April 19th, 2020

В России мы сильны офлайном!

Беседу слушала Елена ШИШКИНА

В каких-нибудь заморских странах моего редактора осудили бы за сексизм, но я, когда умные мужчины мне говорят: «Сядь в уголке и слушай», сажусь, слушаю и тщательно записываю. И даже когда мой мудрый редактор говорит что-то вроде «мозг у женщины вырастает к тридцати годам», я не бегу строчить жалобу про притеснения, а подобострастно подхихикиваю. Шучу, конечно, про «подобострастно» – вполне искренне, ибо согласна со своим редактором полностью: чем дальше в лес, тем позже молодежь, независимо от гендера, взрослеет. Но глядя на собеседников (я категорически не могу назвать это интервью, ибо совершенно непонятно, кто у кого его в таком случае берет), на двух беседующих мужчин, молодого и совсем уже седовласого, я думаю не о молодежи ХХI века, но о древнегреческих философах, которые, как рассказывали мне в самой что ни на есть средней школе, вот так, в долгих диалогах с юношами, взращивали эллинскую интеллектуальную элиту. Возможно, греческие женщины тоже тихонько слушали и даже записывали.

[Spoiler (click to open)]

РЕДАКТОР: Я не очень понимаю вашу терминологию нынешнюю, но мне рассказали о вашей идее молодежных реакторов. Насколько я понимаю, вы занимаетесь тем, что называется «модерация». Раньше мы называли это посредническими услугами. То есть вы соединяете деньги с мозгами – для того, чтобы потом была реализована какая-то идея.
ДАНИИЛ Бажин, программный директор по развитию проектов и команд НТИ в НОЦ «Инженерия будущего»: Абсолютно правильно.
Р.: То есть это то, чем я занимался практически 35 лет назад, когда в 1986 году стали появляться молодежные центры.
Д.: Я родился в 1986-м…
Р.: Понятно. Но, как вы видите, идея сама по себе не новая. Тогда страна медленно входила в рынок, и правительство выбирало некоторые страты, для которых делала финансовые послабления. И, имея эти льготы, мы выходили на рынок, предлагая свои посреднические услуги, соединяя всех со всеми – тех, у кого есть инновационные предложения, с теми, кто первым сумел сориентироваться в новой экономике. Когда мне сказали сейчас о вашем научно-образовательном центре, у меня возник вопрос: в какой степени он научный и в какой – образовательный? Потому что, насколько я понимаю, никакой фундаментальной базы у вас нет. Для меня образовательный – это когда в вашей компании наличествует солидное учебное заведение. Какой под вами вуз?
Д.: Не под нами. Что такое НОЦ? Это консорциум, это объединение университетов, предприятий.
Р.: 34 года назад у госучреждений была своя экономика, а у молодежных центров – своя экономика. Сейчас, когда экономика совершенно одинакова для всех, зачем научно-исследовательскому, опорному, федеральному, заборостроительному или любому другому университету такого рода посреднические услуги, если они это могут создать при себе?
Д.: Они это и делают. При каждом университете создают свою собственную логистику и свои собственные предприятия.
Р.: А вы тогда что делаете?
Д.: А мы занимаемся тем, что на региональном уровне обеспечиваем связку всех этих проектов. Потому что между собой университеты не общаются, хотя в советское время они были задуманы как элементы единой системы образования.
Р.: Вы им предлагаете некое межвузовское общение, которого сейчас не существует. Вы создаете эту коллаборацию, и через какое-то время они понимают, что они и сами так могут, и улетают, как перелетные птицы, оставляя вас с вашей мечтой.
Д.: Мое личное мнение: институты развития должны существовать ровно до того момента, пока они не выправят ситуацию. Для этого они и созданы. Если коммуникации нет, мы настраиваем эту коммуникацию, университеты наконец-то начинают видеть друг в друге партнеров, работать с индустриальными корпорациями, подключают РАН – наша роль выполнена. И мы начинаем заниматься другим проектом.
Р.: Ну, хорошо. Национальный университет имени Королева в начале 1980-х придумал СНТК для сотрудничества с отраслями, с РАНом и так далее…
