соловьев; позднее – Валерий Брюсов, Гиппиус, Г. А. Рачинский; ценя Соловьевых и видя, что они с нами [автор имеет в виду себя и Сергея Соловьева-младшего] «всериоз», посетители – начинали и с нами общаться, как с равными».
***
Значимость того или иного литературного семейства измерялась масштабом совокупного культурного вклада, ведь нередко узы родства связывали людей различных гуманитарных профессий: тут могли быть издатели, философы, публицисты, писатели, критики, редакторы, организаторы литературной среды (руководители кружков, сообществ). Их богатое наследие включало как плоды собственно литературного творчества (романы, повести, рассказы, пьесы, поэмы…), так и результаты смежной, несобственно-литературной деятельности (трактаты, мемуары, дневники, записные книжки, эпистолярий).
Духовная значимость большой литературной семьи определяется обилием «точек включенности» в многомерный художественный и общекультурный процесс. Представители такой семьи выступают и участниками данного процесса, и его свидетелями, и его ценителями и судьями. Они в силу специфических биографических обстоятельств оказываются на многих шумных «перекрестках» времени, а потому их взгляд на происходящее, их гражданская позиция, их эстетический вкус становятся для нас немаловажным мерилом целой историко-культурной эпохи.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 7 мая 2020 года, № 8–9 (181–182)

Смотрим вместе. Бадью

США, 2018
Режиссеры Горав и Рохан Кальяны

Олег ГОРЯИНОВ

Документальный фильм о философе – жанр с довольно узкими и требовательными рамками. Надо суметь рассказать о философе как мыслителе, как о человеке и сделать это таким образом, чтобы зритель не заскучал. Нельзя слишком увлекаться монологом главного героя – иначе публика почувствует себя на лекции профессора, а в кино обычно не за этим ходят. Опасно заигрывать с «человеческими, слишком человеческими» особенностями философа – есть риск предложить не портрет, а карикатуру. Наконец, надо удержаться на границе между пропедевтикой и популяризацией, так как последняя опция чревата упрощениями, неотличимыми от концептуальных искажений. Другими словами, создателям таких фильмов следует помнить, что они своего рода переводчики, а значит, и на них распространяется итальянская поговорка: traduttore – traditore (переводчик – предатель). И все эти задачи в разы усложняются, когда вы беретесь за фильм об одном из главных философов современности.

Ален Бадью – фигура для континентальной философии уникальная. Можно занимать сколь угодно критическую позицию в отношении его проекта, но сложно игнорировать то обстоятельство, что из представителей «французской послевоенной философии», пожалуй, только ему (и, возможно, отчасти Делёзу) удалось проскочить в актуальную мысль XXI столетия. Фуко, Деррида, Лиотар могут по-прежнему вызывать интерес, но уже скорее академический (уто сейчас Дерриду-то читает). Их можно игнорировать, их можно чтить за классиков, но они уже стали достоянием истории философии. На этом фоне Бадью обращает внимание не только тем, что продолжает писать книги, но и тем, что сама его мысль оказывается соразмерна вызовам современности.
Такую позицию Бадью во многом обеспечил работой «Бытие и событие» (1988). Она подвела черту под философией ХХ века, у которой были сложные отношения с понятием истины (то грешит метафизичностью, то в подозрительных сношениях с наукой). Свой проект Бадью обозначил как возвращение к Платону, а свой жест позиционировал как платоновский par excellence (а, как известно, Платон к этому времени стал главным «злодеем» в истории философии, на чем сходились столь разные фигуры, как К. Поппер и французские «постмодернисты»).
Если принять во внимание, что концепция Бадью непротиворечиво объединяет интерес к Паскалю, Руссо, Лакану и теории множеств, а всё это сдобрено политическим радикализмом и маоизмом, то получается такая гремучая интеллектуальная смесь, популярность и востребованность которой не сразу становятся понятными.
Именно эту задачу – показать многогранность фигуры Бадью – пытаются решить братья Кальян. Бадью рассказывает о трех своих женах, артикулирует политически непримиримые манифестации и возвращает память о философии как о практике, неразрывно связанной с проблемой истины. Любопытно увидеть армейские фотографии философа, на которых он предстал в образе флейтиста, и есть вероятность, что за мелодией флейты Бадью пойдет еще не одно поколение тех, кто ждет от философии не скромности, а интеллектуальной дерзости.

* Киновед, философ, кандидат юридических наук, главный научный сотрудник Музея Рязанова.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 4 июня 2020 года, № 11 (184)