June 8th, 2020

Демонстрация брутальности

Леонид НЕМЦЕВ *
Рисунок Сергея САВИНА

Откуда нам известно, кто победит в поединке между бруталом и рефлексирующим интеллигентом? Опыт современной культуры подсказывает, что победителем всегда выходит брутал. И речь не столько о физическом превосходстве, сколько о жизненной позиции. Брутал успешен, удачлив, уверен в себе, в этом мире перед ним следует потесниться и довольствоваться неким остатком, наподобие хижины в лесу. И разве хижина – не роскошь, не окончательная победа?

Философия этой легенды столь обширна, поддержана литературой и кинематографом, обросла личными жизненными примерами, что мы, скорее всего, сразу соглашаемся: грубиян всегда будет в выигрыше, мачо победит. Можно ли разобраться с тем, как устроен мир, где водитель огромного черного джипа будет безнаказанно подрезать других, хозяин огромного особняка поставит бетонный забор на территории соседнего участка? И больше того: как получается так, что наглецу позволено воровать целые состояния, занимать высокие должности, иметь какие-то особые права, которые он постоянно качает, как нефть?

[Spoiler (click to open)]
Помню, как мы дискуссировали на эту тему с моим одноклассником (нам было лет по десять). Мы сидели на стволе старого карагача, который вытягивался над проезжей частью. Одноклассник доказывал, что в жизни самое главное – сила. Я старался отстоять ум. С тех пор этот исключительно словесный диспут всё время продолжается внутри меня, собирает свои аргументы. И надо отдать должное моему собеседнику: он говорил убедительно и страстно.
Но по окончании школы (из которой он был исключен за нанесение опасной травмы другому нашему однокласснику) я встретил его во дворе, где он с презрением заключил мой галстук (он называл его «удавкой») в уже трехпалый кулак и дернул. Впрочем, после этого мы опять мирно поговорили. Глядя на его иссеченное шрамами лицо, я не испытывал страха. А он почему-то в самом деле смягчался, когда с ним по-человечески говорили, и неплохо поддерживал беседу. Это было похоже на общение персонажей из «Морского волка» Джека Лондона.
***
Во-первых, неправильно делить мир по слишком примитивным бинарным схемам. Брутал не противопоставлен интеллигенту, они во многом одного поля ягода. Это люди в пороговом состоянии, на границе между хаосом и космосом, вглубь которого брутала не пускают, поскольку он переполнен хтонической энергией, а интеллигента не пускают тоже, потому что он обычно вроде юродивого. Дело интеллигента – думать, а рефлексия – путь сомнений, это постоянная проверка мира на прочность.
Он странен (а не странен кто ж?) из-за своего основного призвания: выстраивать антитезы, быть в оппозиции, искать свободу в мире, стремящемся к тоталитарной статике. Интеллигент не выдумывает законов (а жаль, потому что для древних греков это самый высокий вид творчества), он старается уравновесить их беспощадность и суровость. Какое место занимает интеллигент (и шире – поэт, философ, пророк, брахман) в современном мире, лучше всего демонстрирует Венечка в поэме «Москва – Петушки». Попасть в центр опасно, там казнят. Современное место философа на периферии мира. Его перестали навещать, как Диогена, чтобы отдать дать уважения. Его перестали звать во дворцы, чтобы выслушать его совет. В этих условиях философ не развивается, он перестает служить образцом благородного мужа.
Во-вторых, идеал того, кто состоялся в этом мире, – давно уже не благородный муж. Это не вождь, способный думать не о своих нуждах, а о выживании племени. Когда государство не укрепляется, оно начинает расползаться, его разворовывают. И получается, что те, кто хотел блага другим, оказались в меньшинстве, а те, кто хочет блага себе, не нуждаются ни в какой этике. Какое-то время, пока есть что делить и откуда черпать запасы удачи, мы живем как будто на пиру: сначала разбойничьем, потом – военном, а затем – царском.
