April 11th, 2020

Черное солнце коронавируса

Юрий РАЗИНОВ *

Лишь в своей границе и благодаря своей границе, нечто есть то, что оно есть.
Георг Гегель

Клетка пошла искать птицу.
Франц Кафка

Эпоха ускоренной глобализации вошла в стадию завершения, что, разумеется, не отменяет самого процесса, ибо альтернативы глобальному порядку не существует, так как мир уже достаточно интегрирован и глубоко вовлечен в структуру глобального разделения труда. По этой причине дилемма регионализация vs. глобализация является исторически ложной, и речь следует вести о том, что мир вступил в фазу конкуренции глобальных проектов, в которые уже включились Китай и Индия. Не стоит также сбрасывать со счетов и Россию, которая имеет шансы замкнуть на себя пространство Евразии. Это значит, что регионализация является лишь шагом назад по отношению к двум шагам вперед. Иными словами, глобализация в ближайшей перспективе будет осуществляться путем региональной интеграции и формирования новых центров, внутри которых будут выплавляться альтернативные формы планетарного единства.
Коронавирусная инфекция – лишь триггер движения вспять. Она показывает, насколько хрупким является мир без границ и как быстро оживают старые, казалось бы, уже порушенные стены. Паническая самоизоляция стран и их граждан – свидетельство того, что дело не только в вирусе, ибо даже во времена несопоставимого по масштабу буйства «испанки» города и рынки не закрывались. Дело в чем-то глубинном и выходящем на поверхность в виде социального симптома.
Вместе с тем, коронавирус – это венец процесса. Есть что-то зловещее и, вместе с тем, символически безупречное в том, как назван вирус. Его название обусловлено внешним строением вируса, а шиповидные отростки напоминают солнечную корону, что рождает еще одну аллюзию: солнечная корона отчетливо наблюдается лишь в периоды затмения.

[Spoiler (click to open)]

1. Понятие симптома

Для того, чтобы понять, что такое социальный симптом и чем он отличается от симптома в обычном понимании, зададим пару неудобных вопросов.
Спросим, почему гибель «Титаника», унесшая на дно океана около 1 500 пассажиров, стала одним из самых громких событий ХХ века (о нем написаны сотни книг и тысячи статей, сняты десятки художественных и документальных фильмов), а вот о крушении пассажирского парома «Донья Пас» в 1987-м с числом жертв 4 375 человек сегодня мало кто вспомнит? Почему расстрел мусульманскими радикалами редакции Charlie Hebdo в Париже в 2015-м вызвал пиар-акции с хештегом #JesuisCharlie и многотысячные марши с участием высокопоставленных лиц, а расстрел более трех сотен прихожан в Эр-Рауде (Египет) в 2017-м оказался проходной новостью, не прокатившейся даже эхом по московским весям? Наконец, почему тема доцента О. Соколова (убийство с расчлененкой) так быстро сошла на нет, в то время как заурядный инцидент с Pussi riot либеральные СМИ раздули в грандиозный скандал, который мусолили несколько лет?
Ответ в том смысле, что события второго ряда не получили медийного расширения и соответствующей амплификации (усиления), в принципе правильный, но неудовлетворительный, ибо ставит новый вопрос: а почему не получили?
Ответ: потому и не получили, что эти события не достигли уровня социального симптома – уровня наслаждения.
Чтобы эту мысль хоть как-то разъяснить, следует слегка углубиться в теорию.
Что же такое социальный симптом?
В отличие от симптома в обычном смысле, социальный симптом связан со сферой воображаемого. Классическое (медицинское) определение симптома сводится к тому, что это проявление некой скрытой сущности, например, болезни. Но применительно к общественным системам, где связи строятся на символическом и воображаемом уровнях, понятие симптома имеет прямо противоположный смысл: симптом – это отрицание сущности. По определению С. Жижека, симптом есть некий особый элемент, разрушающий свое собственное универсальное основание, «особый вид, разрушающий свой род».
Для нас в этом определении важно то, что в форме симптома общество или индивид сталкиваются со своим имманентным пределом, который как таковой остается неузнанным, а стало быть, отчужденным. Такое незнание – основное условие самолюбования и наслаждения. Вот, попробуйте насладиться в заданных границах: от сих до сих. Мало у кого получится. А если и получится, то это будет свидетельством большой жизненной мудрости.
Говорливый интеллигент потому и получает удовольствие от болтовни, что не чувствует ее пределов = ответственности. А как только этот предел обнаруживается, он осекается и переходит в молчание (если он умный человек) или меняет тему разговора (если он глуп). Таким образом, болтливость имеет дело со своими границами, но не явно, а на уровне симптома, выступающего наружу как желание говорить. Болтун знает свои пределы как то, чего он знать не хочет.
Понятие симптома позволяет понять, почему события второго порядка не получили символической накачки. Они не получили ее потому, что не касались способов функционирования системы, не задевали ее интимное ядро, не ставили под вопрос ее границы. Напротив, события первого порядка стали таковыми именно потому, что в них на бессознательном уровне был затронут внутренний предел – научно-технического прогресса (гибель «Титаника»), свободы слова (погром Сharlie Hebdo), попрания традиционных ценностей (Pussi riot). Симптом говорит нам о границе, которую мы забыли, и поэтому коронавирус – это симптом. Но чего? Воображаемого отсутствия границ.

