June 7th, 2020

Люблю, целую, Гога!

Зоя КОБОЗЕВА *

Ах, Боже мой, какая жалость,
Вам не к лицу мое лицо.
Я поняла и растерялась,
Взойдя на Ваше на крыльцо…
З. Ященко

О любви

Это только так кажется, что дети не сведущи в любви, ничего в ней не понимают. Только кажется, что все любовные переживания – для мира взрослых. А как же Том Сойер и Бекки Тетчер? А как же сосед по парте? Как же Ваншенкин с его «он был грозою нашего района, мальчишка из соседнего двора» и «она пред ним в нарядном платье белом стояла на весеннем ветерке с коричневым клеенчатым портфелем и маленькой чернильницей в руке»? Как же «предложения дружбы»? Как же Тимур, позабывший команду, спасавший девочку Женю?
А еще – дети очень наблюдательны. Они наблюдают за миром взрослых, но только молчат. А если начинают говорить, то спустя жизнь. В середине моей книжки про самарских мещан я попросила маму описать детство во дворе старого самарского дома, которого уже нет, старого мещанского самарского дома на углу улиц Рабочей и Братьев Коростелёвых. Мама описывала хозяев комнат, соседей. И вот в середине описания у нее вдруг вырывается: «Остальные две комнаты принадлежали нашей семье, в одной, той, что была побольше, жили мама, папа, я и моя бабуля. Сейчас вспоминаю всё это и думаю, что понимаю, почему мой папа, учитель, интеллектуал, пробовал себя и на литературном поприще, периодически сбегал, присылая на следующий день телеграмму: «Нуля (это моя мама), я в Краснодарской области, станица Динская, люблю, целую, Гога». И мы с мамой мчались за ним туда, но это уже не про дом».

