June 5th, 2020

Нелюбовный треугольник

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *

Хорошо помню, что с самого моего детства мне не давал покоя вопрос, что за праздник мы празднуем 1 июня. День защиты детей – это про что? Кто и от кого их, собственно, защищает? И кто на них в таком случае нападает, с какой целью?

Кажется, глубина и неразрешимость этого вопроса мучили не только меня, так как те, кто организовывал в этот день некие события еще при прежней, советской жизни, давали этому празднику свою интерпретацию, предлагая рисовать цветными мелками на асфальте огромные фиолетовые бомбы, падающие на тонюсенькие желтые цветочки. При этом цветочек жалобно скукоживался, предчувствуя скорый «шмяк» по макушке, а бомба вальяжно распухала наподобие жирных буржуинов с обложки журнала «Крокодил» и летела аккуратно в цветочное темечко, но… вот тут-то ее и перехватывала рука ребенка, перечеркивая всю ее вальяжность крест-накрест красным мелком. Так советские дети вставали на защиту нашей советской ботаники и – самих себя, соглашаясь, видимо, с тем, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих. «Нет ни бабушек, ни мам – убери посуду сам» – и далее в этом же духе.

[Spoiler (click to open)]
Потом пришли другие времена, и обозначились новые противники и жертвы. На детей начали нападать маньяки-насильники, неблагополучные семьи во главе с отцами-выродками и матерями, у которых опустились руки от всех невзгод и несчастий, дурные компании и вредные влияния. Бомбы и скукожившиеся цветочки ушли в прошлое, уступив место маленьким Верам и интердевочкам, так и норовившим ухватить за бочок замешкавшихся в нашем королевстве диких гитар Вить и Маш. У-тю-тю, моя крошка, у-тю-тю…
Так уходили одни и приходили другие интерпретации, а не до конца понятный праздник всё равно не давал мне покоя. И вот, наконец, я, кажется, всё понял. Понял, кто здесь охотник и кто – «вышел зайчик погулять», кого защищаем и почему он в этой нашей защите очень нуждается.

1

«В начале жизни школу помню я…» Вот и я тоже ее помню. И хоть моя школа здорово отличалась от той, пушкинской, но своей школе я за многое искренне признателен и благодарен. Признателен своей первой учительнице, благодарен учителям, которые, не жалея сил и времени, возились с нами, вникая в наши детские проблемы и задачи. Как сказал бы другой поэт, «они в нас детских душ не загубили», и не только не загубили, но помогли многим из этих душ оформиться и стать чем-то похожими на души.
Но сколько ни стараюсь, не могу, увы, выбросить из памяти и тех школьных картинок и страниц, без которых моя карта «школьной страны» была бы гораздо ярче и светлее. И вот одна из них: если театр, как мы знаем, начинается с вешалки, то школа начинается не с нее, так как до вешалки надо еще дойти.
Моя школа начиналась с переобувания в малюсеньком грязном коридорчике, где на полутора-двух метрах одновременно прыгали на одной ножке человек десять-пятнадцать первоклассников. Октябрь месяц, за спиной – ранец, в руке – сумка со второй обувью. Скамеек нет – «ишь чего захотел, дома сиди, а сюда учиться пришел!». Прыг-скок-прыг-скок, подломился каблучок! Нет, каблучок не подломился, да и нет еще его, каблучка, рано. Но вот в грязь нога наступила, а вот теперь и еще один раз. Это ничего – день большой, четыре, а то и пять уроков. За пять уроков всё высохнет и будет как новенькое! Классу к третьему уже появлялся опыт – прижаться к стеночке, зафиксировать спину с ранцем между стеной и косяком входной двери, перехватить зубами сумку со сменкой, пока никто не успел пнуть ее в дальний угол… Всё получилось? Значит, тебя можно поздравить: сегодня тебе не придется сидеть в сыром и грязном носке, ожидая, когда он высохнет. Сегодня – твой день!
А вот дальше уже она – вешалка. А в моем школьном случае две – одна для мальчиков и одна для девочек. Обе – с крючьями, торчащими из железных труб. Повесить за шиворот на такой крючок счастливого третьеклассника, сумевшего не испачкать носки при входе в школу, – это самое милое дело. Задохнуться он при этом не задохнется – не успеет, а вот пара пуговиц у него отлетит, да и майки-рубашки из штанишек повылазят. И правильно, поделом ему, юному аристократу. В нашей бригаде тонкокожим не место! Ибо тонкая кожа – признак чего-то классово чуждого и подозрительного. А если не согласен – повиси тут еще, помотай ногами, пока железный крючок не отпустит тебя в страну знаний. Ну, знаешь теперь, кто меня, школьную страну, выдумал? То-то, слюнтяй, мотай пока на ус и больше не попадайся!
Больше не буду, честное пионерское. Ну, или октябрятское, если синие ночи еще не взвились жертвенными кострами и эхо светлых годов пока не слышится. А вот что там у тебя слышится – в этом мы сейчас и разберемся. На линейку, первый класс! И второй тоже. Третий класс, а вам что – отдельное приглашение нужно?

