May 31st, 2020

Наивные рассуждения о важном

Галина ТОРУНОВА *

Не могу молчать. Много лет думаю об этом и не могу понять. Казалось бы, такие простые, такие очевидные вещи, но почему-то они никак не становятся понятными для всех. Я что – одна такая умная? Или, наоборот, дожила до солидного возраста, проработала в образовании более сорока лет и так ничего не поняла? Скорее всего, я просто очень наивный человек. Да, да, я – об образовании. Казалось бы, газета про культуру, я в ней пишу про театр, а тут – образование как тема образовалось.

Но речь об образовании как части (причем важнейшей части) культуры. Сегодня, когда нас всех накрыл этот проклятый коронавирус, мне думается, эта тема особенно важна, особенно болезненна. Вынужденный переход на дистанционное обучение вызвал массу дискуссий. Многие специалисты предсказывают, что начинается абсолютно новая эра в образовании. Некоторые считают, что теперь качество обучения подрастающего поколения станет намного выше, лучше, потому что возникнет (вернее, уже возникла) жестокая конкуренция между педагогами, их программами, их методом преподавания предмета.

[Spoiler (click to open)]
Ключевое слово здесь – конкуренция педагогов. Несмотря на то, что провозглашается девиз, что, мол, всё в педагогической деятельности направлено на ребенка. Программы, технологии, методики разрабатываются, чтобы оптимальным образом наполнить юного человека знаниями, вооружить его умениями и навыками. Правда, не всегда понятно, кто точно знает, какие ЗУМы на самом деле необходимы учащемуся для его успешной и счастливой деятельности на пользу обществу и для собственного благополучия. И почему-то в системе образовательных учреждений оценивается то, как учащийся усвоил переданные ему педагогом знания, то есть оценивается труд учителя.
С ужасом вспоминаю произнесенное в самом начале нынешнего века высказывание одного из министров образования нашей новой страны о том, что нам не нужны творцы, мы должны воспитывать потребителя. Интересно, как в этом случае мы собираемся поднимать страну с колен, развивать экономику, повышать уровень культуры? И главное – как, когда и кто может и должен оценивать результаты образования? Не результаты деятельности среднестатистического преподавателя, как это делается сегодня, а результаты образовательного процесса в целом. Очевидно же, что никакие экзамены – ни в классической форме, ни в виде ЕГЭ (особенно!) – не могут стопроцентно убедить в том, что учащийся хорошо (или плохо) образован.
Твердо убеждена, что результаты образования можно оценить не раньше, чем через 10–20 лет после окончания человеком систематического обучения. Тогда, когда человек сумел найти свое место в обществе, когда он состоялся в профессии, причем в той или иной степени имеющей отношение к тому, чему его обучали. Согласитесь, мы знаем массу примеров, когда человек, окончивший школу с золотой медалью или вуз – с красным дипломом, не смог предъявить миру никаких своих талантов, не смог состояться ни как профессионал, ни как значимая личность.
Вся эта преамбула нужна мне для того, чтобы вспомнить один (только один) пример педагогического эксперимента, результаты которого теперь можно оценить, ибо 20 лет уже прошли. Эксперимент этот был достаточно резко прикрыт. Как часто бывает, ребенка благополучно выплеснули вместе с водой.
***
В отличие от многих, я вспоминаю 90-е годы прошлого века с удовольствием. Да, было голодно, было трудно, но было интересно. И, главное, было много надежд и ожиданий. Особенно, как мне кажется, именно в деле образования. Разворот к гуманитаризации образования давал возможность не только усилить блок именно гуманитарных дисциплин в школьных и вузовских программах; но позволял использовать достаточно свободно разные педагогические авторские разработки, технологии и методики, до тех пор работавшие в закрытом режиме в отдельных регионах, а чаще всего в отдельных учебных заведениях.
В школьные программы были введены МХК (мировая художественная культура) и уроки музыки, театра, танца (ритмики). Соответственно, потребовались учителя по этим предметам, которых должны были подготовить педвузы. Тогда в Куйбышеве (еще не Самаре) два известных деятеля культуры, народный артист СССР Пётр Львович Монастырский и доктор философских наук Елена Яковлевна Бурлина, задумали создать в нашем педагогическом институте новую учительскую профессию, соединив преподавателя МХК и учителя театра. Факультет так и назывался: «Театр. МХК».