Д.: Сейчас происходит перемена в уровнях деятельности промышленности и в уровнях экономики в целом. Существует Национальная технологическая инициатива, которая говорит, что классических отраслей уже не должно существовать. С отраслей пришло время переориентироваться на рынки будущего, которых еще не существует. Сегодняшние отрасли обеспечивают классические заделы, а нужно делать что-то новое. Есть разные стратегии: красного океана, когда ты пытаешься бороться среди многочисленных конкурентов и очень много энергии тратишь на борьбу; голубого океана, когда ты выходишь в неизведанное и, если твои расчеты верны, снимаешь сливки с внедрения новой технологии. Задача для нас стоит так: необходимо, чтобы те организации, которые работают в региональном масштабе, ориентировались на мировой уровень. Мы должны быть целеполагающими системами. Сейчас уже нельзя поставить цель и сказать: двигайтесь к ней. Советские отрасли интегрировались в систему Госплана и двигались по намеченной однажды траектории. Сейчас задача иная – создать коллаборацию, чтобы каждый из игроков в этом поле понимал, куда он движется, что должен сделать, какие ресурсы использовать.
Р.: Красиво рассказали. Беда в одном: промышленности нет. Ни новой, ни старой – никакой. Станки никто не делает, подшипники никто не делает, про пластмассы забыли. Бытовую технику как не умели выпускать, так и продолжаем не уметь. Тогда возникает вопрос: что вы женить собираетесь?
Д.: У нас есть уникальная возможность закоммуницировать не только федерально интегрированные университеты, но и принимающие решения на федеральном уровне компании, в нашем случае Ростех. Мы провели стратегическую сессию с ОДК «Кузнецов», представителями Ростеха, Роскосмоса, пригласили всех в Москву, где наши партнеры познакомились с представителями крупных корпораций.
Р.: Чудесно, но какой-то паровозный самолет построили уже? Хотя бы объединились для строительства?
Д.: Не все так быстро, но один пример уже есть. Это новый роторно-лопастной двигатель. Мы познакомили изобретателей с представителями ОДК «Кузнецов», и на научно-техническом совете этот проект, рожденный на самарской земле, был представлен. Технология, которая уже давно существует и применяется как на крупных предприятиях, так и в быту, может перейти в новую стадию. Конструкция становится проще, природоподобные технологии дают новое качество компрессоров, которые становятся дешевле и эффективнее.
Р.: И кто заказчик? ОДК – это производитель. Для меня заказчик – это тот, кто у ОДК будет эти двигатели и компрессоры покупать. Это без подколок. ОДК заинтересована в разработке новых технологий, чтобы их продать потом куда?
Д.: Главное – выйти на мировой рынок, сделать продукт, конкурентный с другими.
Р.: Эти все роторы там, за границей, едят или не едят? Меня беспокоит ровно одно: мы не умеем делать телевизоры. Понимаете, пока человек гаммы не научится играть, он все равно не сможет исполнять более сложные сочинения. Пикассо умел рисовать корову, а потом начал рисовать кубики и квадратики, но я понимаю, что за этими голубыми кубиками человек, который и корову умеет рисовать отлично, но ввиду определенных причин ушедший в более сложные пространственные штуки. Вы же не можете повлиять на то, что мы не умеем делать ни самолеты, ни пароходы?
Д.: Есть некоторые методики. Я, кстати, сам музыкант.
Р.: Что вы окончили?
Д.: Ничего, я самоучка. Сам полностью освоил барабанную установку, гитару, клавишные. Я не знал гамм, как это работает, выяснил методом проб и ошибок и выстроил собственную методику. Сейчас даже обучаю по этой методике ребят, которые ко мне обращаются.
Р.: Когда человек учит музыке, не зная гамм, мне кажется, это примерно то же, что и с паровозами. Нельзя их делать, не изучив теоретическую механику.
Д.: Надо разделить эти слои: есть понятие фундаментальной науки, есть в основе этой науки технологии, затем продукты…
Р.: Супрематические сады – это то, что можно потом придумать, но корову-то надо уметь рисовать, без коровы никуда не пойдем. Без коровы мы будем эти ваши «кросс-культурные коммуникации» делать, которые не то что на Западе – они в соседнем колхозе никому не нужны.