На секунду отвлекся от статьи – спросил сына, есть ли у них сейчас в школе линейки. «Какие?» – «Общешкольные». – «Это как?» – «Ну, когда все стоят…» – «Нет, таких нет», – сказал сын. А я подумал: «Господи, ты есть. Слава Богу!»

Расскажу вам об одной моей линейке. Хорошо помню, что это была еще начальная школа, а значит, визуально это выглядело так: шеренга белобрысых и не только белобрысых первоклашек – столбик-учительница – снова шеренга – и снова столбик, и так – по периметру небольшого холла начальной школы, когда-то казавшегося мне громадным.
Кажется, я даже помню, где именно я тогда стоял и смотрел на зареванного третьеклассника («что ты ревешь, тебе уже десять лет?!»), стоящего в самом центре этого периметра. И вот гул, так сказать, затих, и на подмостки вышла учительница первая его, того самого рёвы-коровы.
Взгляд учительницы был полон скорби и гнева, голос – трагичен. «Ребята!» – произнесла учительница, и по сотне спин пробежали тысячи мурашек, означавших, что каждый из присутствующих что-то такое почувствовал, поймал в далеком отголоске и едва слышно про себя взмолился: дескать, если только можно, и т. д., и т. п. «Ребята, сегодня в нашей школе произошло чрезвычайное происшествие». Долгая пауза, тяжелый взгляд в сторону виновника торжества. «Вот этот ученик третьего класса наломал в школьном саду сирени, чтобы подарить ее своей учительнице, то есть мне. Вот эта сирень!» С этими словами из-за спины громовержца извлекается жалкий кустик уже здорово увядшей сирени.
«Ее бы в воду, – подумал, наверное, кто-то из присутствующих. – Хотите, я за вазочкой сбегаю?» Но пусть вазочка отдохнет, тут не до нее. «Вот эта сирень еще сегодня утром росла на дереве в школьном саду! – голос Медеи набирал силу. – И вот она вянет на ваших глазах! А теперь я хочу спросить своего ученика – подними голову, посмотри в глаза своим товарищам: а хотела ли твоя учительница получить такой подарок? Хотела ли учительница получить сирень, которая росла в школьном саду и радовала глаз каждого, кто шел сегодня в школу, и вот теперь она вянет и никого уже не радует?!»
Кажется, катарсис уже близок. Вот уже слышится громкое шмыганье из центра зала, вот уже тысяча биноклей на оси – все как один – впились в бедного учителялюба. Что, несчастный, будешь еще обламывать школьную сирень? Говори, не то выжжем тебе на лбу сиреневый цветок – и ходи с ним до конца своих дней! Да, в этом месте непременный катарсис. Он не будет, он больше никогда не будет. И мы тоже никогда не будем. А чтобы не забыли этого урока – вот вам: несчастная обломанная и увядшая сирень, не радующая глаз возмущенной учительницы, прилюдно летит в урну – черную пластмассовую урну, какие обычно стояли в углу классной комнаты. Всё. Дальнейшее молчанье. С тех пор прошло почти сорок лет, но, когда в мае расцветает сирень, я почему-то всегда вспоминаю эту свою линейку. Не загубили они, говорите, наших душ? Как знать, как знать.
А на посошок – еще об одной картинке, уже из другой, старшей школы – школы хорошей, но, к сожалению, не очень защищенной от разного рода проходимцев и совершенно случайных, а в чем-то и опасных людей. К тому же человек, о котором я хочу рассказать, вроде бы проходимцем никому не казался: несколько десятков лет стажа в партийных или в советских органах, хорошая характеристика, осталась пара лет до выхода на пенсию и т. д.
Ивент, который попыталась осуществить наша бывшая партийная дама, состоял в следующем. «Мы устроим суд над двоечниками и тунеядцами, – объявила она. – Председатель совета дружины будет у нас председателем суда, заместитель председателя – общественным обвинителем. А ты кем хочешь быть, Миша?»
Что-то мне тогда подсказало, что быть «кем-то» на этом «суде» я не хочу. Не то чтобы из убеждений (до них было еще далеко), скорее – из какой-то неэстетичности происходящего: партийная дама предпенсионного возраста была некрасива и говорила противным дребезжащим голосом, как треснувший колокольчик. Поэтому Миша тихо ретировался.
Кажется, у Леонида Андреева есть рассказ об иудее, у которого разболелись зубы, и поэтому он не смог принять участия во всеобщем торжестве на Голгофе. Когда я читал этот рассказ, почему-то вспомнил, как тихо-тихо слинял с намечавшегося суда над тунеядцами.