После провала романтического движения декабристов дворянство постепенно оказалось сковано в своих возможностях, всякое честное мнение (такое, которое рыцарю скрывать постыдно) стало опасно и совершенно неуместно. Это удивительно предвидит Грибоедов, у которого Чацкий всегда говорит честно, но в самый неудобный момент, не тогда, когда его слышат. И, кстати, Чацкий обычно высказывает свое мнение вовсе не интеллигентно, а именно брутально.
Бруталами мы называем сегодня физически развитых мужчин, которые ведут себя грубо, постоянно начеку, всегда готовы к труду и обороне. Латинское brutalis изначально означало «зверский», потом его значение сместилось в сторону «суровости», «грубости». Этот эпитет идеально подходит к молодым воинам, находящимся в дозоре, обходящим границы империи, провоцирующим врагов, вечно ищущим соревнования, состязания, выгодного сравнения. Они не уверены в себе, их социальный статус еще неустойчив, поэтому они вынуждены стяжать славу, добывать свою удачу.
Таков Ахиллес, пес Аполлона, участвующий в ночных вылазках (по сути, в дерзком грабеже), самый сильный воин греческого войска и при этом не допущенный на высший военный совет. Есть еще Юний Брут, один из убийц Цезаря. Brutus по латыни означает «глупец» (то есть, скорее, невежда). Мы легко узнаем это слово в названии сухого шампанского – брют (суровый, лишенный приторности). Или в итальянском брутто – грубый вес изделия, включая его упаковку, хотя brutto в современной Италии переводится как «дурной».
И тут все сходится: грубый, жестокий, глупый, то есть дурной. Так и принято говорить о человеке, чье поведение не контролируется общественными нормами. Варвара из романа Фёдора Сологуба «Мелкий бес» считает Передонова большим шутником, который ваньку валяет, то есть так шутит, что простым смертным не понять. Володин (баран, предназначенный на закланье) вежливо смеется блеющим смехом, тоже отдавая дань строгости и настойчивости своего Учителя.
Дурной – это неуправляемый, непредсказуемый, дикий. Так ведет себя Аякс, когда ему показалось, что счастье распределено несправедливо, и он бросается с мечом на своих соратников, ослепленный Афиной, а по сути избивая племенных баранов. Так ведет себя Геракл, по завершении своих подвигов тоже не добившийся награды: он в гневе убивает своих детей, после чего на долгое время становится отшельником (уходит в добровольное изгнание, тогда как ему было суждено царить в самом центре). Дурной – это тот, кто не станет героем, пока не очистится от скверны и не придет в полное равновесие. То есть о победе речь пока не идет.
В-третьих, нам нужно определиться, как понимать победу. В каких случаях чья-то судьба выглядит судьбой победителя, кажется выигрышной? Стоит ли сдерживаться с мыслями о посмертном воздаянии? Суровый Дант сказал: «Высшим проявлением человеческого свинства является мысль, что после этой жизни не будет какого-либо продолжения». И, наверное, есть еще целая плеяда людей, способных мыслить в категориях наследия, рода, стыда перед предками, ответственности перед силами высшего порядка.
Однако брутал так мыслить не может. Он живет в этом мире сейчас и должен успеть урвать свое счастье, которое обычно имеет внушительное материальное воплощение, как будто чудовищные черные машины на полторы полосы, гигантские особняки пригодятся в следующей жизни. Счастье брутала – это всё еще мальчишеская часть воинских трофеев, которые он жадно копит, забыв о том, что когда-то воин мечтал войти в центр космоса, стать вождем, стать богом.
Около 250 лет в мировой культуре одно из главных свойств брутала – это любовное состязание, собирание трофеев в виде донжуанского списка. Так не ведет себя человек, живущий в центре или предназначенный для центра (если только центр не захвачен разбойниками). Так ведет себя пес, которому нужно приобрести уверенность, который относится к женщине как к трофею.
Если мыслить счастье не эгоистично, а как основание семейного блага, воплощение своего призвания, получение достойного статуса, участие в общественной жизни, то есть если мыслить счастье через понятие космического центра, то любовные победы – это область военного пограничья, периферии. Каково счастье Дон Жуана, Ловеласа, виконта де Вальмона? Все они погибают в расцвете сил, в основном при встрече с подлинной любовью.