Задумку поддержал ректор СГПИ Анатолий Алексеевич Семашкин. Было получено разрешительное письмо и набрали первый курс, 19 человек. Не было учебного плана, не было специального помещения, не было преподавателей по многим дисциплинам, студенты мотались по всему городу: из драмтеатра в областную библиотеку, а потом в Пушкинский народный дом. Чуть позже кто-то из студентов выкрикнет: мол, организовали курс «под кустом». Но самое главное – не было четкой договоренности, кого, в конце концов, руководители факультета хотят видеть на выпуске и кто здесь главный.
Пётр Львович ясно дал понять, что на этом курсе его интересует парочка будущих артистов его театра. Елене Яковлевне было интересно подготовить первых учителей МХК. Как соединить эти два направления? Студенты быстро придумали некий герб факультета – «Тяни-Толкай».
Вскоре оба руководителя покинули вуз. И мы остались без именитых «родителей». Слава Богу, основной костяк преподавателей к этому времени сложился. Большинство из них работали по совместительству. Владислав Петрович Скобелев приезжал раз в неделю, получая зарплату меньше, чем он тратил на дорогу, позже его заменил Михаил Анатольевич Перепёлкин, любимым преподавателем МХК был умница Алексей Михайлович Карпеев. Хореографию вели Валентина Николаевна Пономаренко и Татьяна Васильевна Сергеева, актерские дисциплины – Владимир Александрович Гальченко, Валерий Михайлович Маркин, Елена Александровна Лазарева, Виктор Иванович Евграфов. Назвать всех не могу, не хватит места.
Педагоги менялись, их катастрофически не хватало, и это тоже было одной из болезненных проблем. Каждый курс набирался под определенного мастера, как это делается в театральных вузах. После ухода Монастырского мы уговорили московского режиссера Владимира Николаевича Кузенкова, легендарного руководителя Павлодарского театра в далекие 60–70-е годы. Он приезжал ежемесячно, жил у своей мамы (по рождению он – наш, самарский). Платили ему гроши и нерегулярно, иногда приходилось оплачивать ему дорогу из собственных карманов. Ну, с зарплатой в те годы у всех были проблемы, вы помните, конечно. Потом курсы набирали Ванда Павловна Оттович с Всеволодом Михайловичем Турчиным, Наталья Игоревна Чичерина, Евгений Борисович Дробышев, Сергей Моисеевич Лейбград
Через несколько лет вернулся Пётр Львович. Кузенков подхватывал разные курсы, и, пожалуй, самое интересное и самое точное совпадение двух направлений было именно в его со-работе, со-творчестве с коллективом кафедры МХК. Потому что мы, наконец, нащупали принцип соединения теоретических предметов МХК и практических театральных дисциплин. Оттолкнулись от прогремевшего тогда опыта «Школы диалога культур» Владимира Соломоновича Библера. В чем нам помогли Шалва Александрович Амонашвили и Александра Петровна Ершова. Первый бывал у нас несколько раз и даже принимал экзамен по педагогике. А Александра Петровна, возглавлявшая тогда Лабораторию театра в Московском институте художественного образования при Академии педагогических наук России, в течение нескольких лет приезжала (или присылала кого-то из своих коллег, чаще всего Людмилу Михайловну Некрасову) и давала практические уроки нашим студентам. Ее отец, Пётр Михайлович Ершов, – знаменитый теоретик и практик театра, получил учение об актерском действии из первых рук, от Василия Осиповича Топоркова и Марии Осиповны Кнебель, последних учеников Константина Сергеевича Станиславского.
Пётр Михайлович, защитивший к тому же диссертацию по психологии, разработал систему грамотного владения действием в применении не только к актерскому творчеству. В основном все свои труды он писал для учителей, помогая им, освоив азы актерского действия, режиссерски выстраивать урок. Результаты таких уроков были удивительными, я видела сама (и даже пыталась давать такие уроки в разных школах). Но готовить их очень нелегко.
Но главная идея соединения театра и МХК заключалась в том, что они изучали культуру определенной эпохи, проигрывая ту же эпоху на практических занятиях по театральным дисциплинам. На какой-то период студенты как бы погружались в эпоху (мы говорили: пощупай ее – эпоху – ручками, пройди ее ножками, ощути ее аромат). Первый курс мы жили в эпоху первобытной культуры и Античности; второй курс – в Средневековье и Ренессансе; третий мы – в Классицизме и Просвещении; четвертый курс был посвящен Романтизму и вообще XIX веку, а на последнем курсе мы разбирались с XX веком.
И это была система, поверьте мне. Она позволяла усваивать материал и в теоретических науках, и в практических дисциплинах более глубоко за счет интеллектуального, эмоционального и физического погружения в материал. Студенты пропадали в институте сутками, и многое они делали сами. Ведь даже оборудование аудиторий для театральных показов сделано было своими руками. Декорации, реквизит и костюмы (весьма приблизительные) тоже делались своими руками. Их самостоятельность нами поощрялась.