2

Лет через двенадцать или тринадцать после этого коридора с прыгающими по нему разутыми первоклассниками и сиреневой линейки я пришел на работу в школу. Так в моей трудовой книжке появилась самая первая запись, а в нашем с вами нелюбовном треугольнике – его следующая, вторая грань. Теперь я смотрел на всё происходящее, скажем так, с той стороны баррикад: торжественно перешагивал у входа прыгающих первоклассников и играл роль одного из столбиков на общешкольных линейках.
Впрочем, школа второй половины 90-х была уже не та, что прежде, и линеек с каждым часом становилось всё меньше и меньше, пока они не сошли на нет. Да и что это за линейки, если нет уже ни пионеров, ни комсомольцев, а в кармане незамужних и бездетных Медей нет партбилета, который освящал бы собою каждое обличительное слово по адресу врагов зеленых насаждений в школьном саду? Тоска, а не линейки!
И скамейки при входе в школу, где началась моя педагогическая деятельность, тоже уже зачем-то поставили. Оказалось, что это не так уж и сложно – поставить две скамьи, присев на которые, тонкокожие и тонкошеие первоклассники могли спокойно надеть вторую обувь, не рискуя угодить носком в грязь. В общем, пришли плохие люди и испоганили прекрасную идею.
Но кое-чему школа меня тогда всё-таки научила, и я ей за это очень и очень признателен.
Наверное, это был мой первый школьный сентябрь, а может быть – и октябрь. Первое родительское собрание в шестом классе, где я преподавал русский язык и литературу. Первое выступление перед родителями шестиклашек. Помню, готовился к нему целый вечер накануне – выписывал в блокнот ошибки из школьных тетрадок, так сказать, суммировал наблюдения и формулировал выводы и рекомендации. Выступая, был очень собой доволен. Дескать, вот какой я тщательный и подробный, как каждого охарактеризовал, каждому указал его слабое место.
Родители благодарно (во всяком случае, мне так показалось – «благодарно») молчали, внимая словам молодого педагога и уже горя желанием сорваться со своих мест и бежать домой, к своим чадам, чтобы начать немедленно прорабатывать с ними правила написания «не» с глаголами и всеми остальными частями речи. Гул снова затих, сумрак ночи озарился тысячью биноклей на оси, а все, кто присутствовал на родительском собрании, сделали вывод, что окончить шестой класс – это совсем не перейти поле.
Но вот собрание закончилось, родители разошлись, а к молодому педагогу подошел другой педагог, опытный, и сказал примерно следующее: «Михал Анатольич, спасибо вам за ваше выступление. Если позволите – один совет?» – «Да, слушаю вас, какой?» – «Вы никогда этого больше не делайте, пожалуйста». – «?!» – «Понимаете, у каждого из родителей наши с вами шестиклашки – это любимые дети. Делают они ошибки или не делают – это неважно. Родители любят своих детей вместе с их ошибками. Хотите кому-то помочь – поговорите с глазу на глаз, подскажите, как и что. Но рассказывать об ошибках вот так, всем вместе, – этого делать нельзя. Хотите похвалить – хвалите всех. Хотите поругать – что ж, всех вместе ругайте, но без имен и фамилий».
Эту науку я запомнил на всю жизнь и делюсь теперь ею со своими студентами. Делюсь тем, как умный учитель защитил детей и родителей от моей педагогической глупости и педагогического же натиска.
Но это была не единственная наука, которой научила меня школа. Не единственная и не главная. Главному научили меня сами мои ученики – в сельской школе для всех и в маленькой частной школе для некоторых, в лицейских и в гимназических классах для «простых» и для «одаренных». Эту главную науку я бы сформулировал так: «Будь собой, не выпендривайся». В общем, не изображай из сосиски краковскую колбасу, всё равно не прокатит. Потому что дети всё очень быстро и точно считывают и сканируют, и их не проведешь. Кто ты и что ты, что знаешь, разбираешься в чем-то или делаешь вид, а самое главное – что ты за человек. Если бы не эта наука, наверное, я был бы пустым и важным, а важничать перед школьниками – дело пустое и бесперспективное.

