June 18th, 2020

Русальный июнь

Зоя КОБОЗЕВА *

Иссушила меня молодца
Зла тоска жестокая!
Сокрушила меня молодца
Моя милая, сердешная,
Моя милая, что задушенная!
Ты возьми, возьми, моя милая,
Меня в Волгу – матушку глубокую,
Обойми меня рукой белою,
Прижми к груди ты близёхонько,
Поцелуй меня милёхонько!..
Сказки волжской вольницы

Я с детства всё знала про Русалочью заводь в Студёном. А если и не знала, то чувствовала. Чувствовала это место. И лес вокруг из дубов корявых знала всегда, еще до рождения. И родники ладонью гладила. И гадючек черных, узеньких, как шнурочки, никогда не боялась. И есть во мне что-то такое, что заманивает. Вот шел себе, шел взрослый Иван по коридору мимо лекционных. Я вышла – и заманила Ивана в ту лекционную, куда он и не шел, и не собирался вовсе.
И я тоже не специально это делала. Просто, как родничок рукой погладила, говорю Ивану: «Куда ж ты, Иван, мимо нас идешь? Идем к нам, Ваня!» Иван и пришел к нам.
Опять ничего не думала, не ведала специально, а заманила Ивана на Лысую гору в самый конец Русальной недели, 12 июня. А в Студёном – Ивану погибель. Чтоб уж совсем Ивана не сгубить, набрала полыни букет и под руку ему воткнула. Держи, Иван, полынь, не слушай наш приманный крик.

