April 13th, 2020

Имитация и ее скрытые смыслы

Сергей ГОЛУБКОВ *
Рисунок Сергея САВИНА

Культурная деятельность предполагает создание оригинального продукта, будь то произведение искусства, техническое изделие, организация праздника или поведенческая модель. Все, что вторично, к подлинной культуре имеет мало отношения.

Сфера культуры значительно шире собственно художественного творчества и деятельности творческих союзов. Она предполагает не только совершенствование отдельной личности – как творца, так и реципиента, потребителя культурных продуктов, – но и совершенствование всей среды обитания этой личности. А ведь сюда входит и то, что именуем межличностными функциональными отношениями, и то, что называется городским бытом. Отдельный человек в большом городе выступает в разных ипостасях: он является в разные временные промежутки своего повседневного существования и пассажиром, и клиентом, и пациентом, и покупателем. Перечень этих социальных ролей весьма обширен. Всегда ли человек чувствует себя комфортно в привычных будничных ипостасях? Не наталкивается ли он порой на ледяное равнодушие или даже на откровенное хамство?

[Spoiler (click to open)]
Широко понимаемая культурная деятельность, как мы сплошь и рядом наблюдаем в наше время, легко подменяется ее имитацией. Широковещательная декларация о человеколюбии и милосердии нередко вытесняет собой подлинное элементарное внимание к конкретному человеку. Мы живем среди безмерно разросшегося числа мнимых величин.
Когда в самых разных уголках города видишь возникающие то тут, то там пустующие храмы-новоделы, то невольно закрадывается мысль о мнимости поголовной религиозности населения. Не тешат ли себя всеми этими новостройками конфессиональные чиновники, не пытаются ли выдать желаемое за действительное? Какое отношение имеет вся эта строительная суета к подлинно глубокому религиозному чувству человека, сокровенному и не нуждающемуся в громких декларациях?
Такую имитацию мы наблюдаем во всех сферах культуры. Социологические службы и фонды, руководствуясь своими методиками, подсчитали, что у нас 700 000 называют себя писателями. Именно так – не литераторами, не любителями, не дилетантами, а писателями, претендуя, видимо, быть «властителями дум», никак не меньше. Если в былые годы человеку надо было обрасти добротными публикациями в «толстых» журналах, получить публичные отклики критиков и самых разных категорий читателей, то есть пройти достаточно долгий (а порой и весьма драматичный) путь валоризации созданного литературного продукта, то сейчас дело порой ограничивается этаким междусобойчиком в соцсетях, собиранием всяких лайков и потоком самовосхвалений. Тем более, что ныне самиздат практически доступен каждому. Понятно, самозванства на Руси никто не отменял, ну а в пресловутых скорбных домах желтого цвета все еще много новоявленных пушкиных, шекспиров, македонских и наполеонов.
Имитацию высокодуховной культурной деятельности повсеместно наблюдаем и в сфере управления образованием. Создание растущего числа так называемых образовательных стандартов, по мысли чиновников, призвано стремительно поднять высшее образование на недосягаемую, головокружительную высоту. Но все оборачивается настоящим «девятым валом» нелепого бумаготворчества.
Как тут не вспомнить строки из повести Андрея Платонова «Город Градов»: «И как идеал зиждется перед моим истомленным взором то общество, где деловая официальная бумага проела и проконтролировала людей настолько, что, будучи по существу порочными, они стали нравственными. Ибо бумага и отношение следовали за поступками людей неотступно, грозили им законными карами, и нравственность сделалась их привычкой. Канцелярия является главной силой, преобразующей мир порочных стихий в мир закона и благородства».
Но сколько ни жонглируй разными компетенциями, индикаторами, казенными аббревиатурами, сколько ни твори разнообразных скучных таблиц с большим количеством граф и столбцов, реального прогресса в этой области, весьма тонкой и чувствительной к прикосновениям равнодушных рук, не будет достигнуто. Оптимальной и адекватной вызовам времени эффективной передачи знаний, умений и навыков новым поколениям обучающихся так просто, по мановению волшебной палочки, то бишь очередного образовательного стандарта, не произойдет. И это понятно. Имитатор всегда способен создать лишь эрзац-продукт, ибо озабочен внешним формальным соответствием, а не подлинной глубинной сутью своего предмета.
Из русского речевого общения, видимо, никогда не исчезнет выражение «потемкинские деревни», как и многие подобные броские слова, словосочетания и целые фразы, рожденные в многовековой практике нашего общения. Да и как они могут исчезнуть, если новые реалии вновь и вновь подтверждают живучесть самих поименованных ими явлений. Вспомним анекдотические ситуации 2018 года, когда в преддверии мундиаля (в целом хорошо проведенного) терпеливые среднеазиатские гастарбайтеры прилежно малевали свежими красками сыплющиеся гнилые фасады ветхих старосамарских избушек с полуоторванными ставнями, располагавшихся вдоль туристических маршрутов. Нет, Гоголь и Салтыков-Щедрин по-прежнему, что называется, в активном строю. Их последователям есть что описывать!