[Spoiler (click to open)]
Я выросла на рассказах о Гоге. Вернее, никаких рассказов о его жизни, а просто из речей, обрывков речей, осколочков речей шел постоянный рефрен: «Кто безответственно любит любовь – тот Гога!» Ах, Гогой быть нельзя – это было ясно с детства. И вот однажды в селе Борском я увидела Гогу. Он приехал из дальних странствий к своей сестре и важно прохаживался по ее огороду. Небольшой, кругленький, лысенький, в костюмчике, в шляпе в сеточку, в рубашечке в такой аккуратненькой, поверх брюк, в летней, на пуговках и с кармашком. Взял под локоток маму моей подружки и повел ее к арбузам: «Галочка, пройдемте, я покажу вам сельские бахчи».
Ох, и изумилась я всем своим детским организмом тогда, на высоком яру над Самаркой: «Что же это за Гога за такой, за которым отчаянно бросалась вдогонку с маленькой дочерью золотоволосая изысканная-преизысканная Нина, на край света бросалась, в станицу Динскую?!»
А через улицу жила одна женщина. Вечером, когда все бабушки и тетеньки выходили на скамеечки у ворот коз встречать, провожали они эту женщину взглядом из-под белых платочков и говорили с усмешкой: «Вона, фокусница пошла!» Я ее даже и не помню, ту женщину, как она выглядела, неприметная, наверное, была. Помню прекрасно, как взрослые девушки собирались вечером на танцы, какие они были красотки, какие платья надевали, какие босоножки на каблуках, какие у них сережки с рубинами в ушах качались. А эту, «фокусницу», – не помню. Но помню интонации, какими все женщины «конца» награждали ее: «Фокусница!» И однажды услышала и запомнила, почему «фокусница». Потому что в нее были влюблены все окрестные мужчины. И бабки на скамеечках объясняли этот дар любви: «Фокусы, наверное, какие-то знает!»
Вот еще одно слово из детства: «фокусница». Нельзя было быть Гогой и нельзя было быть фокусницей.
А однажды мы с мамой приехали на лечение в Ессентуки. Я окончила первый класс. Была очень бледная, слабенькая и хрупкая. Может быть, я просто такая была, но в нашей семье считалось, что это болезнь. Надо было быть румяной, смуглой и с толстенькими пятками. И любить козье молоко. А в Ессентуках нашей хозяйкой была ядреная черноглазая седая казачка с косой, намотанной вокруг головы. Домик был весь белый. Сад – в огромных розах. Борщ варила наша хозяйка – ложка стоит! Есть его нужно было с высоченным и пышным хлебом «ромашка», натирая корочку чесноком.
Поедим все за столом, хозяйка говорит хозяину, улыбаясь красивыми своими теплыми южными глазами: «А вот он нам сейчас споет про свою Любовь, про Лёлю». Хозяин был тихий и кроткий, полненький, с волосиками, переброшенными через лысину. Он теплел весь тут же на глазах и начинал тихохонько петь: «Ах, васильки, васильки! Сколько гуляет их в поле! Помню, у самой реки мы собирали их с Лёлей. Лёля сорвет василек, низко головку наклонит. Ах, василек, василек, мой поплывет, твой – потонет». Мне было 7 лет, когда я поняла, что «любят одних, Лёль, а женятся – на других». Но Лёлей тоже быть нельзя, как-то они, эти Лёли, тоже оказывались вне добропорядочного закона.
В Ессентуках был огромный старинный парк с лечебными источниками. По сравнению с нашей Волгой, Самаркой – ох, что это было за дурацкое за такое лето, в городе без реки! По жаре люди перемещались от павильона к павильону, утопая в тенистой влаге мраморных фонтанчиков с запахом тухлых яиц. Несли кружки чертиков с трубочками. А в самых жутких местах, в специальных лечебницах, им еще и вставляли микроклизмы, с которых все несчастные неслись в общий городской туалет…
Был великолепный кинотеатр, в котором я посмотрела фильмы «Посвящается Стелле» и «Прокаженная» и на всю жизнь поняла, что любовь – это сплошные страдания. Но красивые страдания. А еще я запомнила мужчину, который подсел к нам с мамой в столовой за столик и делал маме комплименты. Он был враг с первой же секунды. А у мамы было платье с квадратным вырезом, которое очень ей шло. И вообще она была смуглая и румяная. А на меня, на зеленую, бледную, хрупкую, – никто не обращал внимания. И я тогда, когда мне было семь лет, всё поняла про всяких враждебных мужчин, заглядывающихся на чужих мам…
И вот – целая жизнь прошла. Я уже взрослая. И думаю: а каково это было – идти по улице и слышать вслед: «Фокусница»? И думаю еще: а как это – любить Лёлю, а жить – с другой, до старости, до смерти? И знаю с детства, как отворачивается общество и шепчет всем тем, кто отличается от его законов: «Прокаженная!» И еще думаю: а каково это – знать, что за тобой готовы броситься на край света? А ты просто уходишь вечером погулять – и вдруг понимаешь: «Бежать надо!» Но, сбежав, из жалости ли, или из страха отправляешь телеграмму: «Люблю, целую, Гога».

О болезни

Когда я была маленькой, однажды спросила у мамы: больно ли рожать детей? «Очень больно, – ответила мама, – но эта боль в секунду забывается». А детские боли – не забываются. Они все помнятся. Все ковры, на которых ты с температурой рассматривал рисунок, все ромбики на этих коврах, когда тебе делали банки.
Вот вроде бы не сто лет назад, а наши дети и не подозревают уже, что были такие внешне варварские процедуры. Я даже ощущаю до сих пор, если захочу, около кожи спины жар пламени на разогнутой шпильке, обмотанной ваткой, которая горела. Приближают пламя к спинке твоей к разнесчастной, вставляют резко в банку и чпок – засосало тебя этой банкой. Кожица вся стянута сзади банками, а спереди – горчишники жгут ядрёно.
А еще, когда ноги парили, в большой бак вливали кипяток с горчицей. Заматывали тебя на скамеечке одеялом, ножки свесил в «инквизицию». Книжку читают, а сами из чайника кипяток подливают и подливают. Вот такие экзекуции.
А молоко с овсом? А стрептоцид как задувают в горло из бумажного конуса? А гланды как вырезали, связав ноги и руки белыми чехлами? А зубы как выдирала тетя Зина в здании «физинститута»?
Дети помнят всё. Я помню ужас от больниц с «драконовыми мерами», в которые не пускали родителей. И ты, маленькая, несчастная, в палате с жестокими детьми, лежишь вечность…
Мама моя в своих воспоминаниях о мещанском доме вспоминает на самом деле другое, что-то другое, тот мир ребенка, который не связан напрямую с историей из книжек и учебников, в которых: «дата – событие», «причины – следствия», «итоги». Она вспоминает: «Сени холодные, в них стояло ведро для всех нас, чтобы не бегать в туалет, который находился в самом конце нашего двора. И на котором я, сжавшись в комок, переживала те страшные минуты, когда приезжала «скорая» к маме, а бабуля в самые отчаянные мгновения говорила: «Ленок, мама умирает!»
В сенях был погреб, которого я очень боялась, так как задолго до моего появления там надышался какими-то газами дедушка Сережа и вскоре умер. Кухня была маленькая, с большой русской печкой, в которой моя бабуля и тетя Маня пекли невероятно вкусные пироги и готовили разную вкуснятину. В углу как-то уместили большой квадратный стол с красивыми резными ножками, на который время от времени меня укладывали, и доктор мне делал уколы пенициллина. Считалось, что у меня пиелонефрит. Так диагностировал мое состояние здоровья профессор Кавецкий, к которому меня периодически водила мама на консультации, пенициллин доставали по большому блату, а я страдала на большой подушке в кухне, вся исколотая и зареванная».