[Spoiler (click to open)]
Много-много лет назад стала я ходить одна загорать в Студёном. Да не в самом Студёном, а под гору уйду, среди мокрых родничков теплый плед расстелю и дремлю под солнцем. Гадючки вокруг меня ниточками к Волге скользят, трепетные. Головки свои приподнимают и волняшками струятся. Тоненькие, остренькие…
Рыбой пахнет пряно, тяжело, водно, стыло. Жар печет с макушки горы лысой, лопатки греет. И думаешь: вот он дом, заводь семи холодных ключей. Ключи из-под горы бьют и из Волги. А в том месте, где под водой они бьют, – водоворот есть. Лодки там опрокидываются. Людские лодки, не лайнеры.
Давно-давно, как гласит легенда, по ночам в этом месте появлялись семь русалок. Заманивали они путников в пещеры под горой, резвились. Далеко над Волгой вздрагивал их приманный резкий крик. Путник одинокий думал: чайка кричит, ночная птица стонет. А это семь девушек белоснежных хоровод по воде водят. Бледненькие личики в ночи светятся. Волна поднимается. Рыба на дно уходит. Ах, Иван-Иван, зря ты не прошел мимо нашей лекционной!..
Но узнал однажды про Русалочью заводь один святой старец. И проклял наш Студёный овраг. В тот же миг осели берега с пещерами. Ушли под воду. Нет пещер тех больше в Сокольих горах. Говорят люди, сгинули с той поры русалки. Но пал над заводью густой туман. И печаль пала. Даже в хорошую погоду туман там стелется. А из тумана порой коса выплывает песчаная. А на косе птицы сидят. Белые-белые. В старину сторонились люди того места. А потом позабыли про русалок. Ну да ладно.
Ну и вот. Взяла я Ивана на самой на Русальной неделе, в самый четверг, да и повела на Лысую гору. Иван идет. Идем мы мимо дубов корявых, старых, с шишками и с корнями стариковскими. А поведено было встарь: не дают благословенья – обойди с суженым-ряженым три раза вкруг старого дуба. Вот, веду Ивана.
Вкруг тропы на гору – каменные медведи затаились. Так на всех древних Лысых горах путь к капищам был обозначен. Иван идет, полынью благоухая. Какая же полынь наша терпкая и сладкая! А лопухи, боже-божечки, гиганты! Когда я была маленькая, дедушка их на ведра с колодезной водой клал, чтобы воду не расплескать.
Но вот, что ни вспомнишь – всё про воду! Бывало, только увижу старый колодец на Сорокином хуторе – сердце так и трепещет плотвичкой. Подойдем, ручку крутим, цепь мокрая поднимается, на цепи – ведро. В ведре вода – какая же студеная, какая же вкусная! Плещется на пыль – душу ошпаривает. Шлеп один лопух на ведро, шлеп другой. А от колодца уходить не хочется. Вниз заглянешь – а там чтоето великое и сильное плещется, темное царство подводное, колодезное. Нет больше того колодца на Сорокином хуторе.
Забрались мы с Иваном на вершину Лысой горы, а там царство терна дикого. Сейчас – зеленого. Море рассыпа́нное ягод! А уж в сентябре – стой, как лось, и ешь с куста, пока рот весь не свяжет.
***
Посадила я Ивана на камушек над обрывом и начала рассказывать сказку. Эту сказку рассказали когда-то больше ста лет назад нашему земляку Н. Д. Садовникову, записал он эту сказку вместе с другими в «Сказки и предания Самарского края». Сказка про Ивана и Марину-русалку. Никогда я сама таких печальных волжских сказок раньше и не слышала. Но чьей рукой мы ходим? Кто кукловод? Кто привел Ивана ко мне, а меня с Иваном – на Лысую гору, в Русалочью заводь, на Русальной неделе?
А в сказке рассказывается, что жил под горой Иван-раскрасавец. А неподалеку жила молодая вдова, Марина. Год жила она с мужем и извела его. Красавица Марина была, но суровая. Взгляд – насквозь прожигал.
Стал наш Иван к Марине захаживать. А родители его не хотели такой снохи. В сказке даже объясняется, почему: «девицу всякий муж по своему характеру может переделать, а вдову не перевернёшь, всё равно, что упрямую лошадь».
Нашли родители Ивану невесту. А Марина его приворожила (рецепт, как это делать, в сказке есть). Привораживала Марина Ивана и приговаривала: «Гори сердце у раба Божия Ивана обо мне!» А с родителями не поспоришь. Поехал Иван на рукобитье. Беды́! Беды́!
Начал безумствовать. Насилу связали. Как в сказке сказывают, помог один чувашенин (как справиться с потерявшим разум от любви – смотри в сказке). Немножко приоткрою: «Надевай, ребя, на него хомут вон с моей-то потной лошади… Ищи бабу брюхату, вели ей Ваньку за хомут держать».
Когда Иван пришел в себя, его спрашивают, что с ним было. А он и отвечает: «Еду от невесты, меня на горе встречает Марина и говорит: «Ванюшка, домой, что ли, едешь? Довези меня, голубчик». Довез он Марину домой и спрятал. Спрятал – и потерял, стал искать. Дальше и не помнит, что с ним стало. Ивана вылечил чувашенин. А Марина заболела. «Ударила ей, говорили, чертова немочь, и лежит Марина без языка, вся бледная и простоволосая, а груди на себе руками так и теребит, рубашку в лоскутки изорвет… Билась, билась, да в день свадьбы Ивана в Волгу бросилась. Как сумасшедшая выбежала на берег нагишом, косы распущены – и поплыла на середину, да там на дно и опустилась»
Стала Марина с тех пор на Волге русалкой. Плачет она по ночам тихо, скорбно: «Ах ты, Ванюша, ты мой батюшка! Ты меня разлюбил, ты меня погубил! Ненаглядный мой! Дорогой ты мой!»
Думаете, смог Иван жить без Марины? Нет. Пел-пел ей песни в ответ на берегу, да и ушел к ней на дно. И приснился однажды своей жене. И говорит ей во сне: «Не тужи обо мне, женушка! Мне с Мариной жить на дне Волги-матушки весело»
***
Мы с Иваном с Лысой горы в Студёный спустились. Там жаром всё жарит. Вода потеплела. Народ купается. И уж никто не вывешивает на Русальную неделю на плетнях и заборах юбки и кофты для наших бедных для русалочек подгорных. Никто не наряжает Русалкой самую красивую девушку. Нет больше Проводов Русалки. Забыл народ Русалочью заводь. Забыл древние капища на Лысых горах.
Да и Лысая гора – это ж заговоренный клад, который в образе лысого татарина в желтом халате является и хохочет: «А клада вам всё равно не отыскать!» Это не я придумала. Так в сказке говорится.
Шкура лошади, полная золота, зарыта где-то здесь у нас, в Студёном. Всем, конечно, не скажу, а Ивану – скажу. Слушай, Ваня, как клад этот найти: «Может клад искать тот, кто первый и последний, рожденный в октябре. Выйдет ему, когда лошадь сизая, – это значит серебро, а татарин лысый держит ее под уздцы в желтом халате – это значит золото. Выйдет он в октябре, когда месяц полностоянием исполнится, а месяц исполнится всего три дня. Надо подойти, татарина дернуть за руку, тогда и он и лошадь рассыплются. Одно слово скажешь, опять будет туман и вода пущена. И его, татарина, никак не взять. Он сам был такой, что ему остальные под ноги не годны. У него телега была. Вон эти самые горы напротив похожи на нее».
Вот так-то, Ваня, как не в ту лекционную заходить. В университете, который стоит в городе. А город тот стоит на реке. А на реке той – гора. А под горой той – клад зарыт. Русалки его стерегут. И татарин в желтом халате над городом тем туман распускает. И в тумане – так нам всем кладов хочется, до дрожечки. Так-то, Ваня.