2. Либеральный консенсус и мир без границ

Чтобы идти дальше, присмотримся к границам.
Всякая граница существует в трех модальностях: полагания, утверждения (обустройства и защиты) и отрицания (нарушения). При этом отношение к границе само становится принципом разграничения. Для одних границы незыблемы и священны, поэтому их защищают и за них проливают кровь. Для других границы подвижны, относительны, условны и легко преодолеваемы актами трансгрессии (лат. «переход»).
Акцент на охранении или на нарушении лежит в основе спора консерватизма и либерализма. Охранение границ – сущностное ядро консерватизма. Расширение границ – idea fix либерализма.
Однако и либерализм нуждается в ограничениях, которые призваны для того, чтобы ограничить само ограничение и таким образом обеспечить свободное перемещение людей, товаров, услуг, информации и культурных артефактов через границы. В идеале «открытое общество» – это общество без границ, пространство неограниченного транзита и сетевой гиперкоммуникации. Это мир «непрерывного интерфейса» субъекта со своими собственными объектами, как выразился Ж. Бодрийяр.
Архитектура такого мира предпослана имманентной логикой развития капитализма, который живет путем расширения рынков = расширения товарной формы и, как следствие, путем слома национальных, культурных, языковых и прочих барьеров и границ. В конце концов, мировые войны, включая «холодную», велись архитекторами глобального миропорядка за так называемый «общий рынок» с консервативными режимами «тоталитарных», или «закрытых», систем.
При этом идеология «открытого общества» на поверку дня сама оказалась не менее тоталитарной и дискриминационной. Если пророк Мухаммед, прочертив пальцем ноги линию на песке, заявил: «Кто не с нами, тот против нас», то новый глобальный господин сделал то же самое: стерев границы традиционных обществ, повторил: «Кто не с нами, тот против нас». Появление термина «государства-изгои» в официальных документах Госдепартамента США – очевидный симптом глубокой трещины в проекте «мира без границ», как и противоречия в самом принципе трансграничности.
С падением «железного занавеса» глобальный мир стал стремительно расширяться. Аксиомой общественного мнения стало (стадное) осуждение традиционалистских «режимов» с последующими военными интервенциями против них. Югославия, Ирак, Ливия, Сирия – «закрытые» консервативные общества открывались, как консервные банки.
Вместе с тем, либеральный консенсус породил иллюзию, будто самое существенное – это способность к неограниченному расширению. Стоит ли удивляться тому, что вслед за падением Берлинской стены «упала» и консервативная Америка, о чем говорил и чего боялся Дж. Буш-старший. Наступило золотое время для трансполитиков, трансгендеров и трансгуманистов, время неограниченного потребления и взбесившегося печатного станка.
Между тем человек является не только нарушителем границ – трансгрессором, агрессором, диверсантом и контрабандистом. Он также является охранником, защитником и пограничником – было бы что охранять и защищать! Как писал Х. Ортега-и-Гассет еще в 1930-м, «сегодняшняя жизнь – это плод междуцарствия, пустота между двумя формациями исторической власти – той, что была, и той, что назревает. Oт тoгo она временна по самой своей сути. Ни мужчины толком не знают, чему им по-настоящему служить, ни женщины – каких мужчин им по-настоящему любить».
Как возможно служение, если его предмет объявлен эффектом тотализирующих дискурсов, основанных на «империализме понятий» и «расизме теорий» (Ж.-Ф. Лиотар)? Как возможна подлинность, если в затеянной постмодернистами «спекулятивной игре» смыслами (еще раз вспомним Charlie Hebdo) потерялась грань между трагическим и комическим измерением жизни?
«Вы играете в жизнь! А те, кто к этому серьезно относятся, с ума сходят, страдают!» – восклицает герой уходящего модерна из фильма К. Серебренникова «Изображая жертву».

