April 24th, 2020

Вглядываясь в самого себя, или Горизонты писательской авторефлексии

Сергей ГОЛУБКОВ *

Вопрос «Как вы пишете?» относится, без всякого преувеличения, к категории вечных и даже банальных вопросов. Его задают писателям любознательные читатели на творческих встречах, журналисты, берущие интервью, такой вопрос частенько задают писатели и самим себе в минуты своеобразной авторефлексии, задумавшись о собственном творческом пути и своем предназначении. Этот вопрос может проходить значимым пунктиром через писательский дневник, возникать в письмах, эссе о творчестве, автобиографической прозе и мемуарных свидетельствах. К числу недавних книг подобного типа отнесем сборник «Как мы пишем: Писатели о литературе, о времени, о себе: очерки» **, включивший размышления современных российских литераторов о собственных тематических и жанровых поисках.

Писатель нередко по прошествии многих лет задумывается, как, под воздействием каких обстоятельств он свернул на дорожку словесного творчества, выбрал профессию. В биографии каждого художника слова немало поучительных историй о связи творческой деятельности с экстраординарными жизненными обстоятельствами и личными потрясениями. Нередко побудительным мотивом к творчеству становилась пережитая автором психотравма, когда обращение к перу было попыткой спасительного бегства от отчаяния в мир литературных образов и иллюзий.