Об играх и друзьях

Я абсолютно не умела играть сама. Рядом со мной всегда пребывал отряд любящих взрослых, придумывающих всю детскую вселенную. Я хотела только, исключительно хотела одного: обладать. Обладать новыми куклами и верными друзьями. И это, наверное, плохое качество. Но вот эту мучительную жажду обладания я помню.
Меня крутило всю от страсти, лишь только я думала о полках с игрушками в магазине «Универсам» на Революционной. Я помню ту пленительную тоску, которая меня охватывала при воспоминании о зеленом огоньке детской игрушечной плиты. Но только плита или кукла попадали в мою комнату – я не знала, что с ними делать…
Играть могла только в войну с игрушечным наганом. Делили хрущевский двор с каким-то мальчишкой из дома напротив. Я не выносила этого противника. А дружественный мне, слегка влюбленный добрый мальчик Петя весь краснел от желания мне помочь в войне, но боялся отойти от своей бабушки.
Весь мой мирный и интересный мир создавали, придумывали, сочиняли исключительно взрослые. Моя мама пишет в середине книги о мещанах Самары про свой детский мир 1950-х годов:
«Двор был нашим пространством, пространством дворовых девчонок и мальчишек. Мы играли в «казаков-разбойников», в «кондалы», в «прятки». Там было где спрятаться! В глубине двора стояла самодельная, сделанная из фанеры, душевая кабинка. Много кустов, каких-то только нам известных местечек.
У жителей всех квартир были свои места во дворе на летний период: бабуля варила варенье, и мы любили выпрашивать пенки от варенья и намазывать их на душистый хлеб. А бабуля сидела гордая и красивая около своих тазиков с вкуснейшим вареньем и не очень щедро делилась с нашей компанией, так как была экономным человеком. Она очень хорошо помнила голод в Поволжье в 20-е годы и как спасала семью, больного туберкулёзом мужа и двух приемных дочек от первого брака дедушки.
Я любила, когда в нашу маленькую квартиру приходили бабулины братья и сестры, накрывался стол с пирогами, а потом долгое чаепитие с самоваром на столе, и я любила засыпать под тихий говор за столом, он меня нежно убаюкивал. Соседи все жили мирно! За стенкой на первом этаже жила семья по фамилии Алло. Была у них единственная дочка Ида, которая вышла замуж за красивого дядю Сашу Шампанского, да, такая замечательная у него была фамилия. Потом родилась у них дочка Марина Шампанская, с которой мы дружили. В детстве она была толстушкой с невероятно красивыми зелеными глазами. У меня есть фотография, на которой мы сидим с ней на крылечке, апрель был в тот год холодным, мы сидим закутанные и мечтаем о космосе, так как это было 12 апреля 1961 года».

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 4 июня 2020 года, № 11 (184)

Людмила Петтоки

Валентина ЧЕРНОВА *

Людмила Андреевна ПЕТТОКИ (1939–2010) пришла на работу в Куйбышевский художественный музей в 1968 году. Она – обладательница редкой фамилии. Кто-то из слушателей музейного лектория назвал ее «женщиной с испанской фамилией».