3. Казус Трампа

И вот на фоне всеобщей шенгенской расслабленности прилетает нежданчик – «черный лебедь» изоляционизма, сопряженный с эмигрантским кризисом, таможенными войнами, финансовыми дырами и пузырями, «брекзитом» и коронавирусом – буревестником будущих дефолтов.
Казус Трампа заключается в том, что страна, которая в ХХ веке была олицетворением свободного мира и которая приложила огромные старания к падению стен и занавесов, сегодня сама строит стену на границе с Мексикой. Ратовавшая за свободную конкуренцию, беспошлинную торговлю и культурный обмен, она сегодня навязывает всему миру таможенные ограничения и монопольный прейскурант ценностей. Это и понятно: свободный рынок хорош, пока ты на нем хозяин и господин, пока ты пишешь и диктуешь свои правила.
Проводниками этих правил являются глобальные институты и мировые лобби: Всемирный банк, МВФ, ВТО, всевозможные культурные и научные фонды и институты вроде института «Открытое общество», отвечающие за идеологическое переформатирование «закрытых» систем. Но эти правила становятся и угрожающими, как только на шахматной доске (метафора Г. Киссинджера) появляется более сильный игрок.
Поэтому с того момента, как Северная Америка утратила статус основного бенефициара глобализации (ее в этом качестве серьезно потеснил Китай), был запущен сценарий регионализации. В итоге «открытое общество», еще вчера безжалостно вскрывавшее закрытые системы, все больше скатывается в колею протекционизма и изоляционизма. За британским «брекзитом» в действительности маячит американский «экзит». Англо-саксонский лев состарился, ослаб и эскапирует в берлогу. Ему на смену идет молодой огнедышащий дракон, которого чарует образ Великой Орды и который (по этой причине) вынужденно прислушивается к слабым взмахам двуглавого орла.
Между тем Дональд Трамп делает ровно то же, что до этого делали все «закрытые» режимы: от Гитлера и Сталина до Хусейна и Каддафи. Он выстраивает барьеры и пересоздает национальную элиту. Казус Трампа состоит в том, что, вопреки собственному намерению, он становится фигурой консолидации национальных элит в других странах. Именно поэтому Трамп стал если не символом, то маркером консервативной революции и соответствующего тренда на регионализацию политики, экономики, культуры.

4. Новые стены в «мире без границ»

В 2004-м Лёва «Би-2» – автор и солист популярной российской рок-группы – выпустил клип под названием «Прощай, Берлин!». Это была композиция на тему падения Берлинской стены, которая хотя и звучала с ностальгическим оттенком, имела исполненные оптимизма слова: «Море причин; стена рассыплется на части. / Выход один, когда весь мир оглох от счастья. / Прощай, Берлин!»
Причин для оптимизма действительно было море: страны устали жить за «железным занавесом». Но то, что весь мир оглох от счастья, – это было весьма спорно. Просто в то время, когда одни глохли, другие теряли дар речи. Хотя еще в далеком 1985-м представитель старшего поколения рок-музыкантов спел совсем другие слова:
 

Когда умолкнут все песни,

которых я не знаю,

в терпком воздухе крикнет

последний мой бумажный пароход...

Гуд-бай, Америка – о,

где я не был никогда, 

прощай навсегда,

возьми банджо, сыграй мне на прощанье…

Мне стали слишком малы
твои тёртые джинсы,
нас так долго учили
любить твои запретные плоды.
И. Кормильцев. Последнее письмо