[Spoiler (click to open)]
Леонид Андреев, вспоминая гибель своей горячо любимой жены во время родов в Берлине в 1906 году, приходил в своем трагическом дневнике 1915–1919 гг. к парадоксальному итоговому умозаключению: «Почти все лучшие мои вещи я писал в пору наибольшей личной неурядицы, в периоды самых тяжелых душевных переживаний. Так, «Иуда Искариот» написан на Капри, через три-четыре месяца после смерти Шуры, когда моя мысль вся была порабощена образом ее болезни и смерти. Трудно передать всю степень насилия, которое я употребил над собою. Уже сидя за работою, я не мог на минуту отлучиться от стола, встать за папиросой; отойдя, я немедленно забывал, что я занят и пишу, долго ходил и думал о Шуре, пока случайно с удивлением не натыкался на стол. Написав фразу, я забывал о ней, и после каждой строки мне надо было перечитывать предыдущее, чтобы опять тотчас же забыть. Так, почти бессмысленно, я исписал около сорока страниц, которые и уничтожил; но за это время всё же создалась некоторая привычка, которая позволила дальнейшую работу вести более нормально – но опять-таки при полном отсутствии мысли. <…> Иными словами: я пишу хорошо, когда моя личная жизнь так мучительна, что мне страшно о себе думать и страшно думать вообще».
Творчество невозможно без рано понятой жизненной сверхзадачи, не обязательно, так сказать, «глобальной», может быть, даже чисто семейной. Французский прозаик Филипп Делерм признавался: «Еще в детстве у меня рано появилось такое чувство: всё, что я переживаю, я как бы запасаю «на потом». И с этим чувством я жил… Тому есть психологическое объяснение. Я появился на свет после смерти моей маленькой сестренки. Она погибла в бомбежку, во время войны. У меня есть другие братья и сестры, они старше. Та сестра, которая погибла, родилась после них. У изголовья кровати моей матери стояла фотография: маленькая девочка рядом с барашком. Поначалу я не спрашивал, что это за девочка. А потом постепенно понял, что на самом деле я появился на свет для того, чтобы к нам снова вернулось счастье. Я вдруг понял, что я должен что-то дать другим. И в этом-то состоит жизнь. Это несет в себе счастье».
Вступая на литературную дорогу, литератор неизбежно задумывается о собственной творческой стратегии. Наверное, это звучит слишком громко и пафосно. На деле куда проще: начинающий художник интуитивно хочет приблизиться к тому сокровенному, что станет главным содержанием его активной жизни в искусстве. А уже потом придут и округлые итоговые фразы, и даже мудрые афоризмы на эту тему.
Характерный пример представляют собой две Нобелевские лекции – А. Солженицына и И. Бродского, кардинально различающиеся по основополагающим посылам и устремлениям. В одном случае писатель оставляет себе право быть голосом тех многих тысяч безвинных узников, кому суждено было сгинуть в безднах ГУЛАГа и кто по этой причине был лишен шанса свидетельствовать на пресловутом Суде Истории. Такой судьбоносный шанс, действительно, выпал Солженицыну, о чем он и заявил в своей Нобелевской лекции, осознав его как свою персональную творческую и вместе с тем историческую миссию.
А Иосиф Бродский в своей лекции в Стокгольме сделал значимый акцент на совершенно ином, но тоже чрезвычайно важном моменте – на своем приоритетном праве сугубо частного самовыражения. Творчество поэта – это, прежде всего, индивидуальный опыт, факт персональной духовной жизни: «Эстетический выбор всегда индивидуален, и эстетическое переживание – всегда переживание частное. Всякая новая эстетическая реальность делает человека, ее переживающего, лицом еще более частным, и частность эта, обретающая порою форму литературного (или какого-либо другого) вкуса, уже сама по себе может оказаться если не гарантией, то хотя бы формой защиты от порабощения».
В условиях непрерывного испытания отечественных литераторов тотальной коммунальностью, как это было в советские годы, такая позиция была вызовом внешнему обезличивающему давлению, требованиям к поэтам быть исключительно рупорами доминирующей идеологии.
Писатель всегда в известном смысле работает оценщиком и прилежным сортировщиком действительных и мнимых ценностей. Ценностей социокультурных, политических, нравственных, эстетических. Ему важно иметь перед глазами достаточно точную измерительную шкалу, чтобы верно судить о соотношении человека и социума, личности и исторического момента, традиций и новаций.
Расул Гамзатов в книге «Мой Дагестан», посвященной задачам литературного творчества, написал: «Горцы говорят: «Чтобы узнать настоящую цену человеку, надо спросить у семерых: 1. У беды. 2. У радости. 3. У женщины. 4. У сабли. 5. У серебра. 6. У бутылки. 7. У него самого».
Вот и каждый писатель, ничтоже сумняшеся, подходит с подобными вопросами к самым различным людям, многие из которых, возможно, станут его персонажами. И это понятно: подлинный художник не может пройти мимо животрепещущих аксиологических проблем. Особенно в эпоху серьезных перемен. Жизнь порой неожиданно испытывает привычные ценности на прочность, предлагая всуе расхожие дешевые суррогаты. Общество нередко вступает в периоды самых радикальных ценностных пересмотров и уточнений. И в такой ситуации роль писателя как этического судии бывает достаточно высока. Примеров тому в истории литературы немало.
Важным слагаемым динамично меняющегося творческого мира отдельного художника может стать поиск эстетического ориентира, устремленность к некоему стилистическому образцу, к некоей оптимальной модели вербального мировоплощения. Именно об этом писала Белла Ахмадулина: «Влечет меня старинный слог. / Есть обаянье в древней речи. / Она бывает наших слов / и современнее и резче».
А еще поэт испытывает настоящую робость в начале творческого акта, боязнь порождения первой фразы. Та же Белла Ахмадулина выразила это пронзительное чувство следующими строками: «Смущаюсь и робею пред листом / бумаги чистой. / Так стоит паломник / у входа в храм. / Пред девичьим лицом / так опытный потупится поклонник».
Размышляя о творчестве и собственных вероятных литературных маршрутах, писатели часто бывают несправедливы к соседям по культурной эпохе. Таков, скажем, литературный портрет «Максим Горький», написанный молодым и напористым К. Чуковским и опубликованный в его известном сборнике критических работ «От Чехова до наших дней» (1908). Литератор с журналистской запальчивостью утверждал: «Написав однажды «Песнь о Соколе», он ровненько и симметрично, как по линеечке, разделил все мироздание на Ужей и Соколов, да так всю жизнь, с монотонной аккуратностью во всех своих драмах, рассказах, повестях – и действовал в этом направлении. Будто жизнь – это большая приходо-расходная книга, где слева дебет, а справа кредит».
Некоторые критики-современники резко негативно отнеслись к чертам демонстративной карикатурности, присущим этим литературным портретам, увидели в них прямые следы безоглядного влияния жесткого писаревского нигилизма.
Однако справедливости ради заметим, что такой оценивающий взгляд на собратьев по перу – вполне законная и непременная принадлежность любой писательской авторефлексии, ведь художник, хочет он этого или нет, должен сформировать свое адекватное отношение не только к своему, но и к чужому творческому опыту. Этот посторонний опыт может рождать целый сложный спектр рецептивных оценок и эмоций: либо чувство искренней приязни и сорадования, либо чувство недоверия и даже враждебности, что вполне естественно, ведь творчество по природе своей субъективно и личностно.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.
** Как мы пишем: Писатели о литературе, о времени, о себе: очерки. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2018. – 640 с.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 9 апреля 2020 года, № 6–7 (179–180)