***
Все это касается и культуры планирования и организации экономической деятельности. В связи с последними событиями, вызванными китайским коронавирусом, я решил поинтересоваться, что это за город такой Ухань, как-то до этого он был вне поля моего внимания. В «Википедии», к своему удивлению, обнаружил, что в этом 12-миллионном городе первая станция метрополитена была сдана в 2004 году, а сейчас там 199 (!) станций. За какие-то пятнадцать с небольшим лет город обзавелся прекрасной подземной транспортной инфраструктурой. Попутно в том же источнике узнал, что в Шанхае первая станция метро была построена в 1993 году, а сейчас система шанхайского метрополитена включает 400 (!) станций. Вот это темпы! Полистал выложенные в Интернете фотографии, полюбовался – очень симпатичные, красивые и современные станции. И вспомнил про наш печальный самарский долгострой – станцию «Алабинская». Нет, все-таки дело здесь не только в многолюдной китайской рабочей силе (да, конечно, это их преимущество, никто не спорит), дело еще и в культуре хозяйствования, адекватного планирования, правильного распределения финансов, выстраивания приоритетов. Дело в культуре создания подлинных продуктов, а не имитационных объектов.
Фигуры мнимости обнаруживаем и в кадровой политике. Казалось бы, по логике вещей ту или иную должность должен занимать образованный профессионал, досконально знающий все секреты вверенного ему дела. Но нет, мы нередко сталкиваемся с обратным. Еще «дедушка» И. А. Крылов афористически определил это явление в своей басне 1813 года «Щука и Кот»: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, // А сапоги тачать пирожник». Так было в разные времена нашей истории, но, к сожалению, так случается и сегодня.
Не теряет своей актуальности созданная уже давно миниатюра Михаила Веллера «Кто есть кто», где юмористически описан этот механизм тотальных подмен:
«Как называются люди, работающие в поле? Полеводы? Нет – это симфонический оркестр. В полном составе. А вот там поют. Наверное, хор? Нет – это бригада механизаторов празднует шефскую помощь. А кто, собственно, кому помогает? Механизаторы помогают – выполнить план магазину. Те, кто разводит свиней, – это свиноводы? Ошибаетесь – это летчики. Ведут подсобное хозяйство. А где же свиноводы? А вот – ведут пионеров. Деревья сажать. А что делают лесники? Может, водят самолеты, поскольку летчики заняты? Говорят, где-то недавно поезд с рельсов сошел. А что странного, у железной дороги тоже план по сдаче металлолома. Они его разом перевыполнили. Премии получили. Вон в кабинете зубы сверлят – думаете, зубной врач? Нет, сверловщик третьего разряда. Врач на овощебазе картошку перебирает. А грузчики оформляют наглядную агитацию. А художник на стройке работает – квартиру хочет получить. Строитель квартиру уже получил и ушел работать в автосервис. Объясните, кем он там работал, что получил восемь лет с конфискацией? Инженеры кроют крыши. А вот продает им шифер – это продавец? Нет, кровельщик. И сует он кому-то в лапу. Взяточнику? Нет – ревизору. Недаром призывают – овладевайте смежными профессиями!»
Имитация как псевдодеятельность имеет скрытые антикультурные смыслы и чудовищные нравственные изъяны. Она тотально развращает человека, она приучает его трусливо прятаться за грубо размалеванный картонный фасад, за мишуру красивых и успокаивающих слов. Ситуация напоминает поведение рядового человека на партийном собрании советского времени. Вот сидящие в зале дотошно и горячо (иногда до хрипоты!) обсудили все пункты постановления, одобрили, проголосовали и… забыли. Довольные разошлись, как будто дело сделали. А реальное-то дело ведь еще впереди, мало заявить о намерениях, надо их осуществить. Иначе все сведется ко всем этим, увы, вездесущим фигурам мнимости.
И еще одно. Известно, что человек обогащает себя как языковую личность, во-первых, в процессе живой коммуникации с собеседниками и, во-вторых, в процессе чтения. Но как часто мы наблюдаем сегодня убогую имитацию общения, когда собеседники (особенно это касается бесконечных разговоров по сотовому телефону) обмениваются бессодержательным вербальным мусором, набором бессмысленных междометий. Телефонный разговор становится симулякром, пустой оболочкой, «склеенной» из словесных обрывков.
***
Эпоха, в которую мы живем и которую переживаем, может быть названа не только эпохой удивительных технологических изобретений, проникающих в наш быт и облегчающих наше профессиональное существование. Это как в океане, где мы видим не только огромные массы воды, гигантские волны, потоки, но и поверхностную пену. Такой пеной в океане нашей сегодняшней жизни являются всевозможные будоражащие праздное любопытство фейковые новости и имитация деятельности.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 9 апреля 2020 года, № 6–7 (179–180)

Самоизоляция от/для

Леонид НЕМЦЕВ *

За последнюю тысячу лет термин «самоизоляция» приобретал разные обличья и знаменовал собой стадии развития человеческой культуры.