Прошло тридцать пять лет. Многие песни умолкли. Больные нарциссизмом Америка и Британия сказали «Гуд-бай!», а континентальная Европа ощутила себя жертвой нарциссического абьюза. Разразился эмигрантский кризис. На границах Евросоюза стали возводиться стены.
В этом контексте в 2015-м вышел примечательный фильм ирландского кинорежиссера Тадга О’Салливана «Великая стена», в котором весьма осторожно, эзоповым языком, были поставлены неудобные вопросы – те опасные «может быть», о которых говорил Ницше. Снятый в горячей фазе миграционного кризиса, фильм представляет собой монтаж документальных кадров из жизни беженцев в приграничных лагерях, штурмующих полицейские кордоны и обживающих окраины европейских городов. На этот видеоряд наложены обширные выдержки из притчи Ф. Кафки «Как строилась Китайская стена». Благодаря такому двойному монтажу возникает синергетический эффект, когда поток образов благодаря тексту собирается в смысловое единство, а текст, в свою очередь, усиливается системой образов.
Притча повествует о строительстве Великой стены. Повествование ведется от лица китайского рабочего. В центре рассказа – хитрый план верховного руководства, который заключается в том, что стена строится участками, идущими навстречу друг другу. В силу данной строительной стратагемы в местах встречи возникают швы, а по слухам, еще и пробелы. По этому поводу китайский рабочий резонно замечает: «Но может ли служить защитой стена, отдельные части которой не соединены между собой? Нет, такая стена не только не может служить защитой, она сама находится в постоянной опасности». Но тогда возникает вопрос: зачем ее вообще строят?
Кружа вокруг этих вопросов, повествующий, Кафка, О’Салливан, а вместе с ними и проницательный зритель наталкиваются на ряд опасных «может быть». А может быть, стена для того и строилась, чтобы пропускать? Уж не в этом ли состоит хитрый план? Если стена – всего лишь метафора, то что является пробелами в этой стене? Кто и для чего эти пробелы предусмотрел? Да и кто, собственно говоря, планировщик? Кто и для чего сформировал и перенаправил в Европу потоки беженцев? Благодаря каким идеологическим установкам эти границы оказались открытыми?
Для Кафки, разумеется, вопрос «кто?» не имеет смысла, т. к. Кафка мыслил и чувствовал категориями структуры, а не субъекта. Адепты либеральной экономики также уходят от прямого ответа на этот вопрос, говоря о «невидимой руке рынка». Его избегает и автор фильма О’Салливан, поскольку находится в тесных узах либерального консенсуса. Ему трудно напрямую сказать, что архитекторами эмигрантского кризиса являются транснациональные корпорации, которые сломали традиционалистские режимы Африки и Ближнего Востока и с помощью управляемых ими политиков организовали поток беженцев. Дестабилизация внешнего контура как форма контроля. Режиссеру так же трудно выговорить «нерукопожатные» слова о том, что бреши в границах – это основные идеологемы «открытого общества» (как всё же красиво К. Поппер причесал идею свободного рынка!): права человека, свобода слова, толерантность, мультикультурализм... Именно в эти щели хлынул поток эмигрантов, и в кульминации фильма О’Салливана показано, как (лево-консервативные) демонстранты требуют закрытия границ, а (праволиберальные) хранители порядка обеспечивают их пропускную способность.
Итак, не вдаваясь в разбор всех возможных «может быть», выделю лишь одно важное звено в повествовании Кафки. Сравнивая строительство двух похожих по размаху объектов – Вавилонской башни и Китайской стены и затронув вопрос о причине крушения первой, повествующий приходит к выводу: «Лишь Великая стена впервые в истории человечества явится прочным фундаментом для новой Вавилонской башни. Итак, сначала стена, затем башня».
К этому тезису можно свести и скрытое послание О’Салливана. Ускоренная глобализация и упоение безграничностью для одних обернулись проблемами для других. Трансграничный мир оказался уязвимым, как «Титаник», у которого лопнули внутренние перегородки. Высокий уровень разделения труда и международная кооперация имеют свои преимущества и свои недостатки. Они сильно зависят от случайных факторов. Стоит ли радоваться такому разделению, если в результате ты не способен приготовить еду, полагаясь на кафе, рестораны или разносчиков фастфуда, если ты не можешь сам починить розетку в доме или прочистить сантехнический слив? Стоит ли перекладывать груз воспитания детей на школу, центры досуга, нянь, гувернанток и репетиторов? Человек ведь – полифункциональное неодномерное существо. Он многое может и должен делать сам. Один мой приятель недавно поразил меня тем, что, много лет катаясь на велосипеде, не имеет насоса. На мой вопрос «Как же ты накачивал шины?» он без тени смущения ответил: «В шиномонтажном салоне».
К чему я это?
К тому, что в обществе высокой интеграции человек привязан тысячами нитей к тому, чем он сам по себе не является. И когда эти нити рвутся, он оказывается в положении социального инвалида. Грядущий мировой кризис, одним из всадников которого является коронавирус, приведет к обрубанию многих связей, которые на поверку времени окажутся лишними.
Оглохший от счастья мир начнет заново ощупывать сущностные границы, чтобы строить новый миропорядок на их основе.