Д.: У нас корова есть, цифровая. Которую делает Самарский аграрный университет и тоже входит в состав нашего консорциума!
Р.: Вот почему я покупаю молоко, которое производят по финским технологиям. Меня волнует, что на дудочку можно, конечно, собрать самарскую молодежь. Она устала от отсутствия перспективы. Вы ей эту перспективу показываете, но их ждет будущее офисного планктона либо миграция. Альтернативы нет. Молодой человек не может прийти куда-то и сказать: «Я придумал новый летающий самокат». С любой идеей он никому здесь не нужен. Келдыши здесь, в Самаре, никому не нужны.
Д.: Если вы помните, у нас был процесс разработки развития стратегии города до 2025 года. И мы вас приглашали неоднократно. Мы собирались на общественные муниципальные комитеты, и вы тогда уже разносили нас в пух и прах.
Р.: Я лично?
Д.: Да, вы лично (смеются). Вы говорили: «Как ты смел говорить о будущем, когда у тебя прошлого нет нормального?» Но это был интересный, высокоинтеллектуальный процесс, уникальная возможность мне, простому парню, который родился в пригороде Самары, что-то слышать, что-то начать понимать. У нас там появилось несколько направлений, по которым мы хотели Самару двигать и развивать. Первое ключевое – это инновационно-технологическое развитие и производство. Были еще культурное направление и образовательное, но они как-то не пошли. Но при том – и я с вами здесь согласен, что наукой и образованием на уровне города никто серьезно не занимается, никому разработки в масштабах города не нужны, – у нас процесс пошел. Одно из взлетевших в 2013-м направлений – это дополнительное образование. В то время департамент допобразования сформировал организацию, которая занималась этим, были назначены люди, которые отвечали за всю эту деятельность. И прошла хорошая работа в течение нескольких лет. Мы формировали кружки технологической направленности, где ребята занимались квадрокоптерами, беспилотными технологиями, робототехникой. Для них закупались конструкторы. На этой основе появилось несколько компаний, которые эту деятельность поддерживали. Отсюда вырос известный сейчас «Кванториум», предоставляющий детям самые современные технологические платформы, чтобы ребята могли как-то покопаться во всем этом, заинтересоваться технологиями, наукой.
Р.: Вы, Даниил, сделали оценочное суждение: «Всё было хорошо». Что позволяет вам оценить: это как – «хорошо»?
Д.: Мой опыт работы по другим направлениям, где было нехорошо.
Р.: «Хорошо» – это когда есть какой-то результат. Если просто «заработало», то это ни хорошо, ни плохо. Чтобы понять, хорошо или нет, из «Кванториума» должны выйти тысячи детей, которые смогут себя в этой безумной стране реализовать.
Д.: Согласен. Но очевидно, что механизм запустился, запустился на конкретных людях, а чтобы делать оценку, нужен мониторинг, надо понимать, что произойдет с этими детьми через десять лет. Мы сейчас общаемся с директором «Кванториума», который в этой школе беспилотных технологий и робототехники вырос и стал руководителем направления. Он говорит: «Мы сейчас выпускаем по нескольку тысяч детей каждый год, и ребята, выпускаясь из «Кванториума», имеют оверскил, то есть превышение компетенции: у них больше навыков и знаний, чем необходимо при принятии в университет».
Р.: Подписываюсь. Но чем «Кванториум» лучше школы юннатов, школы юных космонавтов, школы летчиков, которые существовали в мое время? У детей в этих школах мозги были выправлены от школьного общеобразовательного идиотизма. Вы под другим соусом восстанавливаете ту же систему?
Д.: Вы совсем с другой стороны зашли. У тех ребят была цель!
Р.: А у вас нет? Это же кошмар – бесцельное существование…
Д.: Оно не бесцельное, оно в состоянии постоянного самоопределения. Ситуация в современном мире меняется постоянно. Цель есть, но не одновариантная, как раньше.