В средние века здоровое отличалось от больного только по очевидным внешним признакам. Асимметрия, утрата конечностей, хромота были признаками чего-то нездорового, чужого, потустороннего. Мальчишки на улице непременно высмеивали хромых и швыряли камнями в горбуна. Это был знак самоопределения человеческого здоровья по отношению к явным признакам болезненных искажений. Изоляция прокаженных долгое время давала возможность ощущать свое здоровье. Так сложился готический образ собора, внутри которого радужное сияние витражей служит приютом для ангелов и людей, сохраняющих божественный образ, а снаружи стены усеяны изгнанными из храма чудовищами и горгульями, которые полощут горло в сточных водах.

[Spoiler (click to open)]
Чума привела к идее изоляции здорового мира от всего больного, но больной мир казался уже значительно больше. Когда в «Декамероне» юные пары запираются в монастыре в разгар чумы во Флоренции, они начинают инициацию целой культуры, где смех, проявляющийся в народных сюжетах, служит способом комического очищения, приводящего к поэтическому и божественному воскрешению.
Мир уже показал свой потенциал самоуничтожения, зло, которое обычно делит свою территорию пополам с добром, кривлялось в образах еретиков, зараженных интеллектуальной заразой. Именно этих персонажей нужно было изолировать через костер, тюрьму, ссылку или сумасшедшие дома, пока быть еретиком не стало слишком почетно, ведь сегодня еретик – это изобретатель нового.
У Рабле появилась идея Телемского аббатства, внутри которого царят красота, юность и абсолютное здоровье, девизом которого стали слова «Делай что хочешь». Здоровое и красивое не хочет ничего дурного. Но тут же у Рабле вскрывается роковой нарциссизм такой раннесоциалистической идиллии: полная свобода от правил разобщает телемитов, в итоге они добровольно превращаются в однообразное «панургово стадо» – овец, следующих зову первого, кто вызвался быть их вожаком.
И миф о Нарциссе привлекателен только вначале, но тому, кто попал под его влияние, уже трудно выйти за рамки изоляционного самолюбования. Нарциссу невозможно повзрослеть, он обречен служить культу своей юности, своей красоты и своего здоровья, даже когда его образ уже исказили время и болезнь.
Флорентийский монастырь, где рассказывают бородатые анекдоты в новой поэтической манере, нашел отражение в «Повестях Белкина», созданных Пушкиным из анекдотов предыдущего века, переплавленных в тигле олимпийского здоровья и консерватизма.
Пушкин на три месяца оказался в карантине во время эпидемии холеры 1830 года, его Болдинская осень привела к вынужденному творческому взлету, потому что поэзия, скованная тисками государственно-медицинских правил и шлагбаумами, не могла не прийти к расцвету, как случается со всем, что слишком полно жизни и абсолютно здорово.
Телемское аббатство мы легко узнаем в Четвертом сне Веры Павловны и как раз на стадии заключительного перехода. Социалистический рай, где всё общее, где все заняты работой и освобождены от нравственных правил, где питание, спальные места и дети общие, – этот мир кажется таким настоящим, то есть определенно здоровым. Вера Павловна в своей сублимированной эротической фантазии предсказала многое из того, что будет отличать подлинное здоровье от романтических подвигов набирающих силы вечных подростков, которым горечь лекарства кажется болезнью, а человеческие нормы и законы кажутся преступлением.
И если Вера Павловна свой серый храм, где мужчины и женщины одеты в одинаковые серые рясы, как было до того, как арабы открыли средневековой Европе стойкие красители, не называет аббатством, то Алистер Кроули начинает свою эзотерическую карьеру фактически с того, что становится идеологом движения хиппи, которые поначалу тоже назывались телемитами. Он купил поместье на греческом острове, куда пригласил всех юных и здоровых душой нарциссов, где можно было бы переживать здоровое отчуждение от болезней мира и заниматься бесконечными сеансами остранения, назвал это место Телемским аббатством и заказал у кузнеца надпись на старофранцузском языке, которую повесили над воротами: Делай что хочешь!
Не исключено, что так возникла мода украшать ворота образцами кузнечного мастерства и эта надпись ковалась недалеко от надписи «Каждому своё». Фашисты – особый вариант романтической иллюзии и воинствующего нарциссизма, они хотели исправить практику изоляции и загнать всё нездоровое в серию телемских аббатств, превратив внешний мир в уравновешенное традиционное общество, где здоровье будет главным благом, дарованным человеку.