* Доктор философских наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 9 апреля 2020 года, № 6–7 (179–180)

Под знаком Шостаковича

2021 год – особенный в жизни самарской композиторской организации: 80 лет назад, в 1941-м, в Куйбышеве, «запасной столице» Союза ССР, по инициативе Дмитрия Шостаковича был создан Куйбышевский союз советских композиторов. Об этом мы и решили поговорить с народным артистом России Марком ЛЕВЯНТОМ, председателем Самарской организации и заместителем председателя Союза композиторов России.

[Spoiler (click to open)]

Марк Григорьевич, что нас ждет в преддверии большого композиторского юбилея?
– Подготовка уже началась. 80-летие Союза связано с именем Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, и следующий год ознаменован еще одной круглой датой – 115 лет со дня рождения композитора, значительный эпизод творческой жизни которого связан с нашим городом. И это не только Седьмая «Ленинградская» симфония – сюиты, сонаты. В Куйбышеве он начинает сочинять оперу «Игроки» на текст гоголевской комедии, цикл песен «Из еврейской народной поэзии», возвращается к работе над оркестровкой оперы М. Мусоргского «Борис Годунов».
Потому одним из главных событий юбилея должен стать Международный фестиваль искусств имени Шостаковича. Сама история подталкивает нас к этому. К 100-летию Шостаковича одна из улиц в центре города стала носить имя композитора, до этого на доме, в котором он жил во время эвакуации, появилась мемориальная табличка, в прошлом году на площади Куйбышева установлен памятник Дмитрию Дмитриевичу. А теперь и фестиваль.
Многожанровый фестиваль адресует нас к удивительному разнообразию творчества композитора: Шостакович – автор симфоний, квартетов, инструментальных ансамблей, фортепианных сочинений, ораторий, романсов, опер, балетов, музыки к театральным спектаклям, кинофильмам, цирковым ревю…
Обширная общественная деятельность крепко связала Дмитрия Дмитриевича с представителями практически всех искусств. И самарский фестиваль, который мы планируем провести в 21-м году, а если удастся, то и в 20-м, должен стать встречей искусств, ориентироваться на разные слои культуры, включиться в актуальный диалог эпох.
Подчеркну, что в проекте наш фестиваль – это фестиваль искусств, а не только музыкальный; и фестиваль не только музыки Шостаковича, но и его предшественников, современников. В программе должны прозвучать сочинения, возникшие «под знаком Шостаковича», в том числе и авторов XXI века. Шостакович вошел в историю как новатор, поэтому значительное место на фестивале должны занимать явления современного искусства в разных жанрах и направлениях творчества. Это особенно важно для нашего общекультурного развития.

Но речь идет о «многожанровом» фестивале?
– Да, и мы не собираемся ограничиваться исключительно концертными программами. В планах – показы оперных, балетных и драматических спектаклей, фильмов, заслуживающих внимания и интереса зрителей и слушателей. Также состоятся научные конференции, круглые столы, творческие встречи, мастер-классы.
Кстати, мы начали подготовку к выпуску книги об истории самарской композиторской организации со всеми апокрифами: ведь не только ХХ веком эта история ограничивается. К ее подготовке планируем привлечь всех действующих самарских музыковедов, специалистов по истории родного края.

Вы так красочно описываете грандиозные планы, что невольно напрашивается вопрос: а как всю эту махину сдвинуть с места без административной составляющей?
– Мы рады, что необходимость проведения фестиваля искусств имени Шостаковича разделяют губернатор, министр культуры и глава Самары. Именно большой фестиваль искусств важен для города и региона в интересах позиционирования их в российском и мировом культурных пространствах.
Формируя концепцию будущего фестиваля, я для себя отметил, с какой заинтересованностью включились министр культуры области Б. А. Илларионов и руководитель департамента культуры и молодежной политики администрации Самары Т. В. Шестопалова. Мы рассчитываем на их всестороннюю поддержку. Без нее, безусловно, не обойтись, как и без поддержки коллег из других творческих союзов.

Дай Б-г, чтобы ваши планы реализовались.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 9 апреля 2020 года, № 6–7 (179–180)