[Spoiler (click to open)]

Родословная

Позднее выяснилось, что ее папа, Андрей Трофимович Петтоки (1905–1942), – известный деятель культуры, чувашский поэт, переводчик, член Союза писателей СССР. Возможно, филологи-краеведы знают эту фамилию.
Поэт Андрей Петтоки прожил короткую жизнь, но оставил в литературе родного народа заметный след. Петтоки – это поэтический псевдоним, а до середины 20-х годов он жил под фамилией Петухов. Родился в семье крестьян-середняков. Родители определили сына в школу-четырехлетку при монастыре, которую он окончил в 1917 году.
Революция, комсомольская юность, учеба в советско-партийной школе в Казани (1922–1924), первые опубликованные стихи, служба в Петроградской стрелковой дивизии (1927–1929) – всё это дало ему хорошую жизненную закалку и широкий кругозор.
Он вспоминал: «За три года мною было прочитано свыше тысячи различных книг, и притом без всякого разбора, что попадалось под руку. Еще находясь в школе, когда мне было одиннадцать лет, я прочел «Илиаду» Гомера и потом в течение трех-четырех лет тосковал по Одиссею, пока не разыскал и не прочитал величайшую поэму».
В литературу Петтоки вошел смело, уверенно, создав цикл стихов «Красная звезда», балладу «Камыш», поэму «Двадцать два». Он был активным членом Литературного объединения Красной Армии и Флота (ЛОКАФ).
Сегодня трудно судить, какие книги попадались ему под руку в чувашском селе Ахманей, но количество впечатляет и выбор знаменателен: «Писал стихи интуитивно, совершенно не зная никаких правил стихосложения, учась, главным образом, у Пушкина, Лермонтова и Гейне, которые были моими любимыми писателями».
На родине помнят Андрея Петтоки как одного из создателей и председателя Союза писателей Чувашии. Писал на чувашском и русском языках. Наряду со стихами из-под его пера выходили очерки, статьи, киносценарии. Он перевел поэму чувашского классика К. Иванова «Нарспи». Благодаря Андрею Трофимовичу русский читатель узнал о сокровищах устного творчества чувашей, уходящего корнями в дохристианский мир.
В 1935 году Петтоки поступил учиться на сценарный факультет Всероссийского государственного института кинематографии. Через год вышел из печати сборник его стихов «Десять лет».
Именно в 37-м в Москве он почувствовал надвигающуюся грозу. Порой черные воронки подъезжали к институту, увозили людей, поутру обнаруживалось, что недоставало кого-либо из преподавателей. Вскоре его признали «врагом народа», он ушел из института и уехал в Чебоксары, где ему – председателю местного Союза писателей – предложили выполнять «план по выявлению врагов народа». И он не стал задерживаться в Чебоксарах – переехал в Куйбышев.
Первоначально Петтоки работал рабочим на строительстве Дворца культуры на площади имени Куйбышева, потом поступил на истфак педагогического института, который окончил в 1941 году. Познакомился с Галиной Андреевной Захаровой, коренной самарчанкой, обзавелся семьей, в 1939 году родилась дочь Людмила.
Своей Люше он читал стихи Александра Введенского. И как же был счастлив, когда она в свои неполных два годика прочитала ему наизусть:
Сон какой приснился Люше? Может быть – зеленый сад,
Где на каждой ветке груши Или яблоки висят?
Ветер травами колышет, Тишина кругом стоит.
Тише, люди. Тише. Тише. Не шумите – Люша спит.
В начале июня ушел на фронт, а в апреле 1942-го лейтенант Андрей Петтоки погиб в бою с немецкими фашистами в Смоленской области.
В одном из писем с фронта он писал перед боем: «Надеюсь, что буду жив. Но могут и убить. Не забудь меня, расти нашу Люсю в том духе, в каком были воспитаны мы оба – пусть любит жизнь и труд. Пусть будет честным человеком…»
Его жена и дочь с любовью сохранили не только память и любовь к нему, но и письма, документы, рукописи, стихи и сценарии, весь архив на русском и на чувашском языках, личные вещи поэта.