Елшанская сага о Кноррингах

Ирина НЕВЗОРОВА *

Именно так назывался проект Управления культуры, туризма и молодежной политики Сергиевского района, под эгидой которого в декабре 2019 года впервые в России было издано собрание сочинений уроженки села Елшанка Сергиевского района поэтессы Ирины КНОРРИНГ. И совершили этот издательский подвиг – при поддержке Федерального агентства по делам молодежи – земляки поэтессы. Низкий поклон всем участникам издательского процесса!

[Spoiler (click to open)]
Координатором проекта выступил Юрий Курдин, а вдохновителем издания стал популяризатор творческого наследия Ирины Кнорринг, автор и исполнитель песен на ее стихи Сергей Липатов, в прошлом директор школы в селе Чекалино (Сергиевский район).
В настоящее время оцифрованы и выложены в Интернет практически все изданные произведения поэта, но не все читатели готовы оставаться без книги в руках, а до сего дня был доступен лишь один сборник стихов Ирины Кнорринг – «О чем поют воды Салгира» (2012).
Благодаря энтузиазму сергиевцев вышел трехтомник, названный «Золотые миры». Он был составлен еще в 60-е годы отцом поэтессы Николаем Кноррингом и отредактирован ее невесткой, писателем и хранителем семейного архива – Надеждой Михайловной Черновой (в 2014-м книга была выпущена ею малым тиражом в Казахстане). Два тома содержат стихи Ирины Кнорринг, третий – автобиографическую повесть Н. Н. Кнорринга «Книга о моей дочери».

21 декабря 2019 года в Межпоселковой центральной библиотеке Сергиевска состоялась презентация трехтомника. Директор библиотеки Снежана Кривошеева провела для гостей города замечательную экскурсию по царству книги. Зал был полон, собрались жители из разных уголков района, области, а также из Самары и Москвы. После окончания мероприятия гости направились в Елшанку, чтобы поклониться мемориальным местам, где прошла жизнь четырех поколений рода Кнорринг.
***
Жители Сергиевского района почитают Елшанку как жемчужину Заволжья, а Ирину Кнорринг – как своего литературного ангела-хранителя. Из 37 лет жизни 23 прошли в изгнании – в Тунисе, во Франции, но душа ее всегда пребывала в Елшанке, которую она называла «ключом от рая».
Но не только лирика Ирины Кнорринг влечет нас в Елшанку. Род Кноррингов подарил отечественной культуре целый ряд писателей.
В усадьбе Кноррингов в Елшанке родились и провели часть жизни ее отец – педагог, писатель, историк, деятель культуры Николай Николаевич Кнорринг, переводчик и мемуарист Нина Борисовна Кнорринг (в браке Шмидт), журналист Олег Борисович Кнорринг.