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 18 июня 2020 года, № 12 (185)

Бельгийские рабочие на самарской почте

Армен АРУТЮНОВ *

10 июня отмечался Всемирный день модерна (World Art Nouveau Day). Это еще один повод поговорить об особенностях архитектуры начала ХХ века в Самаре. В предыдущих номерах «Свежей» я рассказывал о влиянии московских и петербургских зодчих на работы своих коллег в провинции. Сегодня мы поговорим о европейском влиянии и прямом цитировании западных произведений, которые встречаются в самарском модерне.

Реконструкция в стиле модерн

Главный офис самарской почты и телеграфа располагается на углу нынешних улиц Куйбышева и Ленинградской с 1890 года. До революции это здание находилось в частной собственности. На рубеже XIXXX веков им владели купцы Новокрещеновы, а с 1904-го по 1916-й – купец Андрей Андреевич Субботин. Почтовая контора все это время арендовала большую часть дома.

Здание Почтовой конторы в Самаре. Современный вид

[Spoiler (click to open)]
Трехэтажное кирпичное здание на углу Дворянской и Панской улиц построили в 1880-х по образцовому проекту. Свой нынешний облик в стиле модерн дом приобрел во время перестройки в начале 1910-х. В результате реконструкции входные группы выделили отделанными керамической плиткой ризалитами и остекленными эркерами. А над главным входом появились цветные витражи, барельеф и металлический земной шар.
Как ни странно, автор одного из самых интересных общественных зданий Самары начала ХХ века до сих пор не определен. Кто мог выполнить проект в стиле модерн, можно лишь догадываться по каким-то косвенным признакам. Например, это мог быть художник и архитектор Михаил Квятковский. В 1900–1910-х он активно работал с Андреем Андреевичем Субботиным и его супругой Елизаветой Ивановной. В 1908–1909 годах архитектор перестроил принадлежавшее им здание гостиницы «Гранд отель» (сейчас гостиница «Бристоль Жигули»), в 1911-м спроектировал каменный магазин с квартирами в саду Субботиных на углу нынешних Никитинской площади и улицы Коммунистической (не сохранился), в начале 1910-х реконструировал в стиле модернизированной неоготики дом на улице Казанской (улица Алексея Толстого, 30). Кроме того, существует версия участия Квятковского в реконструкции Самарского реального училища, которая производилась на средства четы Субботиных.
Кроме того, в реконструированном здании почтовой конторы использованы приемы, встречающиеся в работах Квятковского: цветные витражи и вставки из перламутровой майолики (дом Субботина на Алексея Толстого и Реальное училище), мелкая расстекловка окон (дом Субботина, особняк Новокрещеновой на улице Фрунзе, 144), а также барельеф (лепной декор характерен для большинства произведений архитектора). Впрочем, всё это лишь догадки, не позволяющие утверждать, что автором проекта реконструкции выступил именно Квятковский.