Р.: Мне, на самом деле, все тусовки, где собирается молодежь и ей дают возможность нестандартно мыслить и высказываться, априори нравятся. Учиться только по ортодоксальным учебникам – это тупик. Я математик по первому образованию и знаю, что пользоваться линейной логикой – непродуктивно, но пользоваться диалектической логикой у нас не умеют. Собрать этих ребят и разговорить – это очень благородное желание. Но мы еще лет десять назад с Валерой Бондаренко поспорили: он считает, что для того, чтобы вывезти из Самары всех думающих людей, хватит одного самолета. Я считаю, что нужно два, но уже начал сомневаться. А кто бередит умы и души этих молодых людей? У нас не так много тех, кто может это делать.
Д.: Я сам пытался уехать из Самары, жил в Москве, Питере какое-то время, но понял, что мне нужны эти ребята, которые создают в Самаре летающие самокаты.
Р.: Чтобы ребенок научился читать, надо, чтобы его родители каждый день приходили вечером домой и читали, и он бы знал, что чтение – это нормальная форма существования. Чтобы человек умел мыслить, надо, чтобы рядом находился думающий человек.
Д.: Мы сейчас собираем круг этих людей. У того же Ростеха есть свои мыслители, люди, которые занимаются проектированием будущего в том числе. Я их видел, они нормальные парни!
Р.: Всё, что вы делаете, – это сфера реальной экономики, а как же социальная сфера? В реальной экономике интегрированный показатель – прибыль, в социальной – выполнение целого набора социальных функций. Во всем мире социологи утверждают, что развитие реальной экономики возможно только при постоянном общении технарей с людьми гуманитарной направленности. Кто это у вас?
Д.: Как минимум я…
Р.: Для меня гуманитарная направленность в этом городе – это Николай Тимофеевич Рымарь или Сергей Алексеевич Голубков, люди этого порядка, понимаете? Назови вы эти имена, я бы понимал, что происходит. Вы с молодежью примерно одного возраста, вы почти один из них, а вот таких, как Рымарь, – 15 человек во всем городе. Планку надо повышать!
Д.: Мы этим занимаемся. Сейчас мы развиваем «Проектный реактор», где мы технически настроенных ребят с помощью гуманитарных и психологических методов переопыляем.
Р.: Если говорить об образном языке, то реактор – это когда вы собираете этих молодых симпатичных ребят и превращаете в топливо?
Д.: Не совсем. Метафора у нас не с ядерным реактором, где энергия производится за счет распада частиц, а с термоядерным, где идет синтез.
Р.: Все равно топливо.
Д.: Не так. Наша история – про синтез идей, и ребята – не топливо, это магниты, которые контур термоядерной энергии удерживают. Это название родилось у нас совместно с Константином Сергеевичем Лисецким. Но пояснять приходится часто: разницу между ядерным и термоядерным реактором не понимают даже студенты технических вузов. Лисецкий ввел понятие психосинтеза, когда мы предлагаем ребятам думать не из сегодняшней ситуации, а из будущего, из 2035 года, допустим. Они размышляют, как это будущее воплотить.
Р.: Как насчет того, что жить надо не завтрашним днем и не вчерашним, а сегодняшним?
Д.: Я совершенно согласен с этой идеей, но то, о чем я рассказывал, – это игровая метафора для ребят, которая позволяет им выйти за рамки, забыть про ресурсные и другие ограничения. Вся современная логика, которая разворачивается на федеральном уровне – стратегия научно-технического развития, национально-технологическая инициатива, – она вся ориентирована из будущего. В Самаре привыкли работать, опираясь на бэкграунд, а нам надо перезагрузить промышленность.
Р.: Все правильно опять, кроме одного слова. «Перезагрузить» – это когда она работает, а вы должны ее переориентировать. А она не работает. Ее не существует.
Д.: Тогда создать!
Р.: Секундочку, когда вы создаете, вы думаете не про 2035 год, а про сейчас, про камни, стены и станки. Станки могут выглядеть как компьютер или 3D-принтер, условно буду звать их станками. Там должны работать механизмы, ими должны управлять люди или роботы, но должно быть что-то реальное, кроме мечты.
Д.: Давайте заглянем в «Кванториум», там дети это делают.