3

Но и это еще не вся геометрия. А для всей не хватало еще одной стороны треугольника, и вот эта сторона случилась: десять лет назад я снова вошел в школу впервые, и теперь – родителем. Буквы, так сказать, разные писать, малышей не обижать, ну, и всё остальное.
Мы и писали – все вместе и по очереди, лепили поделки из желудей и листьев, вместе учили стихи и песни, а жена даже научилась как-то говорить по-английски (мы учили в школе немецкий). И всё шло, в общем-то, терпимо, пока однажды – классе в пятом – нам не задали шить помидор. «Какой помидор? – не поняли мы с женой. – Зачем?» – «Помидор из какой-нибудь тряпочки, лучше – из красной. Внутрь нужно набить вату и еще что-нибудь мягкое. Мы будем забрасывать этими помидорами тех, кто неправильно отвечает у доски. Так сказала учительница».
Рассказать вам, что сделалось с родителями этого пятиклассника? Сначала мы не поверили: «Не может быть!» Тогда сын показал нам дневник, где детским пятиклашечьим почерком напротив – о, Боже! – предмета «литература» было вписано «домашнее задание» на понедельник: «Принести сшитый помидор».
«А может быть, это шутка? – попробовали мы прибегнуть к последней надежде на мирное решение ситуации. – Может быть, вы посадите игрушечный огород?» – «Нет, – настаивал сын. – Мы сегодня уже забрасывали комками смятой бумаги тех, кто плохо выучил стихотворение. Так нам сказала учительница».
А вот теперь, как сказал председатель в исполнении Михаила Ульянова, бабы, закройте слухалки! Что со мной было в этот вечер, я вам лучше рассказывать не стану. Жена утешала меня, я – ее. Ребенок вначале смотрел на нас недоуменно, но потом и до него стало доходить что-то такое, после чего песня про школьные годы чудесные приобретает какое-то совсем другое звучание. Это вот для этого мы возили нашего сына в Эрмитаж, Русский музей, Третьяковку и Пушкинский? Для этого ходили слушать Баха и Чайковского? Дрезденская картинная галерея и зимняя Вена – тоже для этого?
Признаюсь: жена строго-настрого запретила мне идти утром в понедельник в школу, фактически взяла слово этого не делать. Но если бы, не дай Бог, к доске вызвали нашего сына и устроили бы ему этот кордебалет с бумажными помидорами, я бы слова не сдержал и, наверное, не писал бы сейчас этой статьи.
«А что же делала девочка, в которую вы бросали эти помидоры?» – спросили мы у ребенка. «Она плакала», – ответил сын. Чем кончилось дело? Тем, чем оно и должно было кончиться в цифровую эпоху: родители подняли шум-гам, сообщили классному руководителю. Кажется, отец обиженного ребенка все-таки сходил в школу и объяснил креативной учительнице, где зимуют раки. Вскоре заслуженный педагог ушла на пенсию или перевелась на работу в другое учебное заведение, а мы начали терпеливо ремонтировать то, что наломала эта Марьиванна: снова ходить слушать Баха и «Времена года», ездить в заграницы и ходить там с утра до ночи по музеям, читать книжки и вместе смотреть «Доживем до понедельника» с мудрым Вячеславом Тихоновым.
И всё, в общем-то, нормализовалось, тем более, что ребенок вырос и перестал рассказывать нам про все свои помидоры, а школьные дневники отменили и выбросили за ненадобностью (вместе с тем выключив, кстати, из процесса взаимодействия родителей, которым уж точно некогда заходить через сайт «Госуслуга» на страницу со скрипящей аббревиатурой АСУ РСО, чтобы посмотреть на оценки своего ребенка, появляющиеся, кстати говоря, очень спонтанно).