В музее

Когда Людмила Петтоки пришла на работу в художественный музей в 1968 году, она и не думала, что проработает в нем сорок лет…
Чтобы увековечить память о талантливом земляке, в Самаре в 2005 году появилась мемориальная доска. Установили ее на стене педагогического университета, а в залах художественного музея развернулась выставка, посвященная творчеству Андрея Петтоки, к 100-летию со дня его рождения. В тесном музейном братстве все мы как-то стали причастны к истории семьи Петтоки.
В 1989 году у нашего музея началась иная жизнь. Основная экспозиция русского искусства переехала на улицу Куйбышева, 92. Расширились экспозиционные возможности. Людмила Петтоки стала хранителем коллекции фарфора.
Музею нужны работники самых разнообразных типов. Для экскурсовода, лектора важно не только наличие эрудиции, хорошей памяти, но и большая доля обаяния. Сотрудник выставочного отдела должен быть не только хорошим организатором, но и коммуникабельным человеком. Сотрудник отдела учета и хранения – привычным к рутинной учетной работе. А научный сотрудник-хранитель должен много знать про вверенные ему на хранение вещи, главное – любить их. В эпоху отсутствия компьютеров добывание информации было довольно сложным, проблематичным.
Именно в эту бескомпьютерную эпоху Людмилой Петтоки была разработана экспозиция русского фарфора, которая с незначительными изменениями сохраняется и по сию пору.

Редкости XVIII – начала XIX века

«Кабинетский сервиз», изготовленный на Императорском фарфоровом заводе и пожалованный Екатериной II графу Александру Андреевичу Безбородко, занимает особое место среди парадных сервизов поры расцвета русского фарфора.
Предметы сервиза опоясаны красочными гирляндами полевых цветов на золоченой ленте и украшены видами Рима и его окрестностей в овальных или круглых медальонах. Образцами для таких миниатюр послужили композиции Джузеппе Вази и Джамбатисты Пиранези с гравированными видами римских древностей. Столовая часть «Кабинетского сервиза» была изготовлена в 1794 году и пополнялась вплоть до смерти Безбородко. Отточенность форм и схема декора сделали сервиз эталоном для сервизных ансамблей.
Петтоки обнаружила всего три предмета из дворцового сервиза и сразу же сделала их неотъемлемой частью музейной коллекции.
В экспозиции русского искусства XVIII века представлены также отдельные предметы орденских сервизов – гордость Самарского художественного музея.
К знаменитым русским орденским сервизам относятся четыре фарфоровых комплекса, которые принято условно называть «Георгиевским» (1777–1778), «Андреевским» (1778–1780), «Александровским» (1778–1780) и «Владимирским» (1783–1785). Обобщение возникло благодаря яркому своеобразию этих ансамблей с изображениями орденских знаков, звезд и лент соответствующих государственных наград.

Ансамбли предназначались для торжественных приемов кавалеров в Зимнем дворце. Праздники проводились по единому церемониалу раз в год: в дни почитания святого или в даты принятия статута ордена.
В учетных записях по Сервизной кладовой Зимнего дворца орденские сервизы называются первыми, что подчеркивает их приоритет относительно других фарфоровых ансамблей. Надо сказать, что аналогов им в европейском прикладном искусстве нет.
Много лет музей поддерживает партнерские отношения с Музеями Московского Кремля. Много лет московские коллеги обращали внимание на предметы орденских сервизов, а также на военные тарелки, посвященные войне 1812 года, в экспозиции нашего музея. И неоднократно предлагали сделать совместный проект на тему орденов России.
И не было уже в музее Людмилы Петтоки, но проект, спровоцированный экспозицией фарфора «За труды и Отечество. Награды России», состоялся в 2016 году.

Редкости XX века

Казалось бы, советский фарфор не так привлекателен, как фарфор периода империи. И здесь Людмилой Петтоки были сделаны маленькие, на первый взгляд, но важные открытия.
Однажды Людмила Андреевна увидела кружку – из тех, которые приносят на работу и пьют из них чай. На краешке – небольшой скол, как будто откусили. Возможно, потому она не ушла с хозяином.
На цилиндрическом тулове кружки в овале изображен профиль Ленина. Под ним автограф вождя. Овал на самом деле – траурный венок, по краям надпись курсивом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» И строго по центру под венком подпись: «Сергей Чехонин.1924 г.».

