April 21st, 2020

Когда труд – удовольствие!

Алла ВОЛЫНКИНА *
Рисунок Сергея САВИНА

Однажды утром Синицына проснулась с отчетливой потребностью творить добро. Это ощущение наполняло ее по самые легкие – как чашка хорошего кофе со сливками. Слова «творить добро» светились неоновыми лучами и звучали куда эффектнее, чем какое-нибудь «сделать доброе дело» или «причинить добро», как любили шутить в соцсетях. «Творить добро» ужасно шло ее темным, в бархатных ресницах, глазам и каштановой шапке волос. Одним словом, это утреннее сочетание глагола и существительного Синицына восприняла как новый жизненный план.
Осталось понять, как творить это самое добро и что, собственно, оно из себя представляет. Нельзя сказать, что Синицына была злой. Совсем наоборот. В ее большом доме жили три кота – британец, сфинкс и большеухий ориентал, а в отдельной комнатушке крутила колесо шиншилла. Синицына всегда отпускала на волю залетавших в окно бабочек и даже мух – пусть живут да радуются. Пару раз подавала бабушкам у церкви, чувствуя в груди очищающее тепло умиления. Вот, собственно, и всё. В остальном вела обычную жизнь обычной супруги обычного состоятельного человека.

[Spoiler (click to open)]Но сегодня утром Синицыной отчаянно захотелось большего. И большого. Какого-то грандиозного проекта, связанного с ее, Синицыной, именем. Чтобы все говорили: «А, это тот самый проект Синицыной?» Даже не так. «А, это синицынский проект?» И чтобы остальные кивали – мол, слышали, знаем.
Мечты занесли Синицыну в горние выси: вот она стоит в огромном зале главного здания главной площади страны и принимает из рук главного человека главную награду. А еще лучше, если главный человек пришпилит эту награду к лацкану ее пиджака. И пиджак уже есть – висит в гардеробной, лазурный с искрой. Ну, красиво же!
Всё придумалось за считанные минуты, кроме главного: что есть добро?! Да сам Достоевский не ответил бы с ходу на этот вопрос, не то что Синицына! Поэтому она приняла решение позвонить своей маме.
Поначалу мама вообще не врубилась, о чем идет речь. «Какое добро? У вас и так добра выше крыши – весь дом завален мебелью, антиквариатом, шмотками». После раздраженных объяснений дочери до мамы наконец дошло, но ответ разочаровал: «Лучше бы ты матери больше помогала! Доброго слова от тебя и твоего мужа не дождешься! Сколько я вас прошу отправить меня отдохнуть! Не на Мальдивы же, а всего лишь в «Волжский утес»! Добро она творить собралась!»
И так далее, в том же духе. Речевые потоки матери повергли Синицыну в уныние, но гуманистический запал загасить не смогли. Быстренько свернув разговор, она села к ноутбуку и набрала в поисковике заветное «творить добро».
В ответ поисковик пролился обильным и влажным дождем метафор, цитат и рифм, одна другой краше. Неприятным открытием стал для Синицыной факт существования песни «Твори добро» в исполнении певца ШурЫ, ни с певцом, ни с добром ассоциаций не вызывающей. Тем не менее, через полчаса Синицына оторвалась от Интернета с созревшей идеей. Ей нужно возглавить благотворительный фонд! И назвать его «Синица». Тут даже объяснять ничего не надо: скромно, но достойно. Душа ликовала, но где-то под ложечкой опять саднило: кто станет тем обездоленным счастливцем, на помощь которому придет благотворительный фонд «Синица», возглавляемый лично ею?
И снова пришлось взять телефон и набрать номер, на этот раз – лучшей подруги Стрекозловой. В вопросах благотворительности Стрекозлова оказалась куда более сведущей, нежели Синицына. Она откуда-то знала, что обычно такие фонды помогают детям-сиротам и одиноким старикам. Сирот Синицына отмела сразу. Детей она вообще не очень любила и откровенно боялась, как всё непредсказуемое. Со стариками выходило не лучше: ну какой получится фотография на обложке глянца после открытия фонда? Синицына – яркая, статная, с сияющими глазами и новыми губами – и рядом захудалый дед? Ну уж нет! Однозначно не вариант!
И тут Стрекозлова вспомнила, что есть у нее один человечек, толковый и опытный в разных делах. Уж он-то наверняка предложит стоящий вариант.
Спустя пять минут целеустремленная Синицына звонила человечку по фамилии Стекломойский. Человечек ухватил ускользающую мысль Синицыной крепко и сразу и попросил дать ему сутки. Через 24 часа она может считать себя главой шикарного, не имеющего аналогов в мире благотворительного фонда. Он подгонит ей таких роскошных подопечных – пальчики оближешь!
