March 18th, 2020

«…И стон стоит вдоль всей Земли: Мой милый, что тебе я сделала?»

Галина ТОРУНОВА *
Фото Владимира СУХОВА

Название рецензии взято, как ты понимаешь, дорогой читатель, из Марины Цветаевой. И, как ты понимаешь, не случайно. Довольно скоро после начала спектакля у меня внутри зазвучали стихи великой мученицы любви Марины. То есть для меня она стала даже важнее в плане объяснения того, что происходит на сцене, чем Еврипид и Ануй.

[Spoiler (click to open)]

Миф о Медее, пожалуй, самый трагичный и уж точно самый кровавый из всех древнегреческих мифов. Не случайно Еврипид был освистан после премьеры своей трагедии, но позже она стала почему-то очень популярной. И, уж конечно, это самый непонятный, непривычный, неприемлемый для нас, людей, рожденных через две с половиной тысячи лет после первого представления трагедии на афинской орхестре (так называлась тогда сценическая площадка), сюжет. Даже посочувствовать Медее, не то чтобы понять и простить ее, зарезавшую своих детей, дабы отомстить изменившему мужу, сегодня невозможно по всем понятиям.
Нам действительно невозможно понять и представить, что происходило с героями Еврипида в той системе ценностей, которыми руководились древние греки тогда и раньше, так как время происхождения мифа невозможно вычислить. Насколько я понимаю, здесь речь идет о жизни после смерти, а не о любви и страсти. По древнегреческому разумению, смертный, спускаясь в подземное царство Аида (Плутона), может рассчитывать на достойное существование, только если будет пристойно похоронен родственниками. Об этом подробно рассказывается в мифе об Антигоне. Убивая невесту и детей Ясона, Медея лишает его покоя в потустороннем царстве так же, как он лишает ее покоя и, собственно, жизни в этом мире.
В трагедии Еврипида любовь-страсть Ясона и Медеи почти не играет серьезной роли. Отношение греков к любви как к болезни, но не как к прекрасному чувству, возвышающему человека, достаточно внятно описано самими греками. И только намек, сделанный Еврипидом на некие чувства между Медеей и Ясоном, между мужчиной и женщиной, а не просто между мужем и женой, стал причиной полного провала трагедии в древних Афинах примерно в 431 году до нашей эры.
А в трагедии Жана Ануя, написанной в 1946 году (меньше года, как закончилась Война), всё построено на любви-страсти – борьбе мужчины и женщины, от которой уставший Ясон решил освободиться. Но для Медеи эта свобода смертельна. Фабула как бы одна, но сюжеты очень разнятся. Постановочная группа академического театра драмы, и в первую очередь режиссер и автор сценической версии Миша Лебедев, попыталась соединить эти неуютные сюжеты. И ей это, в основном, удалось.
На пустой площадке, затянутой красным ковром, резко поднятой градусов на 60–70 в арьерсцене, то есть у задней стены, действуют всего четыре актера. Медея (Марина Жукова) и Ясон (Алексей Егоршин) одеты в черное, Ясон предстает перед нами с обнаженным торсом, он молод и хорош собой, в отличие от персонажей обеих трагедий, как его описывают и Еврипид, и Ануй.
Креуза (Виолетта Шулакова) блистает в сливочно-золотом. Кстати сказать, Креуза (царевна, в которую влюбился Ясон) выведена на сцену впервые, ни у Еврипида, ни у Ануя ее нет. Есть еще странный персонаж – Хор, его играет Джамиля Билялова, она тоже в черном, с забеленными лицом и волосами.
Сцены взаимодействия Медеи и Хора идут, как правило, по тексту Еврипида, хотя иногда Джамиля исполняет функции ануевских второстепенных персонажей. Виолетта Шулакова периодически выходит из роли и сопровождает особенно напряженные моменты выяснения отношений Медеи и Ясона живым пением. Происходит это в темноте. Текста у Креузы практически нет, она иногда ласкается к Ясону, как бы заявляя свое господство над ним.
Вообще, спектакль достаточно темный и тягуче мрачный в звуковом отношении, но это создает точную атмосферу трагических коллизий. Споры главных героев идут, в основном, по тексту Ануя. Впрочем, текст играет в спектакле почти служебную роль. Всё главное передается пластикой, соавтором режиссера здесь выступил Павел Самохвалов, хорошо известный любителям театра по участию во многих спектаклях СамАрта.
Актеры выполняют пластическую партитуру четко и выразительно. Есть несколько очень точных мизансцен, не требующих разъяснения текстом. В самом начале появившиеся сверху, как бы возникшие из ничего Ясон и Медея скрепляют свою неразрывность черной лентой, которой они перевязывают руки. В конце Медея распускает этот креп. Креуза выпадает из-за высокого края пандуса и лениво, эротично-призывно раскладывает свое молодое, прекрасное тело на покатой плоскости. Оттуда, из-за высокого края этого пандуса, периодически выползает или выскакивает Хор. Туда на высокий край пандуса уходит Медея в конце, садится, сжимая край руками, и из-под ладоней по красному откосу стекают две блестящие струи. И мы понимаем, что это – кровь ее малюток.
Наиболее точно владеет пластикой, по-моему, Билялова. Она то укоряет, то утешает, то предупреждает, то умоляет Медею, и каждый раз тело актрисы приобретает разное качество, оно то жестко вытянутое, то крадущееся – согнутое, даже согбенное; руки то мягко гладят плечи Медеи, то вскидываются в отчаянии.
Наиболее тяжелое положение у Марины Жуковой, не покидающей сцену все полтора часа и несущей основной накал страстей. Она не кричит, не ломает руки, не бьется в истерике. Она должна сыграть процесс принятия страшного несчастья и не менее страшного решения, находясь почти всегда в центре площадки, практически рядом с нами. Только иногда ей удается приникнуть к Ясону в попытке его вернуть, тогда она может последовать за ним туда, на пандус.
Вот так и снуют актеры вверх-вниз по этой покатой плоскости. Вообще у режиссера заметна склонность к использованию подобных конструкций для построения мизансцен: мы это заметили еще в спектакле «Роковая ошибка». Но, надо признаться, в этом спектакле крутой пандус оказался весьма уместным: он дал возможность актерам, несмотря на сложность передвижения по нему (а может быть, благодаря этой сложности), обогатить выразительную природу пластического рисунка.
И вот что мне представляется важным: спектакль поставлен в непривычной для нашего академического театра драмы стилистике. Зритель, привыкший к ясному изложению фабулы, может не принять его. К сожалению, даже на премьере в малом зале не было аншлага. Поэтому позволю себе дать будущему зрителю совет: прочитайте миф о Медее и Ясоне, о походе аргонавтов за золотым руном хотя бы в кратком изложении Куна, чтобы освободиться от непонятных непосвященным сюжетных ходов. Не читайте изложение фабулы в программке, там это написано как-то невнятно. Но спектакль посмотрите – это интересно, хотя бы из любопытства. Мы можем, что называется, отнести его к мейнстриму. Конечно, там, в столицах, такого типа спектакли – не новость уже давно, однако у нас в Самаре явлений такого порядка пока еще не так много.

Самарский академический театр драмы имени М. Горького
Медея
Пластический спектакль по одноименным произведениям Еврипида и Жана Ануя
Постановка и сценическая версия Миши Лебедева
Хореография Павла Самохвалова
Сценография и костюмы Натальи Черновой
Композитор – Степан Андреев
Художник по свету – Иван Голев

* Театровед, кандидат филологических наук, член Союза театральных деятелей РФ и Союза журналистов РФ.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 12 марта 2020 года, № 5 (178)