Остались, правда, родительские собрания, – мы с женой бросаем жребий, кому на них идти, и тот, кому этот жребий выпал, три дня до собрания и три после ходит как в воду опущенный. Честно говоря, на первое свое родительское собрание я шел с высоко поднятой головой: ну, вот сейчас, сейчас я сделаю шаг навстречу школе, и мы, слившись в радостном педагогическом экстазе, осуществим ту самую высокую миссию! Здравствуй, геометрия сотрудничества! Здравствуй, заветный треугольник «учитель – ученик – родители»! Елочка, зажгись!
Первой неожиданностью было то, что классный руководитель, пригласивший родителей на собрание, почему-то не поздоровался с ними («Ладно, бывает, устала, заработалась»), а вот дальше началось представление. «Так, ну проблемы у нас такие, – с этими словами в класс вошел первый учитель-предметник, выглядевший, кстати, несколько старше того юного педагога Михал Анатольича. – Проблемы такие…» Так я узнал, что наш обожаемый ребенок, как и все его одноклассники, – никакая не радость и не чудо, а сплошная проблема и недоразумение, и бороться с этой проблемой надо всеми доступными средствами – на войне как на войне. Нет, этим учителям никто не объяснил того, что объяснил мне в свое время коллега в сельской школе 1996 года. Не объяснил, а жаль: может быть, тогда мы что-нибудь и построили бы вместе.
Но всё это были только цветочки. Пришел карантин – и все лешие и кикиморы повылазили из своих берлог и пещер. Отряхнулись и все, как один, потянулись на свой долгожданный шабаш. Я уже где-то сравнивал нынешний карантин с океаном из лемовского «Соляриса». Помните карликов Сарториуса? А волосатое ухо в гамаке Снаута? Это океан, всматриваясь в приблизившихся к нему героев, вытаскивал из их подсознания то, что было глубоко в него запрятано, вытаскивал – и облекал плотью и чем-то там вроде крови, так что не спрячешь и не сделаешь вид, что ничего тут не было.
Но у нас – свой «Солярис». Огромный поток выполненных заданий от учеников, которые далекие от всех на свете технологий учительницы, в большинстве своем, не смогли грамотно организовать и регулировать, выбил почву из-под их ног и сорвал все на свете маски.
Первое письмо, которое получил от одной из учительниц наш сын, начиналось так: «Ты вообще умеешь читать по-русски? Написано присылать – присылай, не написано присылать – не присылай». Всё, точка. Без обращения и без подписи, с интонацией Бабы Яги, собирающейся съесть, наконец, в доску опостылевшего ей доброго молодца. Сын, кстати говоря, дочитывал в это время четвертый том «Войны и мира». Умеет ли он читать по-русски? Не знаю…
С удивлением находя в АСУ РСО (все-таки овладел, папаша!) всё новые и новые двойки за выполненные и ранее отправленные учителям задания, я несколько раз выступил с инициативой помочь сыну связаться с учителями – писал им вежливые письма, просил извинения за беспокойство, объяснял, что на самом-то деле задания были высланы им день, два, неделю назад…
Каким был эффект? Угадайте! На одно из писем я получил ответ, в котором констатировалось, что «мне отношение вашего ребенка к учебе в последнее время вообще не нравится», а другие письма и вовсе остались без ответа. Кстати, в автоматической подписи под каждым моим письмом было почти слово в слово написано то же самое, что читатель этой статьи может прочесть в левом нижнем углу под звездочкой. «А может, я не умею писать по-русски?» – то и дело закрадывалось сомнение в мое растревоженное родительское сознание.