Стекломойский не обманул. На следующий день он позвонил, чтобы торжественно сообщить главе благотворительного фонда «Синица», что с этой минуты под ее личным покровительством находится племя жиру-жиру, проживающее на очень далеких Кармановых островах где-то на другом краю планеты.
Ни про какое жиру-жиру Синицына, разумеется, не слышала. Про жир – да, его она старалась сгонять в тренажерном зале три раза в неделю. А насчет племени информация отсутствовала напрочь. Стекломойский заверил новоиспеченную главу, что племя абсолютно дикое, уникальное и единственное на планете. И, главное, очень несчастное. Вследствие жестокой природной мутации в ареале обитания жиру-жиру абсолютно не растут банановые деревья. Из еды там только кокосы, а какой с них жир? Можно представить, как страдает несчастное племя в отсутствие полноценного рациона.
«А как же мясо?», – спросила Синицына, памятуя об огромном интересе к данному продукту мужа ее, Синицына, на что Стекломойский горько рассмеялся: «Помилуйте, какое мясо на Кармановых островах? Там разве что навозная муха раз в год пролетит! Я ж говорю, ужасное место!»
Факт отсутствия мяса в рационе жиру-жиру настолько впечатлил добросердечную Синицыну, что она с ходу дала согласие взять тамошних аборигенов под опеку своего фонда. И следующим же утром, благо была суббота, и супруг благодушно, не торопясь, завтракал яичницей с хамоном, Синицына вывалила перед ним весь ворох накопившихся идей и эмоций.
Опустим несущественные подробности тяжелого разговора супругов Синицыных о перспективах благотворительного фонда и тяжкой судьбе опекаемых. В беседе неоднократно звучали такие трюизмы, как «С дуба рухнула?», «Какое еще жиру? Да ты с жиру бесишься!». Важен итог, а он оказался именно таким, о котором мечтала Синицына. Ее серьезный муж, продравшись сквозь сбивчивые объяснения, рыдания, слезные мольбы и робкие угрозы, пал-таки, припечатанный железобетонным аргументом: эти несчастные дикари никогда не ели мяса! Синицын чуть не подавился последним куском хамона, который буквально не полез ему в горло.
Что ж, в конце концов, она просит не новый БМВ и не двести пятое платье! Она желает творить добро! Бог с ней, пусть творит! Да и кто знает, а вдруг опека над этими дикими бедолагами принесет дивиденды? Хорошая репутация еще никому не помешала.
С того дня всё завертелось, словно смузи в блендере. Синицына больше не валялась в постели до обеда, а вставала в целых 9 часов утра, чтобы позавтракать, накраситься, одеться в соответствии со статусом и пойти в свой офис. Да-да, у нее теперь был собственный офис. На вывеске у входа красовался эффектный логотип с синицей, держащей в клюве банан. У главы благотворительного фонда был небольшой штат сотрудников, симпатичный кабинет, оформленный в мятных тонах, своя расторопная секретарша и очень опытный пресс-секретарь. Он был умен и знал множество непонятных и красивых слов, например, «коннотация». Как-то он сказал Синицыной, что название племени имеет не очень выгодные коннотации и может вызвать отторжение у некоторой части общества, но пусть Синицына не волнуется, они сумеют нивелировать этот момент и даже, наоборот, обернуть коннотации в свою пользу.
Жизнь забила ключом. Фонд действовал, да еще как! Шел сбор средств на закупку бананов и отправку на далекие Кармановы острова. Стекломойский даже съездил к жиру-жиру и вернулся буквально черный от сочувствия к страдающему племени. Циник бы решил, что это морской загар, но Стекломойский уверил, что с вечера до утра распределял бананы в порядке очереди, чтобы не было ажиотажного спроса. Он даже привез с островов благодарственное письмо, подписанное вождем племени. Отчего-то письмо было на русском языке, и в его оборотах вроде «выражаем благодарность...» чувствовалось что-то родное, но всё это были несущественные мелочи. Самой Синицыной поехать к жировцам не было никакой возможности, ибо дома работа кипела и бурлила. Буквально еженедельно устраивались благотворительные балы, концерты и ассамблеи. На них бывали и даже жертвовали лучшие люди города. Сам городской голова выступил с прочувствованной речью, закончив ее эффектно: «Миру – мир! Жиру – жир!» Синицына выглядела достойно и элегантно. Она полюбила строгие костюмы и телесные лодочки. Она говорила ровным, спокойным голосом, но за этим спокойствием ощущалась огромная боль за далеких подопечных. Именно в таком духе писали о ней местные таблоиды.