Барельеф на здании самарской почтовой конторы

Брюссельский след

В целом архитектура здания почтовой конторы в Самаре тяготеет к бельгийскому направлению модерна. Особенно отчетливо это видно в оформлении входной группы, напоминающей узкие фасады особняков, плотно стоящих на исторических брюссельских улицах (например, собственный дом архитектора Поля Каши на Rue des Francs, построенный в 1905 году).
Но главное, что связывает Самару и Брюссель, – это барельеф, расположенный на уровне карниза, адаптированная копия работы «Индустрия» бельгийского скульптора Константина Менье.
Константин Менье (1831–1905) – выдающийся бельгийский художник и скульптор-реалист XIX века. Родился в бедной семье выходцев из угледобывающего региона. Первые уроки получил у старшего брата – гравера Жана-Батиста Менье. Позже посещал класс скульптора Шарля Огюста Фрекена в брюссельской Академии изящных искусств, учился живописи у Франсуа-Жозефа Навеза.
Много лет Менье занимался исключительно живописью, но с середины 1860-х полностью погрузился в скульптуру. Художник продолжал создавать живописные полотна, но, в основном, чтобы перенести их в объемные рельефы.
В конце 1870-х скульптор посетил несколько заводов. С образом рабочего он был хорошо знаком с детства, но увиденное на производстве окончательно определило последующее развитие его творчества. Остаток жизни Менье посвятил теме труда рабочих, шахтеров, заводчан.
Одной из главных его работ стал памятник труду – монументальная композиция, состоящая из статуй, скульптурных групп и рельефов («Индустрия», «Жатва», «Порт», «Шахта»). Над ней художник работал до самой смерти в 1905 году. Установку памятника в Брюсселе он, увы, не дождался (композицию в несколько измененном виде открыли лишь в 1930-м).
В 1878 году Менье посетил стекольный завод в Валь-Сен-Ламбер. Через несколько лет под впечатлением от увиденного он создал картину «Плавка». Бронзовый рельеф на эту тему под названием «Индустрия» появился уже в середине 1890-х.

Константин Менье. Плавка. 1880

«Сюжетом моего большого рельефа «Индустрия», – цитируют отрывок письма Константина Менье в книге «100 великих скульпторов», – является происшествие на стекольном заводе. Стекло в расплавленном виде в больших горшках из обожженной глины подвергают действию сильного огня доменной печи. Случается, что горшок даёт трещину и жидкое стекло льется на очаг… Сейчас же идет группа людей, специально для этого приставленная, с железной тележкой и ставит на неё раскаленный глиняный горшок. Это очень трудная работа… Там царят суматоха и адская спешка в течение нескольких минут, которые я пытался передать».
Рельеф Менье полон экспрессии. Образы рабочих, как и в других работах художника, героизированы. Самарская копия по пластике и выразительности уступает брюссельскому оригиналу. Здесь меньше экспрессии, хотя общая композиция произведения сохранена. Кроме того, автор местного барельефа сделал адаптированную копию, придав бельгийским персонажам более характерные для волжского города лица. У одного из героев появились борода и усы, а сидящий на рычаге рабочий получил фартук и картуз.

Бронзовый рельеф «Индустрия». 1901

Общеевропейский образ

Памятник труду установили в Брюсселе лишь в 1930-м, но сюжеты рельефов Константина Менье стали активно использовать по всей Европе еще в начале ХХ века. Самара была не первым и не единственным городом, где появилась реплика его произведения.
Уже в 1890-х скульптуры бельгийского мастера участвовали в крупных выставках, а один из его рельефов («Порт») размещался на главном входе Всемирной выставки в Париже 1900 года. Показывали скульптуры автора и после его смерти. В 1909 году его работы демонстрировали в Лувене, в том числе макет памятника труду. Большая часть произведений хранится в Музее Менье в Брюсселе (на здании, кстати, располагается один из эскизов «Индустрии»).
В начале ХХ века две копии рельефа с памятника труду (в том числе «Порт») появились на фасаде промышленного комплекса в Таллинне, а в 1911 году архитекторы Иосиф Зекцер и Дмитрий Торов использовали сюжет «Индустрии» для украшения аттика доходного дома Ильи Закса в Киеве (улица Крещатик, 6). Авторы переработали сюжет с учетом размера декорируемой поверхности.
Еще через три года вариации на тему рельефов «Порт» и «Индустрия» появились в Вене. Архитектор Франц Красны использовал их для оформления здания банка на улице Херренграссе, 12.
В советское время творчество Менье было не менее востребовано. Выпускались каталоги его работ, открытки с рельефами. Да и скульпторы вдохновлялись его произведениями. Например, под явным влиянием творчества бельгийца была создана скульптурная композиция Сергея Меркулова «Смерть вождя» (1925–1949).
Востребованность темы труда в советской России обеспечила сохранность барельефа на местном Главпочтамте. Многие дореволюционные произведения были утрачены или замазаны (например, рельефы Михаила Квятковского на бывшем ресторане «Аквариум»). К счастью, о самарской «Индустрии» и ее месте в общеевропейском контексте мы можем говорить в настоящем времени.
* Журналист, архитектурный обозреватель, градозащитник.
Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 18 июня 2020 года, № 12 (185)