Проводя экзамен в режиме мозгового штурма, я предлагала им самим оценить работу каждого. Они действительно много творили, возникали какие-то самостоятельные работы, родился даже свой, абсолютно самостоятельно работающий театрик. А какие они устраивали праздники, например, «Посвящение в первокурсники»! Нас поддерживал ректор и даже оплатил двум первым курсам поездку в Санкт-Петербург через Москву, где студенты смогли походить по музеям, театрам, послушать лекции профессуры ЛГИТМиК.
Первый набор полностью смог поехать в Екатеринбург для участия в первой международной конференции «Дети. Театр. Образование», они показали там свой дипломный спектакль «Три сестры». Интерес мы там вызвали огромный, многие вузы страны вознамерились создать у себя нечто подобное. Насколько я знаю, где-то даже пробовали. Вторая конференция проводилась уже на нашей базе. Нас поддерживали некоторые чиновники в министерстве образования России и некоторая часть самарской интеллигенции.
Но к этому времени изменилась сама идея подготовки специалистов для российского образования в масштабах страны. Появился список (обязательный) специальностей, где ничего похожего на то, что только начали делать мы, не было. Количество часов гуманитарных предметов в школьных программах стало сокращаться. Уроки театра и МХК почти везде изымались из расписания. Уникальный опыт, который мы приобрели, работая в школах и детских садах города (в том числе и студентами на практике), оказался никому не нужным. Ректор сменился, и меня тут же попросили выйти вон…
С самого начала мы говорили нашим абитуриентам, что мы не готовим ни артистов, ни режиссеров, мы будем учить учителей нового типа. И многие из выпускников пошли работать в школы и другие учреждения образования. Многие работают там и поныне. Однако немалая группа наших учеников связала свою жизнь с искусством: кто-то работает в театрах (Маша Сокова – артистка МХТ), среди них есть и актеры и режиссеры (Владислав Костюк создал свой театр в Москве). Сергей Февралев, став художником кино, уже завоевал множество кинопремий. Наташа Погоничева – кинорежиссер. В Москве успешно работает достаточно большая группа наших выпускников, многие из которых окончили аспирантуру при Институте художественного образования АПН, при Щукинском училище. Много наших выученников можно обнаружить в рядах российской журналистики: в печати, на радио и телевидении; кто-то ушел в предпринимательскую деятельность, связанную так или иначе с культурой.
Вообще они легко осваивают профессию, связанную с людьми, они умеют учиться, они умеют воздействовать на человека, они способны творчески подходить к делу, которое они избрали. Они, как модно нынче говорить, – креативны. Помню разговор с мамой одной из наших старшекурсниц, которая привела к нам свою младшую дочь, – к сожалению, накануне нашего закрытия: «Вы не понимаете, среди ваших выпускников нет неудачников, нет неуспешных людей».
Хочется спросить, как в том старом анекдоте: «И кому это мешало?»
***
Так как рассуждения мои наивные, я могу предположить. В обществе, где главным мерилом всего и всея становится отчет перед вышестоящей инстанцией, реальное положение вещей уже неважно. Проверяющих организаций и отдельных представителей этих организаций становится всё больше. И чтобы оправдать свою деятельность и зарплату (которая априори несравненно выше, чем у реально делающих дело людей), они вынуждены (!) придумывать всё новые и новые формы отчетности по разным поводам, а иногда и без оных.
Учителя и педагоги завалены бумагами – требованиями по поводу планов, методичек, отчетов по результатам того и сего. Работать некогда, о творческом подходе никто и не заикается. И результаты не заставляют себя долго ждать.
Участвуя много лет в приемной комиссии, я и мои коллеги явственно наблюдали ухудшающееся год от года состояние элементарной образованности наших детей. При этом нежелание учиться увеличивается даже у малышей в прогрессии. Но каждый год нам докладывали обратное. Поэтому чуть ли не ежегодно высшие чиновники от образования объявляют о новой реформе системы, идеи и технологий образования. Сколько их прошло уже в этом веке? Мне кажется, что от такого количества чиновников наше образование очень страдает и задыхается.
«Если бы я была директором» (в 70-е была такая рубрика в «Литературной газете»), я бы кратно сократила чиновничий аппарат и в первую очередь искала бы способ и форму реальной оценки процесса и результатов образования человека. Оставшимся чиновникам и руководителям образования разного ранга я бы настоятельно рекомендовала прочесть рассказ Айзека Азимова «Профессия», а у Лино Альдани – «Онирофильм».