Эти хтонические персонажи – воины, чье место на передовой. Они не слишком живучи при переходе к центру. Таковы у Толстого в «Войне и мире» Долохов и Анатоль Куракин: один заводит роман с чужой женой, другой старается скрыть, что у него завелась жена в военном походе. В мирной жизни они слишком опасны, они разбрасываются энергией хаоса. Им слишком комфортно, слишком вольготно на бивуаке, в пылу сражения, в походных условиях – не на площади и не на пашне, а в степи Гуляй-поля. Другое дело – Николай Ростов и Денисов, которые еще могут перестроиться, и это происходит именно в силу их влюбленности, смены ценностей и взросления.
***
Конечно, мы хорошо знаем, что выигрывают не бруталы, которые обычно используются как быстрая стихийная сила с весомой, но все-таки жалкой жизненной наградой. Выигрывают торговцы. Бывают случаи создания честной армейской элиты, которая устраивает бунт против купцов. Это, кстати, описано в «Республике ШКИД» (книге, психологизму и аналитическому правдоподобию которой сильно уступает «Повелитель мух» Голдинга), когда старшие кладут конец невероятной власти лоснящегося купчика Слаенова, когда отказываются от заведенных им порядков.
Победа торговцев – жить в свое удовольствие, пользоваться всеми благами, покупать себе защиту, которая была бы прочнее защиты одного только закона. Удел торговцев – постоянно опасаться, что их удача закончится, что их блага отнимут. И еще в силу их призвания есть одно изводящее их свойство: часто торговцы не знают, на что потратиться, так как плохо понимают, в чем настоящее счастье. Потомки торговцев нередко получают достойное образование и выбирают более вольный, творческий и даже скромный стиль жизни. На баррикадах чаще всего оказываются дети нуворишей. По крайней мере, именно они подмывают основы «семейных традиций» и бунтуют против отцовских ценностей средствами искусства или образом жизни.
Под силой мы стали понимать некую демонстративную напористость, которая давно заменяет нам подлинную защиту. Брутал реализует себя в «зверином стиле», так хорошо описанном Вадимом Михайлиным в одноименном научном бестселлере. Ему близка эстетика парада, когда мускулами и грубоватым выговором он отыгрывает себе ощущение превосходства. Он часто подозрителен, поэтому предпочитает нападать (это принято называть превентивными мерами, которые вошли в политическую этику нашего государства вовсе не в нашем веке, а уже в царствование Николая I). Но о силе правильнее думать как об энергии («действии», «мощи» в аристотелевском смысле), а совсем не как о провокативно-демонстративном поведении псов Аполлона.
Энергия – это проявление дара уверенности, духовной твердости. Такой энергией обладает Адам Круг в романе Набокова Bend sinister (пока зверский мир не находит к нему подход, используя его сына). Такую энергию можно узнать в поведении профессора Преображенского, фон Корена из чеховской «Дуэли» (особенно когда его роль в экранизации «Плохой хороший человек» исполняет Владимир Высоцкий). Действующий (отнюдь не всегда впустую) Дон Кихот и рефлексирующий Гамлет не могут победить окончательно. Энергия не должна быть рассеяна, направлена впустую, но именно такой мы ее знаем в примерах двух минувших веков.
Нам всё труднее определить разницу между наглостью и дерзновением, удачей шулера и подлинной победой. Мир путается в правилах, понятиях и законах. Поэтому победителем не может считаться рефлексирующий герой, он будет сомневаться даже в своем выигрыше, не будет победителем и брутал, так как он быстро теряет завоеванные преимущества.
Почему-то нам стало трудно полагаться на общечеловеческие законы, пока о себе не напомнят законы высшего порядка. А вот плутующему игроку нет ничего дороже правил. И пока нет средств поставить его на место, мы будем жить в мире, где настоящие победы – редкая радость избранных.