Такое общество и такие его правила изобретены не одновременно с фашизмом. Одна из стадий конфликта показана Мишелем Фуко в «Истории безумия». Создание множества серийных сумасшедших домов в XVIII веке было знаком победы разума над душевной болезнью. Изолировать тех, кто ведет себя несколько странно, – это залог полного оздоровления общества, основанного на прочных основаниях идеального порядка, эволюции и Просвещения. Не удивительно, что когда вера в разум пошатнулась, романтизм решил отстаивать свою свободу методом умножения собственной странности, усилением индивидуализма и прочих признаков гениальной самоизоляции от диктатуры нормальности.
Когда здоровье империй проверялось в окопах Первой мировой войны, появился новый способ изменить правила игры, отказаться от всеобщей мобилизации – сбежать в причудливое, гротескное искусство, во вполне романтический абсурд и ту же готическую тревожность. Дадаисты дезертировали из проблем взрослых империй точно так же, как хиппи уклонялись от Вьетнамской войны.
Мы везде видим следы этой революционной идеи, которая настойчиво внушает, что свобода не вяжется с правилами, а здоровье может даже принимать формы, вполне граничащие с извращенностью и любой другой кривизной. Герои романтического сознания – горгульи. Из прокаженных, чумных и безумцев родились наши друзья вампиры, оборотни и зомби. Романтическое здоровье перекрашено в образы благородных разбойников (так как любой разумный закон – это болезнь) и естественных (невинных, то есть еще не заразившихся разумом) народов – горцев, цыган и индейцев. Современный «здоровый» человек рисует себе новую кожу, раскрашивая татуировки, как раньше раскрашивали соборы, не понимая при этом, что имеет вид прокаженного.
Именно в романтической культуре психопат (как это было явлено еще в Наполеоне) стал казаться воплощением подлинного здоровья, потому что он избавлен от страданий. Тот, кто страдает, навечно и бесповоротно болен. Признание своей болезни стало признаком победы и поводом для самолюбования. Только настоящий нарцисс никогда не скрывает, что он болен нарциссизмом, потому что верит в искупительную силу своего страдания и потому что не может не любоваться собой именно таким, каков он есть, то есть абсолютно больным. Чахотка и анорексия (проявлены ли они в любителях абсента или дивах кинематографа) – лучшие метафоры нарциссизма, потому что нарциссу кажется, что его по-готически проступающие ребра и ввалившиеся, обведенные декадентской чернотой глаза бесконечно прекрасны. Нужно только запрещать быть здоровым.
Но и те, кто должен воплощать в себе противоположный лагерь, источать оптимизм, заботиться о нормах, демонстрировать нравственное и душевное здоровье, плохо справлялись со своим делом. Как и те, кто занимался в последние века мобилизацией лучших сил, и те, кто наряжал телемитов в пижаму из серых и черных полосок, окружая их колючей проволокой, и те, кто окунулся в блага экономической компенсации за перенесенные миром страдания и уверовал в нормативность конформизма, – все они даже больше подорвали веру в какое-либо здоровье, чем веру в разум.
Возможно, поэтому мы путаем изоляцию с болезнью. Мы окружены болезнью или это она нуждается в нашей поддержке и защите, как всё, что страдает и несет страдания. Должны ли мы добровольно идти в ближайшее Телемское аббатство, даже если оно окружено колючей проволокой, и предоставить внешний мир в полное распоряжение болезни? Или нам необходимо отвоевывать здоровье? Можно ли дезертировать из болезни, а не в нее? Означает ли самоизоляция очередной вариант индивидуализма или что-то вроде гедонизма?
Мы сталкиваемся с тем, что человек больше всего не готов к принужденному отпуску, который принимает за домашний арест. Мы не готовы оказаться наедине с самими собой, мы привыкли присутствовать в мире хаосообразных бесконечных возможностей, потому что не знаем, кто мы такие и что нам необходимо. Нельзя самоизолироваться человеку, лишенному идентичности, утратившему память не только о своем здоровье, но и о здоровье мира.
Конечно, современному миру не удастся продолжать мыслить крайностями. Мы не должны прийти к идее, что мы совершенно здоровы, как и нельзя лелеять мысль, что мы во всём бесповоротно больны. Нельзя полагать закон и дисциплину единственным благом, как не получится полностью освободиться от них. Нельзя постоянно быть в мире, как невозможно совсем изолироваться от него, хотя культура в последнее время сделала всё, чтобы человек забыл о своем подлинном облике и собственном месте. Болезнь – это зеркало, в котором здоровье приобретает свои явные черты.

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, доцент Самарского государственного института культуры, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 9 апреля 2020 года, № 6–7 (179–180)