«Книга о моей дочери» Николая Николаевича Кнорринга представляется мне клубком, состоящим из десятков, а может быть – и сотен нитей разного цвета и разной величины, связанных друг с другом большими и маленькими узелками, иногда – сплетенных в одну, а иногда – как будто раз и навсегда разорванных и запутанных.
Она о тех и о том, что навсегда исчезло с карты, из жизни, из коллективной памяти и вообще с этого света. Начало века, родовое гнездо в самарской Елшанке, озеро Липовое, крестьянка Фроловна, «знавшая много песен и всяких прибауток, которые и распевала у колыбели». Еще Харьков и война, симбирское Жеребятниково и киевское Пуще-Водицо, а потом – беженство, Ростов, Симферополь и эмиграция.
Это бусины, яркие и блеклые, радостные и горестные, светлые и мрачные, солнечные и полуночные. Но не менее важный герой книги – сам ее автор, незримо присутствующий в каждой ее строчке и в каждом слове, а также – в паузах, в интонациях, в стихах дочери, которые он еще и еще раз цитирует на страницах своих воспоминаний, повторяя их своим голосом и таким образом возвращая и продлевая им жизнь.
Книга писалась «очень тяжело, с большими перерывами» и была завершена в конце 1950-х в Алма-Ате всего через несколько лет после смерти «кремлевского горца» и без всякой надежды на то, что она когда-либо увидит свет и будет прочтена «читателями на родной земле». «Но… всё может быть…» – пророчески и не очень веря себе самому произнес автор. Пожалуй, эта вера и дала силы для написания этой скорбной и радостной книги, которой он и подвел итог, и поблагодарил, и исповедовался – и за себя, и за близких, и за свою дочь, которой хватило времени на страдания, но, может быть, не хватило на смиренную хвалу и светлое причастие.

Михаил Перепелкин

Усадьба Кноррингов была расположена на берегу ключевого озера Липового, представляющего собой одно из русл реки Сок, впадающей в Волгу; после окончания паводка русло обращалось в озеро. Дальше вдоль озера Липового и одноименной улицы, ведущей на Стреличку (мыса, образованного береговым изгибом), находились строения Елшанской земской школы, конюшни (одна из них, переделанная в гараж, стоит и поныне). В былые времена эту улицу называли Кнорриновкой (ныне Школьная).
Мы идем по Кнорриновке. Слева берег озера, поросший старыми липами, на другой его стороне – отражающиеся в зеркале воды багровые заросли ольхи: Ольханка – Елшанка.
Кнорриновка – излюбленное место вечерних прогулок, елшанский «бродвей». Сельчане сказывают, что еще в XIX в. каждый вечер на Кнорриновке зажигали газовые фонари; «барыня Елшанки» строго следила за чистотой озера, регулярно чистила его и наказывала мальчишек, норовивших бросить в озеро палку или иной мусор, а «старый барин» любил пить чай из самовара посредине озера, для чего на нем был сооружен плот, к коему вели специальные мостки.
Стоят по сей день на Кнорриновке усадебный Дом прислуги (ныне – жилой дом) и Дом учителя, в котором на протяжении сотни лет, включая и советское время, жили учителя Елшанской школы, берущей начало от Школы Кнорринга.
Заканчивалась Кнорриновка Домом учителя Василевского, а дальше – на Стреличку – аллея из акаций, смыкающихся густыми кронами высоко над головой. Во дворе у Василевских расхаживали павлины. Их привез брат Н. Н. Кнорринга, Борис Николаевич (1875, с. Елшанка – около 1940, Алма-Ата), из заповедника Аскания-Нова, где он в качестве ветеринара участвовал в селекции зеброидов в 1900-х годах.
Сохранились вековые серебряные тополя и липы вдоль тропы, ведущей от Кнорриновки в другую сторону, через старинную Кнорринговскую дамбу в Никольскую церковь на Чичере, место, которое было и остается историческим центром села. Другое название Елшанки – Николаевка («Николаевка – Елшанка тож»). Церковь была утрачена, а вместе с ней и церковный погост.
В 2016 г. по благословению и при освящении главы Суходольского благочиния Отрадненской епархии протоиерея о. Василия (Анисимова) и поддержке Сергиевской администрации на Чичере был установлен Поклонный крест, эскиз которого создал и воплотил в металле самарский скульптор Игорь Клесарев. Он напоминает о трагических событиях нашей истории и призывает помнить не только о сиюминутных мирских заботах.