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, доцент Самарского государственного института культуры, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 4 июня 2020 года, № 11 (184)

«Разум, погруженный в сердце»

Дмитрий ДЯТЛОВ *

Этот идеал монахов-исихастов часто вспоминал в своих наиболее сокровенных беседах с единомышленниками английский композитор Джон ТАВЕНЕР (1944–2013).

Музыкант посвятил всю свою жизнь и творчество поиску подлинных тишины и света, достижимых, как кажется, лишь в мистических религиозных практиках Востока. Вторая половина XX столетия – время активного развития поп-культуры, время авангардных дерзаний в академической музыке. Где найти место для подобных исканий?..

[Spoiler (click to open)]
В кратком эссе «Размышления о Веберне» композитор пишет: «Модернизм в большинстве своих обликов избрал путь циклического и духовного вырождения. Что противостоит этой ужасной тьме, так это тишина и Божественная пустота, ибо тишина и пустота – это свет». Так он заканчивает, а начинает с краткой восторженной характеристики: «Музыка Веберна подобна далекому лучу Бога, крошечному, изысканному, мистическому, но слишком умному, чтобы общаться со всеми. Никто не должен был следовать за ним, как никто не предшествовал ему; его музыка была уникальной в своем молчании».
Знакомому с восточной христианской традицией здесь становится понятно, где искал и где нашел свое место, свой дом британский композитор Джон Тавенер. Как-то раз оказавшись в храме Русской православной церкви в Лондоне, он почувствовал, что именно в этот момент обрел свой дом. Его крестил выдающийся иерарх, оригинальный богослов, ярчайший проповедник Русской православной церкви митрополит Антоний Сурожский. Он и предложил Тавенеру писать для церкви, не вводя при этом в канонические традиции литургического письма.
Впереди – многолетние поиски выражения, приспособления академической традиции к древним текстам. Музыка Тавенера не стала музыкой богослужебной, но религиозной по смыслу, сюжету она, конечно, была. На протяжении двух десятилетий либреттистом и автором текстов музыкальных произведений Джона Тавенера была монахиня, основательница и настоятельница маленькой монастырской общины в Йоркшире мать Фекла.
Композитора еще в 1974 году поразила ее книга «Жизнь Марии Египетской», и он решил разыскать автора, чтобы попытаться заказать либретто к опере. Попытка увенчалась успехом, либретто было написано, и на долгие годы монахиня стала музой Тавенера, во многом заменив родную мать (опера же была сочинена несколько позднее в 1992 году).
Надо сказать, что почти до 90-х годов семейная строительная фирма C. Taverner&Son материально поддерживала композитора, практически не имевшего собственных доходов. Мать Фекла как-то раз сказала Тавенеру, что надо бы написать что-нибудь коммерческое. Так появилось на свет одно из самых известных сочинений The Protecting Veil для солирующей виолончели и струнного оркестра.
Шесть частей сорокаминутного сочинения представляют собой шесть икон: «Покров», «Благовещенье», «Воплощение», «Плач Богородицы», «Христос воскрес», «Успение». Партия виолончели довольно трудна: инструмент играет в непривычно высокой тесситуре (тембр и специфически тонкое, но сильное напряжение привлекают внимание, не отпуская до самого конца). Оркестр звучит чрезвычайно масштабно и разнообразно, композитор мастерски меняет краски, используя лишь струнные инструменты.
Премьера сочинения в 1987 году сделала Джона Тавенера знаменитым. «Это стало смешно, – вспоминал композитор, – я не мог войти в аэропорт без того, чтобы кто-нибудь не сказал мне слов благодарности за мою музыку». Если знаменитым Тавенер стал благодаря совету матери Феклы, то довольно известным его сделали некогда Ринго Старр и Джон Леннон. Его авангардистское сочинение The Whale о библейском праведнике Ионе было записано и издано в 1968 году под лейблом Apple Records. Дружба связывала Тавенера с музыкантами The Beatles долгие годы: так, в 2000-м он принял участие в проекте Пола Маккартни A Garland for Linda.