* Театровед, кандидат филологических наук, член Союза театральных деятелей и Союза журналистов России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 7 мая 2020 года, № 8–9 (181–182)

Три вяза на улице Куйбышева

Татьяна ПЕТРОВА *

«Я всегда считал, что главным профессиональным качеством художника должна быть его самобытность, его непохожесть на других. Смысл жизни живописца – открыть что-то для себя, поэтому все, что я вижу, я пытаюсь выразить в картинах через призму моей души. Я не стремлюсь к доскональному изображению, к натуралистической манере письма. Художник должен преображать этот мир», – говорил Валентин Иванович БЕЛОУСОВ.


[Spoiler (click to open)]
Художник Валентин Белоусов (1930–2010) родился в Самаре. С 11 лет занимался в изостудии Дворца пионеров у В. Бидера, в начале 1940-х продолжил занятия у Г. Подбельского, Л. Давыдова и И. Цыбульника. Заочно окончил живописно-графический факультет Всесоюзного Дома народного творчества.
Параллельно Белоусов учился в нефтяном техникуме, а после службы в Советской Армии окончил заочный машиностроительный институт по специальности «инженер точной механики». С 1958 года работал в научно-исследовательском институте ВНИИТ-нефть.
Молодость художника пришлась на пору хрущевской оттепели, которая во многом определила направление его дальнейшего пути. Технарь Белоусов по зову сердца перешел из «физиков» в «лирики». На «оттепельных» выставках, устраиваемых Городским молодежным клубом, появлялись свежие, искренние работы молодых авторов: В. Сушко, А. Песигина, Д. Кондратьева, А. Завьялова. С 1964 года и Белоусов стал постоянным участником этих выставок. Работы этого времени – «Карусель», «Новый район», «Крыши» – воспринимаются сейчас как своеобразные поэтические документы, воплощающие неповторимую творческую атмосферу тех лет с трогательной верой в открывающиеся «светлые дали».
В 70-х он преподавал рисунок и живопись в Куйбышевском художественном училище, затем – в Самарской архитектурно-строительной академии. В 1984 году Валентина Ивановича приняли в Союз художников России, он участвовал в областных, зональных, международных художественных выставках. Его картины находятся в собрании Самарского художественного музея, частных коллекциях России, Германии, Франции, Израиля.
Одна из лучших картин этого времени – «Крыши», в которой сквозит радость наступающих перемен. Сорок лет, прошедшие со дня ее создания, удивительным образом прибавили ей свежести, она привлекает внимание своей насыщенностью «светом и воздухом», а точнее, свежим ветром – на этом ветру парусит свежевыстиранное белье, развешенное на крыше многоэтажного нового дома на недавно проложенном проспекте Ленина.
В работах 70–80-х годов художник отходит от пленэрности. Акцент с передачи непосредственных впечатлений смещается в концептуальную плоскость, пластический язык принципиально обобщается, утверждается эпическое начало. Автор считает, что натуру в процессе работы надо «привести в порядок», а само произведение должно быть «завершено», лаконично и при этом «не содержать в себе вызова».
Полотна этого времени составляют как бы единую серию, посвященную Самаре, Самарскому краю. Это монументальные работы «Край заповедный», «Жигулевская кругосветка» (обе – 1980), «Волжский Богатырь» (1985), в композиционном решении которых доминирует обобщенно трактованная форма – гора, увиденная с большой высоты или даже как бы из вечности. Моделировка градациями коричневого тона подчеркивает огромное внутреннее напряжение, которое содержится в этих макроформах, напоминающих доисторических мастодонтов. Коричневый цвет, цвет земли, почвы, является для художника программным. Это одновременно и как бы «цвет веков» – сгустившегося времени. Все вещи у Белоусова однородны по составу – и горы, и облака, и творения рук человека.
В «Городе над Волгой» (1978) и «Старой Самаре» (1980) также преобладает красно-коричневый тон, приводя весь мир к общему знаменателю. В «Старой Самаре» однородные по составу деревья и дощатые дома будто вылезают на свет как грибы после дождя. В «Городе над Волгой» увиденная сверху золотисто-коричневая гладь реки собирает в единый пластический организм «кристаллические» дома города и округлые склоны Жигулевских гор.