Год пролетел как комета. Он пылал и искрился! Он подбросил к самым звездам и напитал прекрасной усталостью. Как и мечтала, Синицына слышала вокруг: «Тот самый синицынский фонд» – и это наполняло ее горделивым восторгом.
Однажды утром Синицына проснулась с отчетливой мыслью, что больше не хочет творить добро. Она устала, утомилась, перенапряглась. Ступни ныли от высоких каблуков, кожа горела от постоянного макияжа, она больше не желала балов и ассамблей. В конце концов, на эти злосчастные острова отправлено столько бананов, что тамошние мужчины должны лопнуть от обжорства.
Синицына нежно прислушалась к себе, как доктор выслушивает легкие пациента, и поняла, что хочет научиться играть на органе, особенно ногами, и еще прямо сейчас большую чашку капучино с корицей.
С этого момента слава благотворительного фонда «Синица» начала потихоньку затухать, как пионерский костер к пяти утра. Синицына принялась учиться органному мастерству, для чего Синицын купил ей небольшой электрический орган и нанял педагога из местного музучилища. Через месяц Синицына уже могла исполнять ногами «Чижик-пыжик».
Жизнь плавно вернулась в уютное русло, и благотворительный год вспоминался как отгремевший праздничный фейерверк. Как-то утром Синицыной не давался пассаж из Собачьего вальса, который она взялась разучивать. Ноги путались, орган исторгал некрасивые звуки, и тут где-то в глубине дома хлопнула дверь. Синицына окликнула домработницу Алену, но та не отозвалась. Спустя несколько мгновений полуденной тишины в органную комнату вошел человек. Это был голый человек. Высокий, темный и голый. Строго говоря, не совсем голый. На голове у человека покачивались длинные разноцветные перья, а на мосластых бедрах висела скудная повязка. На груди болталась какая-то связка белых камешков, похожих на чьи-то зубы. Вот, собственно, и всё. Остальное было голое и худое. Человек молча и неприязненно смотрел на Синицыну.
Синицына собралась было позвать Алену, но голоса почему-то не было. Зато голый человек вдруг заговорил. Он говорил долго, горячо и непонятно. Это был явно не русский язык. Однако в его гортанной речи иногда всплывали сочетания звуков, чем-то знакомых Синицыной. Два раза человек выкрикнул «жиру-жиру» и очень много раз – «банана». Это слово он буквально гневно выплевывал, потрясая копьем, которое вдруг обнаружилось в его правой руке.
Внезапно голый человек принялся кружить по комнате, совершая ритмические движения и выкрикивая разные слова, среди которых Синицына с удивлением различила «ворье», «цинизм», «обман» и даже «штоб вас всех». Человек всё стремительнее нарезал круги вокруг Синицыной, которая буквально оцепенела от шока. Ей казалось, что в этой жуткой звуковой каше она различает глухие удары барабана. Гневное лицо голого всё быстрее мелькало перед ее глазами, и, наконец, Синицына лишилась чувств.
Надо ли говорить, что очнулась Синицына в чистой светлой больничной палате в окружении встревоженного мужа и ворчливой мамы, которая и тут не преминула заметить, что нельзя столько работать и вот до чего доводит это ваше добро! Нужно ли добавлять, как бурно отреагировала Синицына на корзинку с фруктами рядом с ее кроватью? Золотистая связка спелых бананов отчего-то вызвала приступ паники и неудержимую рвоту.
После тщательной диагностики никаких серьезных заболеваний у Синицыной выявлено не было, врачи списали случившееся на переутомление. Жизнь потекла, плавно журча. И всё у Синицыной было хорошо и даже отлично. Единственное, что изрядно портило ей жизнь, это необъяснимая реакция на бананы – предельно физиологическая. После пары малоприличных эпизодов она перестала появляться на фуршетах и приемах – канапе с участием бананов было обязательной частью меню. Она не ходила в гипермаркеты, ведь там страшная трава (а бананы – это трава) лежала огромной горой вангоговских оттенков. Она перестала ездить на Мальдивы: повсюду ее преследовали желтые чудовища.
А в целом всё было неплохо. Синицына даже научилась сносно исполнять на органе «В траве сидел кузнечик». Ногами.