Помимо инструментальных жанров, Тавенер обращался и к хоровой музыке. И в ней более, чем в инструментальных сочинениях, слышны влияния византийской, новогреческой музыки и, конечно, знаменного распева. Эта музыка исполнялась в величественных соборах и маленьких храмах, во время крупных международных фестивалей и в дни горьких для страны потерь. Сочинение для хора Song for Athene на слова матери Феклы стало последним напутствием принцессе Диане и звучало во время траурной церемонии прощания с любимицей британцев…
«Россия и Греция стали странами, где я нашел сокровища вдохновения», – признавался Тавенер. Если с российской культурой его связывали книги Ф. Достоевского и поэтов Серебряного века (на музыку им положен «Реквием» А. Ахматовой), богословие русского Средневековья, то на греческих островах в маленьких деревушках он подолгу жил и работал. Отсюда особенности мелоса, характерность ритмов, глубина остинатных пластов фактуры…
В Eternal Memory для виолончели и струнного оркестра парадоксальным образом сплетены интонации Панихиды и Величания, хоральный склад и неистовый танцевальный ритм, мягкое перетекание аккордов струнных и жесткое звучание солирующей виолончели, играющей почти грубым маркированным штрихом…
Джон Тавенер получил прекрасное музыкальное образование в Хайгейтской школе и Королевской Академии музыки. Еще в раннем детстве он любил подолгу импровизировать на трубном органе в доме своего деда. В годы учебы получил первую прививку модернизма и вкус к авангардным техникам. И всегда чувствовал за спиной мощное дыхание великой традиции (его далекий предок Джон Тавернер, живший в первой половине XVI века, был известным органистом и композитором).
В пятнадцать лет Джон Тавенер – органист и руководитель хора пресвитерианской церкви, затем – пианист, исполняющий свой концерт для фортепиано с оркестром, и, наконец, композитор, ищущий свой способ выражения, остро чувствующий необходимость собственного пути.
Много позже Тавенер будет сравнивать свой труд с работой иконописца, цель которого – стать проводником высшего начала, воплотителем в земном небесного. Он искал свой дом всю жизнь: пресвитерианство, католицизм, православие, ислам, индуизм, мистицизм… После создания масштабного многочастного сочинения The Veil of the Temple он вдруг понял, что «ни одна религия не может быть исключительной… все религии трансцендентным образом внутренне объединены». Так, в «Гимне зари», который композитор называет мистической песнью любви, он использует тексты суфиев и индусов, стихи Евангелия от Иоанна и сказания американских индейцев.
«Истинное воображение, – говорит Джон Тавенер, – это мистический опыт: творческая сила сердца». Владение самыми разными композиторскими техниками будто освободило музыканта от самого себя, его ремесло как бы отворило дверь в мистическую глубину, тишину и свет немеркнущего дня.
В музыке Тавенера нет трагизма и болезненности, самости или самоутверждения, самодовлеющей виртуозности или императива идеи. Но есть в ней таинственная притягательная сила, являющаяся в звуках; брезжащее в просветах и тенях гармонического сюжета неведомое, но явно ощущаемое ее присутствие. Даже в католическом импроперии Страстной Пятницы Popule meus («Народ мой, что я тебе сделал или чем досадил?»), одном из самых последних сочинений Джона Тавенера, нет отчаяния и боли, неизбывной печали или трагизма. Но все пронизано светом и силой неземного, согрето умом сердца.

* Пианист, музыковед. Доктор искусствоведения, профессор СГИК. Член Союза композиторов и Союза журналистов России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 4 июня 2020 года, № 11 (184)