Валентин Белоусов. Город на Волге

В 1980 году Белоусов написал полотно «9 мая 1945 года», в котором передано мгновение всеобщего ликования, когда, услышав по радио о конце войны, собравшиеся под уличным репродуктором люди (мы их не видим, потому что вслед за автором смотрим вверх) подбросили к небу свои фуражки и цветущие ветки яблони.
Как и для В. Пурыгина, И. Карпунова, Н. Шеина – таких разных, но объединенных своими общими самарскими корнями художников, – дерево стало для Белоусова символом жизненных сил Природы. Но в последующие годы тема природы, благоволящей к человеку, сменяется у Белоусова темой ее гибели под натиском цивилизации.
А ведь ранее для художника с его своеобразным инженерным мышлением первоначально не существовало принципиальной разницы между первой естественной, и «второй» – рукотворной природой. В его работах 1970-х и деревья, и сооруженные людьми вышки, башенные краны, заводы были воплощением творческих сил природы и человека, торжества идеи созидания, преобразования энергии, которое лежит в основе любого жизненного процесса.
Таковы как бы светящиеся изнутри вязы на фоне символического города с кварталами новых домов и дымящимися трубами заводов («Три вяза», 1970). Таков вырастающий из земли лес радиомачт («РВС», 1977), воплощающий в глазах автора в те годы своего рода апофеоз научно-технического прогресса.

Валентин Белоусов. Три вяза

Кстати, образ «трех вязов» мог быть навеян художнику реалиями современной жизни. В 60-е на углу улиц Куйбышева и Некрасовской разбили сквер с одноименным названием. Он стал местом встречи для молодежи тех лет, а также символом близких и желанных перемен.
В 1990-е Белоусов пишет светлые, поэтические полотна-панно: «Дерево освещенное» (1992), «Утро осеннее» (1993), «Осенний мотив» (1997). Это лучшие его работы, в них создан поэтический образ природы, пребывающей как бы в некоем Зазеркалье. Здесь нет места разрушению и смерти, разлиты тишина и покой, мы можем долго блуждать в пространстве этого мира, медитируя, забыв о сеющей тревогу повседневности…
Глядя на эти работы, написанные почти тридцать лет назад, испытываешь удивительное чувство близости, душевного единения с миром природы, который с годами подвергается тотальному уничтожению со стороны цивилизации и научно-технического прогресса. В наше время экология вышла на первый план, человечество всерьез обеспокоено проблемами сохранения природного мира, перспективами своего выживания на все более неприспособленной для нашего будущего Земле. Самарский художник в своем позднем творчестве оказался провидчески близок нашему времени.
Валентин Иванович Белоусов внес существенную художническую лепту в самарское изобразительное искусство. Без него, так же, как без таких замечательных самарских мастеров, как В. Пурыгин, Г. Филатов, И. Комиссаров, Ю. Филиппов, Н. Шеин, невозможно представить себе историю живописи нашего края. Но, помимо этого, значение его творчества со временем возрастает – своеобразие его творческого видения оказывается удивительно созвучным нашей эпохе. К сожалению, в современном самарском искусстве мы не можем назвать ни одного автора, который продолжал и развивал бы линию Белоусова.

* Искусствовед, заместитель директора по научной деятельности Самарского художественного музея, кандидат искусствоведения, член Союза художников России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 7 мая 2020 года, № 8–9 (181–182)