Р.: А что они делают, когда выпускаются? Вы следите за их судьбой? Где они?
Д.: На олимпиадах, всероссийских в том числе.
Р.: А что остальные? Как готовятся ребята из других областей? Кто самый передовой?
Д.: Татарстан. У них своя посттрадиционная, но отличная от нашей система. Пока в краткосрочной перспективе получается, что они нас обыгрывают.
Р.: А про долгосрочную перспективу ни вы, ни они ничего не знаете, и выходит, что перспектив у молодежи нет.
Д.: Ну почему, я для себя нашел и сейчас пытаюсь вести по этому пути других ребят. Есть целая система поддержки, например, Российская венчурная компания, фонд фондов, которая инвестирует в создание компаний, которые хотят работать не на существующих рынках, но создавать что-то новое. Так вот, у них среди семисот заявок со всей России нет самарских. Причины надо, наверное, поискать в культурном коде, в привычках, недоверии. А там выделяют деньги, чтобы ты заработал и смог инвестировать в следующую волну. В Самаре у нас есть исторический пласт, связанный с предпринимательской деятельностью, есть индустриальный пласт, и эти два слоя перезамыкаются.
Р.: В 1979 году ректор Куйбышевского государственного университета Виктор Васильевич Рябов, вернувшись из поездки по США в составе группы советских ректоров, сказал: всё у них то же самое, кроме одного: после лекций студенты и преподаватели идут в соседний бар и пьют пиво вместе. Они неформально общаются, причем профессор может быть филологом, а студент – математиком. Можете такое сделать?» И мы в 1980 открыли клуб-кафе «Гаудеамус», где я был худруком, и мы делали как раз то, о чем вы мне рассказываете. Он был очень популярен. В результате в одном отдельно взятом университете воспиталось одно непоротое поколение. У нас были Скобелев, Финк и еще десяток легендарных в этом городе фамилий, которые входили в художественный совет. Может, дело в людях? То, что вы рассказываете, – классно! Для качественного роста надо, чтобы вы были моторчиком, а птицами-говорунами – те самые люди, которых на один самолет можно уместить. Виртуальный Хокинг всегда хуже, чем местный профессор физики, живой.
Д.: Согласен. Не до конца еще исследованы нейронные связи внутри мозга одного человека, а тем более то, что происходит между людьми в коммуникации. Это та самая сеть нейронет, которую мы называем мозгосвязь и о которой в последнее время много говорят, и у нас в Самаре есть ребята, которые это изучают. А идея с баром неплохая!
Р.: Все прорывные технологии созданы поколением наших прадедушек. Креативность возникает, когда у тебя три высших образования: одно у тебя, второе у отца, третье у деда. Отец должен читать сам и потом еще разбирать с сыном, что тот прочел. Я понимаю, что нельзя от вас сразу требовать много, но важно понимать, в ту ли сторону вы идете. То, что вы декларируете, – очень здорово, но вызывает кучу вопросов. Плавающая цель – это правильно, но она должна быть. Целеполаганию я в свое время посвящал восемь лекций из тридцатичасового курса социокультурного проектирования. Люди не понимают, что такое ресурс, и, как следствие, начинают путать задачу и цель. Когда говорите «цель плавает», значит, вы за цель принимаете задачу. Для себя зафиксируйте и попробуйте проверить, насколько я не прав.
Д.: Антропосоциокультурный сценарий проектирования я изучал в Москве, и то, что я сейчас делаю, – это определенный сценарий взаимодействия между людьми. Мы начали когда-то с городской стратегии развития, и в рамках этой стратегии я поставил для себя цели до 2025 года. Я их постепенно реализую. При этом держу просто общее ощущение движения в нужном направлении. Вот, например, сейчас мы находимся в непредсказуемой истории перехода на онлайн-коммуникацию, кто мог это предвидеть еще полгода назад?
Р.: В России мы сильны офлайном! Если мы все уйдем в онлайн, нас перебьют поодиночке. Хороших людей надо собрать вместе. Хороших – больше, просто плохие лучше организованы, но мне действительно интересно то, что вы говорите.