Создателя советского герба Сергея Васильевича Чехонина (1878–1936) называли «мастером советского ампира» и «мастером агитационного фарфора». Он работал в невероятном темпе: плакаты, лозунги, фарфор. Во всем творчестве Чехонина проявились единство его художественного вкуса, его авторский стиль.
Сообщение Людмилы Петтоки о чехонинской кружке на конференции в Русском музее оказалось сенсационным. Такая кружка – единственная в своем роде. Не забыть просительные интонации в голосе хранителя фарфора из ГРМ: «А вы дадите нам на выставку?» И великодушное Петтоки: «Непременно!»
Известно, что в 1923 году Чехонин перешел на Волховский фарфорово-фаянсовый завод «Коминтерн», входивший в трест «Новгубфарфор». При этом на ГФЗ (ИФЗ) он оставался в должности художника-эксперта. Видимо, там он разработал траурный декор.
Скорее всего, в 1924 году кружки были выпущены малым памятным тиражом и потому не сохранились до наших дней. Фарфор – тиражный вид искусства, но история иногда распоряжается так, что остается лишь один предмет.
То же самое случилось с сервизом «Во льдах», созданном в 1934 году по горячим следам спасения пассажиров и команды парохода «Челюскин». Авторами сервиза стали две выдающиеся женщины – Ева Цайзель (форма) и Анна Ефимова (роспись).
Одна из них, Ева Амалия Цайзель (Zeisel), урожденная Штрикер (Striker) (1906–2011), – всемирно известный дизайнер, керамист и скульптор. Сама она не любила современного слова «дизайнер» и предпочитала называть себя «творцом вещей». Ева прожила сто пять лет и до последнего дня продолжала заниматься любимым делом. За свою долгую жизнь она успела поработать в Венгрии, Германии, Советском Союзе, США и в каждой из этих стран оставила заметный след. На ЛФЗ талантливая художница стала ученицей Николая Суетина – ученика Малевича и увлеклась течением супрематизма. При участии молодой керамистки созданы знаменитые сервизы «Супрематизм» и «Интурист».
Вышедшая из ее рук посуда не просто красива – она одновременно нежна и функциональна. Талант Евы оценили по достоинству, и в 29 лет она стала художественным руководителем фарфорово-стекольной отрасли всего Советского Союза. Перед ней поставили задачу: вывести советский фарфор на мировой уровень. По моделям художницы выпускают изделия на ЛФЗ. Ева помогла реорганизовать 47 фарфоровых фабрик. Она ездила по разным городам, знакомилась с известными людьми и даже ужинала со Сталиным.
Когда набрали обороты сталинские репрессии, карьера и благополучная жизнь успешной иностранки закончились в одночасье. Однажды ночью ее забрали из дома и отвезли в камеру по нелепому обвинению в подготовке покушения на вождя. Лубянка, потом – Кресты. На свободу она вышла только через полтора года благодаря международному вмешательству. Сразу за освобождением последовала депортация, и Ева отправилась в Австрию к родственникам.
После прихода к власти нацистов, в 1938 году она перебралась в США. В 2000 году она приехала ненадолго в Россию и на ИФЗ разработала форму нового сервиза «Талисман».
Анна Максимовна Ефимова (1897–1962) была мастером декоративного дарования, принесшим в фарфор образы большой эмоциональной силы, динамичные композиционные решения, насыщенный колорит. Ефимова окончила ВХУТЕМАС, училась у Петрова-Водкина. С 1931 года и до конца жизни она проработала на Ленинградском фарфоровом заводе (ИФЗ).
Созданный ими сервиз не был рекомендован художественным советом к тиражному выпуску (к этому времени уже существовал другой сервиз на ту же тему). Так и остался уникальный образец советского фарфора в единственном экземпляре на полке витрины в СХМ.

Петтоки буквально влюбилась в этот сервиз и, руководствуясь своим чутьем, разместила сервиз в экспозиции.
***
Всякий раз, прогуливаясь по анфиладе залов Самарского художественного музея, любуясь образцами русского фарфора в витринах, вспоминаю Людмилу Андреевну Петтоки. Она постоянно цитировала Михаила Врубеля, считавшего: «Лучшее, что есть в русском искусстве – это фарфор», и вообще, фарфор – высшее из искусств.

* Член Ассоциации искусствоведов России, член Союза художников России, главный научный сотрудник Самарского художественного музея.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 4 июня 2020 года, № 11 (184)