***
Усадьба Кноррингов в Елшанке не была архитектурным шедевром. Она, как капля воды, похожа на тысячи таких же разоренных усадеб России. Однако, будучи колыбелью литераторов, усадьба стала памятником эпохи. Кнорринги донесли до нас сведения о высокой культуре быта Заволжья, о традициях дворянской семьи и ее участии в жизни православной русской общины XIX начала XX в.
Особый интерес представляет сохранившийся комплекс зданий земской больницы – идеальное место для размещения экспозиций будущего литературно-краеведческого музея, проведения Кнорринговских чтений, размещения экскурсионного и туристического центра... Ныне здание фактически пустует.
В 2010 году в Елшанской школе состоялась презентация I тома «Дневника» Ирины Кнорринг (М., 2009). В поселковую библиотеку был передан краеведческий материал, с которого началось формирование фонда Кноррингов в Елшанке и возвращение их в родное село.
В 2012 и 2013 годах в Елшанке прошли литературно-краеведческие семинары «Кнорринги и современность: потенциал традиции» с участием профессоров и студентов СамГУ, сотрудников Самарского литературного музея, педагогов, краеведов. А затем эстафету приняли и достойно ее продолжают елшанские школьники во главе с педагогом Галиной Земсковой, вовлекая в кнорринговскую тематику все новые школы Сергиевского района и получая все новые призы на литературных и краеведческих конкурсах.
В мае 2012-го на одном из домов, принадлежавших земской школе, появилась мемориальная доска в память попечителя школы Н. Е. Кнорринга.
Елшанцы и участники семинаров решили создать в селе музей, включающий экспозицию о Кноррингах и елшанской школе. Однако дивный природный ландшафт Елшанки в музей не вместишь, посему была высказана идея о создании в Елшанке природоохранной и историко-культурной зоны.
Судьба Кноррингов, вскормленных природой и духом Елшанки, неотделима от судеб выдающихся людей русской культуры в изгнании (что, несомненно, обогатит экспозицию будущего сельского музея). В судьбе Кноррингов, как в капле воды, отразилась история всего народа. Судьба разбросала представителей рода по разным странам и весям. Они воссоединились только на своей малой родине – в творческом наследии.
***
После того, как увидели свет произведения Кноррингов, в Елшанку потянулись исследователи: литературоведы, историки русской эмиграции, а также уроженцы Елшанки, выпорхнувшие из родного гнезда и разлетевшиеся по стране.
Уже разработан и туристический маршрут по Елшанке и ее дивным окрестностям. Он был предложен в 2016-м юным краеведом (потомственной елшанкой), ныне студенткой Тимирязевской академии Татьяной Кожуховской. Она стала лауреатом прошедших в Москве XXIII Всероссийских юношеских чтений имени В. И. Вернадского. Стендовый доклад Татьяны, повествующий об истории Елшанки и усадьбе Кноррингов, назывался «Елшанка – дворянское гнездо Самарской губернии как объект внутреннего туризма».
Произведения Кноррингов стали богатым материалом для экранизации. Самарскому телезрителю хорошо знакомы фильмы Михаила Перепелкина благодаря помощи шведского представителя рода – Харальда Кнорринга. На созданном им сайте размещены материалы о елшанских Кноррингах.
«Лучше один раз увидеть…» Посему зовем всех в Елшанку, где вам всё покажут, расскажут и накормят дивными, только здесь известными яствами.

На фото:
1 – Елшанка
2 – Ирина, Гали, Олег и Нина Кнорринги (слева направо) у озера Липового. 1916
3 – Николай Николаевич Кноринг
4 – Освящение Поклонного креста в Елшанке

* Член Союза писателей Москвы.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 9 апреля 2020 года, № 6–7 (179–180)