* Публицист, прозаик, музыкальный критик, шеф-редактор программы «Доброе утро, губерния» в ТРК «Губерния», член Союза кинематографистов России, член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии», лауреат премии «ТЭФИ-Регион».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 9 апреля 2020 года, № 6–7 (179–180)

Просто о хорошем человеке

Галина ТОРУНОВА *

Писать об Эмилии Антоновне ГРИГОРЬЕВОЙ легко, потому что она – хороший человек. Так и хочется всё это выписать большими буквами. Говорят, что «хороший человек» – не профессия и не должность, особенно в театре. Но жизнь Эмилии Антоновны, сложная и прекрасная, доказывает, что хорошим быть приятно и, как ни странно, выгодно. Я не знаю ни одного человека, кто сказал бы о ней нечто дурное. А ведь она прожила такую долгую жизнь. Она не занимала ведущего положения в театре, но представить без нее наш балет невозможно.

[Spoiler (click to open)]

Эмилию Антоновну в театре очень любят. Милая, внимательная, сдержанная, с ней легко общаться, но в то же время в ней ощущается внутреннее чувство собственного достоинства. Наверное, сказываются гены и непростая жизнь. Ее бабушка, литовская графиня из рода Сангаело, влюбилась в простого белорусского дворянина. Семья не простила неравный брак, и ее лишили наследства. Она жила с мужем в маленькой белорусской деревне Речки, там она родила сына Антона, который потом стал отцом Эмилии. Жили небогато, но в доме была роскошная библиотека. Антон учительствовал в деревне и взял в жены себе самую красивую крестьянку.
В конце 20-х, когда папа был в отъезде, сосед предупредил, что завтра их будут раскулачивать. Мама схватила двух дочек в охапку и в чем была убежала из дома. Утром явилась толпа и, разозлившись, что никого не застали и что поживиться нечем, сожгла библиотеку.
Семья обосновалась в Ленинграде, где Эмилия выросла, где она впервые увидела на одном из концертов танцевальную миниатюру и на всю жизнь влюбилась в танец. Но поступать в хореографическое училище не решилась: ей казалось, что там могут заниматься очень красивые «ангелы», а она не годится. Так маленькая Эмилия оказалась в самодеятельном кружке.
В Ленинграде она встретила своего первого и единственного любимого человека Виталия Михайловича, с которым и прожила длинную, счастливую жизнь. Виталий Григорьев учился в Ленинградском хореографическом училище. Война прервала его путь в балет на целых три года. Но он вернулся с фронта и сумел окончить Вагановское училище. Юная Эмилия, скромная, боязливая, не могла да и не хотела отвергнуть изящного и очень деликатного юношу. Она готова была следовать за ним хоть на край света.
И в 1947 году они оказались в Куйбышеве, где балетной труппой руководила Наталья Владимировна Данилова, ученица Вагановой. Город им вначале очень не понравился: маленький, грязный. Театр тоже показался неуютным. Но вот вышла красавица Данилова, и всё стало на свои места. Началась работа, ее было много. Труппа была маленькая и очень разношерстная: зрелые танцовщики и совсем девочки из Дворца пионеров, где Наталья Владимировна организовала хореографическую студию. Данилова очень хорошо приняла земляков и даже зачислила в труппу Эмилию Григорьеву, несмотря на отсутствие специального образования.
И, надо сказать, ни разу не пожалела об этом. А уж об Эмилии Антоновне и говорить не приходится. Когда заходит речь о балете, о том, какая жизнь прожита в Куйбышевском/Самарском театре оперы и балета, она вспоминает Данилову, остальных балетмейстеров упоминает значительно реже, некоторых не помнит вовсе. «Ну, да, – говорит Эмилия Антоновна, – были хорошие спектакли, были замечательные танцовщики». И опять возвращается к Наталье Владимировне, выбирая самые превосходные эпитеты. И это понятно. Ведь практически Данилова открыла Эмилии Антоновне путь на сцену, о которой та и мечтать не смела.
Первый спектакль, в котором вышла на сцену Эмилия, – «Русалка» А. Даргомыжского, сцена «Подводное царство». А потом был «Щелкунчик» П. Чайковского. Как с этой маленькой, плохо обученной и плохо одетой труппой (пуанты были только у солисток, остальные танцевали на полупальцах) Даниловой удалось создать яркий, праздничный спектакль, Григорьева до сих пор удивляется. Там, в кордебалете, балетмейстер и приметила пластичную, выразительную танцовщицу. Она сумела разглядеть в ней характерную актрису и предложила ей подготовить «Испанский танец» в «Лебедином озере» П. Чайковского, но Эмилия испугалась и «зажалась». В том спектакле она станцевала «Венгерский танец», а в «Испанском» ей все-таки удалось выйти через десять лет.