***

Может, со мной что-то не так? Может. А может – и не со мной. Но что-то здесь – явно не так. И скамейки у входа поставили, и железные крючья в раздевалках заменили аккуратненькими шкафчиками в классах, и простые средние школы переименовали в муниципальные бюджетные образовательные учреждения, а воз и ныне там. Как будто никто так и не снял того самого третьеклассника с железного крюка в школьной раздевалке – вот и висит он в носках, случайно оставшихся чистыми, дергает ногами и ждет своего защитника. Букет сорванной им для любимой учительницы сирени лежит в черной урне в углу классной комнаты, а не умеющие читать и писать по-русски родители бросают жребий, кому идти на классное собрание.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 4 июня 2020 года, № 11 (184)

Давид Ойстрах и Юрий Брюшков

К вопросу о временах, когда трава была зеленее. В «Свежей газете» мы напечатали рецензию М. Симского, опубликованную в газете «Волжская коммуна» 19 декабря 1932 года. Орфография и пунктуация оригинала сохранены.
Это не к тому, чтобы пообсуждать, но подумать


Концерт скрипача Д. Ойстраха и пианиста Юрия Брюшкова – значительное художественное событие, особенно на довольно-таки тусклом фоне музыкальной жизни Самары.

[Spoiler (click to open)]
Оба артиста – представители советского молодняка. Оба совсем недавно закончили консерваторию, зарекомендовали себя крупными музыкантами и заслуженно вошли в группу победителей. Д. Ойстрах – на всесоюзном конкурсе скрипачей, а Ю. Брюшков – на международном шопеновском конкурсе пианистов в Варшаве.
Легкий штрих, прекрасная пальцевая техника, глубокая певучесть тона отличает Давида Ойстраха. У него большая виртуозная техника и , если ему все же лучше удаются лирические вещи (Брамс – Колыбельная, Дебюсси – Вальс), то только потому, что они повидимому ближе к индивидуальным вкусам художника, чем вещи перегруженные легко преодолеваемыми им техническими трудностями (например, блестящие, но неглубокие вариации Сарасате, на тему «Кармен»).
В игре Давида Ойстраха покоряет его глубокое проникновение в самую сущность исполняемого произведения, полное раскрытие последнего перед слушателем. Как по-новому свежо и красочно, как ювелирно тонко прозвучала в исполнении артиста даже такая простенькая, хотя и не лишенная грации вещь, как «Юмореска» Дворжака.
Юрий Брюшков по общему характеру своего творчества близок к Д. Ойстрах. У пианиста богатая, тщательно разработанная техника, позволяющая шутя справляться с самыми трудными техническими вещами. Но не эта техника определяет художественное лицо артиста. Он умеет подчинить ее убедительно раскрытому замыслу автора, поставить ее на службу наиболее глубокой интерпретации исполняемого произведения.
Надо думать, что именно поэтому любимым композитором пианиста является Ф. Шопен, исполняемый им с высоким мастерством. Ведь именно в музыке Шопена наиболее полно сочетаются темпераментная эмоциональность и высокая техника. Впрочем прекрасно звучат у пианиста и немногочисленные исполненные им произведения других авторов (Бах-Бузони – «Чаконна», Лист-Паганини – «Этюд»).
Нельзя не сказать несколько слов о программе вечера. Она составлена, в основном, из произведений мастеров, закончивших свою творческую деятельность в прошлом столетии. Если Давид Ойстрах показывает слушателю времена сравнительно недавние (вещи Клода Дебюсси и Равеля), то фортепианная часть программы не затрагивает и этих времен.
Мы, конечно, не против исполнения классиков, но мы против замыкания советских художников в этом классическом кругу. У нас есть свои советские мастера, как Мясковский, Мосолов, Шебалин и др., есть Прокофьев и Стравинский, есть ряд интересных музыкантов на Западе. Пропаганда первых и показ вторых – вот задача наших музыкантов и, в первую очередь, наших молодых художественных кадров.
***
В заключение два замечания.
К нашему стыду, мы не умеем культурно слушать музыку с уважением относиться к творчеству артистов. Разговоры и прогулки по залу во время исполнения, пересаживание с места на место, смех – всё это мешает артисту, срывает творческий подъем и отзывается на исполнении.
Новый слушатель, обслуживаемый сейчас нашими концертными залами, требует проведения художественно-воспитательной работы, помогающей ему лучше разобраться в исполняемых произведениях. Это можно сделать путем кратких вступительных слов, раздачи программ, комментирующих исполняемые произведения и т. п.
Это приблизит концертный зал к рабочему слушателю.