На фото - Даниил Бажин


Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 9 апреля 2020 года, № 6–7 (179–180)

Народный театр, ставший легендой

В культуре любого города есть своя допотопная история, о наличии которой многие догадываются, но уже мало свидетелей и свидетельств. Особенно в Тольятти, где потопов-то было как минимум два: в середине 50-х, когда старый Ставрополь в буквальном смысле затопило Куйбышевское море, образовавшееся в результате строительства ГЭС, и в начале 70-х, когда всю степь вокруг нового Ставрополя заасфальтировали и воздвигли Автоград будущего. И всё это время в городе жили театры. С рассказа об одном из них – Камерном, на премьеры которого мы добирались из Куйбышева автобусом, а обратно сбрасывались на такси и вчетвером-впятером в ночь возвращались обратно, переполненные впечатлениями, мы и начнем погружение в историю театрального Тольятти.
Виктор ДОЛОНЬКО

Михаил КЛАВДИЕВ

1972 год. В Тольятти работает Народный театр ДК имени 50-летия Октября под руководством моего отца Юрия Михайловича Клавдиева, а в ДК имени Ленинского комсомола существует Народный театр оперетты, который остался без руководителя, и директор ДК дает объявление о вакансии. Заявку присылает Анатолий Анатольевич Берладин – выпускник Тамбовского института культуры. Его принимают на работу, и он ставит свой первый спектакль в Тольятти – оперетту «Севастопольский вальс». Но оперетта как вид театрального искусства Берладина не устраивает, и он переходит в ДК имени 50-летия Октября на должность «руководителя театрального коллектива детского сектора» – поближе к настоящему театру.
Я в то время договорился с отцом, что буду делать как режиссер свой первый самостоятельный спектакль, выбрал для этого пьесу А. Арбузова «Мой бедный Марат», сделал распределение ролей и защитил у отца экспликацию. Начал репетиции, но прервался на сессию в политехническом институте. В мае 1973 года Юрий Михайлович умер. Володя Воронцов взялся завершить начатый отцом спектакль по пьесе А. Алексина «Звоните и приезжайте», и к нему в помощь директор ДК прикрепил Берладина.
Спектакль закончили и повезли на летние гастроли, а когда вернулись, коллектив театра сам попросил руководство назначить режиссером театра Берладина. Он предложил несколько названий и начал работу над спектаклем «Затейник» по пьесе В. Розова. А я договорился с ним, что обязательно закончу «Марата». Берладину пьеса нравилась и параллельно с «Затейником» он включился в наши репетиции.
Директор разрешил Берладину с женой поселиться в одной из комнат ДК, и мы вели там наши бесконечные разговоры. И вот однажды, когда к нему в гости зашли какие-то знакомые, мы заговорили на нашу любимую тему максимального приближения актеров к зрителям и для примера сыграли почти весь третий акт «Марата» практически на коленках у гостей. Ощущение было удивительным – и у нас, и у них. Стало ясно, что это абсолютно реальная история – вот такой театр. Но «Мой бедный Марат» по всем приемам делался на большую сцену, хотя мы ограничили число зрительских мест только партером.

[Spoiler (click to open)]
***
Жизнь спектаклей народных театров очень коротка: три-четыре представления – и зал начинает редеть. А игра для пустого зала – муки адовы. Зал ДК вмещал 850 мест. К примеру, очень модный тогда знаменитый московский Театр на Таганке имел зал на 550 мест. В Москве в 1974 году проживало 7,5 миллиона человек, а в Тольятти – 400 000. Для Тольятти сравнимый с Таганкой зал должен вмещать… 30 зрителей! Вот тогда и мы сможем сыграть свои сотые и двухсотые спектакли и сможем дорабатывать и уточнять их уже на зрителях.
Но время было удивительное, и еще нам очень везло. Директор ДК уехал в командировку, а рядом в «Гастрономе» шел ремонт, и мы просто утащили ночью доски со стройки. За три дня построили стенку и два наклонных помоста в фойе второго этажа. Дальше было уже легче: закрыли огромную стеклянную стенку списанными кулисами и поставили старые стулья из малого зала. Получился театр на 114 мест. Директор мужественно снес наше самоуправство, и мы стали обрастать театральным бытом: установили свет, собрали пульт, выкрасили потолок в черный цвет и при этом не останавливали репетиции. Выпустили «Затейника» Розова, «Маленького шарманщика» Устинова, «Мой бедный Марат» Арбузова, а к летним гастролям – «Старший сын» Вампилова. Осенью сделали новый набор в студию и начали репетиции специально для новой сцены – «Свадьбы» Зощенко. И это уже был тот самый особенный спектакль, в том самом камерном театре, о котором сразу заговорили в городе.
Зрители входили в полутемный коридор, в котором стояли «лишняя» мебель и бесконечные ящики с бутылками: свадьба намечалась серьезная! Потом открывалась комната со столом посередине и огромной украшенной кроватью под балдахином. Посреди всего этого богатства сидел Отец невесты и тщательно мыл из ведра ноги, шею и лицо – жена заставила, а то уже гости скоро соберутся, а он еще не готов… И вот так, не останавливаясь ни на минуту, стремительно пролетала вся эта странная история, участниками которой были зрители! Их призывали в свидетели, к ним садились на колени, с ними вместе веселились и горевали герои спектакля. У всех были своя история, свое дело, свой азарт – мы все были вместе! «Свадьбу» мы очень любили – это наш единственный спектакль, в котором была занята вся труппа.