Эмилия Антоновна вообще очень боялась и не верила в себя. Зато в нее поверила Данилова. Григорьева много танцевала в кордебалете, танцевала с удовольствием. Сольные номера ее пугали. «Это ведь такая ответственность», – думала она.
Но, наконец, успех пришел. Случилось это в оперетте «Белая акация» В. Соловьева-Седого. Александр Ильницкий, второй балетмейстер, ставил в основном танцы в опереттах. Для «Белой акации» он придумал зажигательный номер «Стиляги», где Э. Григорьева с Юрием Собакиным лихо отплясывали рок-энд-ролл. Номер пользовался огромным успехом, его включали во все концерты. Публика неистовствовала, иногда требовала повторения. И это понятно: тогда, в 50-е годы, запрещенный танец воспринимался как экзотика.
А потом наступил «звездный час»: Данилова выпустила ее в «Восточном танце» в балете «Щелкунчик». Это был очень красивый, изысканный номер, где Эмилия Антоновна томно кружилась и изгибалась в окружении шести партнеров.
Данилова любила и ценила Григорьеву. Пожалуй, это была единственная артистка, на которую Данилова, очень суровый в работе человек, ни разу не повысила голос. На генеральной репетиции балета «Тропою грома» К. Караева партию Фани танцевала Тамара Бельская. Строгой официальной комиссии она показалась слишком эротичной, спектакль оказался на грани закрытия. Данилова заявила, что завтра танцевать будет другая артистка. Сутки она занималась с Григорьевой, и областной худсовет принял спектакль.
В даниловской постановке «Спящей красавицы» Эмилия Антоновна станцевала партию Феи Карабос. Вновь было страшно – она понимала, что с нее начинается спектакль: занавес открывается, и выходит Карабос. На каждый спектакль артистка долго настраивалась. Критики хвалили ее во всех рецензиях. Она уже была опытной танцовщицей, ее актерский талант был уже всеми замечен и отмечен, но при всей любви к ней Данилова не выдвигала Эмилию на положение ведущей солистки: ноги у Григорьевой не соответствовали балеринскому рангу.
Да, действительно, Эмилия Григорьева никогда не занимала ведущее положение, но она упорно работала, готовила партии и надеялась на чудо. Иногда чудеса случались. «Болеро» М. Равеля танцевала Светлана Россет, как всегда темпераментно и артистично, но вскоре ведущая солистка отказалась от этого балета, и Григорьева долго и восторженно танцевала его с Виктором Сергеевым и Николаем Щеголевым.
Она станцевала в авторском балете Даниловой «Читра». Станцевала так хорошо, что при подготовке к гастролям в Москве Наталья Владимировна поменяла весь состав «влюбленных пар», оставив из прежнего только Григорьеву.
Была в ее творческой судьбе и балеринская роль – Мехменэ Бану в «Легенде о любви» А. Меликова, которую она готовила и исполняла в очередь с другой ведущей солисткой, Ксенией Гавриловой. В «Отелло» А. Мачавариани она была женой коварного Яго, своей тезкой Эмилией. Ее часто занимали в мимических ролях. И в 1982 году Эмилия Антоновна перешла в артистки миманса. Но и здесь она не затерялась. Зрители до сих пор помнят ее в роли матери Жизели. Как сама она шутит, пришлось «нянчить» не только всех куйбышевских Жизелей, но и великих гастролерш – Ирину Колпакову, Надежду Павлову... Нежная, добрая, кроткая Матушка умела сыграть горе над телом погибшей Жизели так, что у многих зрителей щипало глаза от подступивших слез. А какова была ее Королева в «Лебедином озере»! Царственная, важная и в то же время очень женственная, любящая мать, гордящаяся своим сыном и тревожащаяся за него.
Да, прожита длинная, полная счастья и горестей жизнь. Но есть театр, в котором ее любят, есть любимая дочь, которая учит детей самому прекрасному искусству – искусству танца, есть двое обожаемых и таких талантливых внуков (они, правда, в балет не пошли). Эмилии Антоновне с Виталием Михайловичем не удалось накопить богатства, зато в ее жизни было так много любви. А главное – ей удалось «ангелом» порхать по сцене. Ее самые несбыточные мечты сбылись.

* Театровед, кандидат филологических наук, член Союза театральных деятелей РФ и Союза журналистов РФ.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 9 апреля 2020 года, № 6–7 (179–180)