***
В самом конце 74-го в театр приехал младший брат Толи Берладина – Юра, тоже выпускник Тамбовского института культуры, а немного позже – Витя Николаев, тоже тамбовский выпускник. Планы были грандиозные, совершенно неожиданно возникла идея, которая станет самой яркой нашей победой – «А зори здесь тихие...». Повесть эту мы все хорошо знали и слышали о легендарном спектакле Юрия Любимова. Но что сможем мы? Замысел этот держали в тайне от коллектива, присматривались к нашим девчонкам.
В один прекрасный день на читку новой пьесы были приглашены 10 актрис. В комнате – приглушенный свет, на полу – сосновые ветки, брезент, на столе в луче прожектора лежит экземпляр пьесы и название ее прикрыто офицерской фуражкой. Актрисы наши и во время, и после читки были растеряны и даже испуганы, но репетировали потом так яростно, так отчаянно! Сначала мы были закрыты на репетициях ото всех: приходили как в казарму и сразу начинали со строевой подготовки. Очень многому научились и стали совершенно родными друг другу. Вся труппа только по слухам представляла себе, что у нас там происходит: какие-то дежурства, наряды, караулы…
У актеров особого интереса к пьесе не было: ясно было, что все они – немцы. Но вдруг появилась какая-то тайна: прошел слух, что немцев в спектакле не будет! Дело в том, что решение родилось от мучительных попыток добиться максимального приближения к эмоциональному удару от повести. Мы поняли, что при такой дистанции от зрителя невозможно сыграть спектакль как бытовую историю. Нужен поэтический эквивалент событий, понятный и близкий сегодняшнему зрителю. И появилось решение оформить спектакль современными, очень модными тогда песнями популярнейшего ансамбля «Цветы», а смерть героинь изобразить через танцевально-пластический этюд. Так в спектакле появился персонаж Смерть, или Судьба.
Оформлен спектакль был очень лаконично: пять прямоугольных станков, обшитых брезентом, патронные ящики и маскировочные сетки. От военной формы мы тоже отказались – черные брюки и водолазки, пилотки и солдатские ремни. У Васкова – фуражка и кобура с наганом. У Смерти – белая водолазка и нож в чехле. Когда девушки встречали свою Смерть, у них в руках появлялся ослепительный оранжевый прозрачный шарф. Это последнее, чем они могли защититься, а Смерть должна была отнять этот шарф и воткнуть его ножом в ячейку маскировочной сетки.
В конце спектакля пять ярких шарфиков стекали по стене, а Васков, уже не прячась, вступал в последний бой со Смертью и выламывал у нее из рук нож. Потом стоял и плакал над поверженной Смертью, а его девочки выходили к нему: Гурвич несла его кисет, Бричкина – слегу, которую она забыла перед болотом, Четвертак – сапог Сони, который Васков заставил ее надеть, Осянина возвращала ему наган, из которого она застрелилась, а Комелькова выносила ящик патронных гильз и высыпала их на площадку…
Потом мы заметили, что гильз становится всё меньше: это зрители, уходя, уносили их на память. Этот спектакль нас окончательно прославил, он вошел в энциклопедию как один из лучших спектаклей страны среди любительских театров.
***
А со спектаклем «Остров сокровищ» произошла вообще забавная история. На преддипломную практику к нам в театр был направлен выпускник Куйбышевского института культуры Михаил Фаерман. Практику он проходил в нашей студии, а дипломный спектакль собирался ставить по инсценировке Рощина «Остров сокровищ». Инсценировка была очень лихо написана, и пьесой в театре зачитывались, а поскольку экземпляр был один, то пьесу… потеряли. Сначала искали, потом отчаялись, а время идет, и возникла паника: мы же человека подводим. Сроки все прошли, и стало понятно, что спектакль не получится: не успеть. И тут пришла идея: мы же знаем содержание романа, давайте соберемся вместе и ночными репетициями сымпровизируем спектакль!
«Свободных» от работы набралось 7 человек, и мы сначала построили на большой сцене (спектакль предполагался детский) из подбора декораций некий «фрегат» и пустились импровизировать. Не у всех это ладилось: актер, который играл пирата Тома, шутил очень странно: с явным удовольствием, но уж совсем не для детей. А остановить его – значит обидеть, да и заменить просто некем. И тут мне в голову пришла спасительная мысль: а давай ты будешь немым! Всё понимаешь, но сказать не можешь, а немую азбуку никто не знает, и ты придумал способ – стучишь «морзянкой»! В результате получился очень выразительный персонаж. И еще мы натаскали в оркестровую яму поролона и устроили «ныряние». Словом, диплом Миша защитил! Да и дети на каникулах очень любили этот спектакль, и мы к Новому году даже сочинили продолжение этой истории.
***
А на нашей теперь основной сцене, которую мы всё время перестраивали и улучшали, Витя Николаев выпустил спектакль по пьесе Вампилова «История с метранпажем». Но спектакль этот несколько выбивался по эстетике – как-то небрежно он был сделан, что ли?.. Да и Анатолием Анатольевичем, нашим руководителем, завладели совсем иные мечты, уже далекие от нашего дела. Толя всегда мечтал о профессиональном театре, где с актерами не надо так скрупулезно погружаться в материал, прорабатывать психологические нюансы, а атмосферу в спектакле (да и актеров) можно прикрыть яркой формой. Он открыто заявил коллективу, что самодеятельностью больше заниматься не хочет, будет строить профессиональный театр и возьмет с собой из нынешнего состава человек 12–14.
Коллектив разорвало, кончилось наше братство. Конечно, и раньше все мечтали о больших ролях, но было радостно просто быть участником яркого события – спектакля. А для этого нет ненужных людей, каждый вклад ценится одинаково. Спектакль сорвется, если кто-то вовремя не включит свет, не проверит, как закреплен станок, если музыка опоздает... Но если дальше идут 12 человек, то кто-то попадет в этот список, а кто-то нет? И вот две девочки, две наши Тани – обе беленькие, обе пухленькие, примерно одного возраста, а возьмут-то одну. Кого? И вокруг девочек образуются свои группы, и друг за другом они всё замечают и ничего не прощают, и раздувают, и призывают… Словом, как в большинстве коллективов.
А Толя уже на это не обращал внимания, он проектирует Театроград, который кто-то будет строить в городе. Для этого нужно правительственное решение, не меньше, и Толя уверен, что он такого решения добьется. Проекты рассылаются всё выше и выше, а на репетиции уже и времени нет. Вот тут мы с ним и разошлись: было очень больно смотреть, как рушится дело, которому отдано столько сил. Да и перед теми, кто был до нас и делал рабочий поселок театральным городом, тоже были долг и ответственность. Я честно сказал, что отыграю весь текущий репертуар, все концерты и встречи, но в новых работах участвовать не буду и из театра ухожу. Тогда думалось, что навсегда.
За два последующих года Толя выпустил три спектакля, всё остальное время ушло на борьбу за профессиональный театр. Не получилось, и в конце 1977 года он со своей группой уехал в Димитровград, в местный театр: там обещали полную автономию, как бы театр в театре. Но и из этой затеи тоже ничего не получилось.
***
А мне после ухода из театра предложили подхватить студенческий театральный коллектив политехнического института: у них руководитель уехал. Я пришел довести их до конца учебного года, но увлекся. Ребята оказались очень талантливые, и подтянулись участники Камерного театра, оставшиеся не у дел. Вот таким пестрым, но очень дружным коллективом мы и оказались в старых стенах нашего ДК. Мы уже не назывались Камерным театром, восстановили прежнее название, а спектакли свои играли и на большой сцене, и в нашем родном помещении. В 1980 году я передал театр своему преемнику и уехал в Москву. Преемник театр не удержал, и эта яркая и интересная страница нашей жизни закрылась.

На фото:
Сцена из спектакля «А зори здесь тихие…»
Сцена из спектакля «Свадьба»

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 9 апреля 2020 года, № 6–7 (179–180)